Позвони мне, когда упадёт солнце

Минхо не помнит, когда последний раз улыбка ютилась на его губах дольше пары минут. Сегодня, очевидно, был поставлен рекорд. Эта мысль вселяет небольшое волнение в область солнечного сплетения и некотролируемые нотки беспричинного страха. Хотя, возможно, у этого страха всё же есть причины. Например, что Хван к окончанию вечера нацепит привычную маску придурка и сотрёт любое хорошее впечатление о себе. А стирать есть что. Время, проведённое у жаркого костра под хороводами звёзд. Отчаянно тёплое и значимое для Минхо. За долгие годы он впервые чувствует себя так спокойно и комфортно. Несмотря на то что человек, теребящий длинными пальцами пушистую ткань пледа, укрывающего плечи Ли, был прямой противоположностью этих слов. До ужаса противоречивый и сложный, но сумевший ввести уют и позабытую радость внутрь выгоревшего от боли сердца. Его хочется обнимать. Очень крепко и долго, до хруста в пальцах и вывернутых ребрах. Его хочется. Но не телом, а пьяной от чувств душой. Хёнджин не нарушает границ, согревая чужой бок теплом собственного и разглядывая бездонное небо, хотя до маниакальной зависимости желает всматриваться в бездну перед собой из горького шоколада и янтарных созвездий. Дурацкие мысли, вроде — положить голову на чужое плечо, навязчиво кружатся внутри черепной коробки. Их приходится разгонять каждую чёртову секунду. Он понимает, что переступил черту, заставив Минхо злиться и ненавидеть себя из-за жалкой мести. Поэтому даже не рассчитывает на что-то большее, чем компания Ли под прохладным октябрьским ветром, гаснущем о тепло огня и их тел. — Ты говорил, что увлекался астрологией. — Минхо курсирует взглядом по бескрайнему небу, пока тихий, чуть хриплый голос мягко касается слуха Хёнджина. Его всегда приятно слушать. — Можешь рассказать что-нибудь? — Ты ведь сказал, что все это — хрень. — Склоняет голову и выглядывает из-под мягких волн тёмного бархата волос. До обессиленной нежности прекрасен. Ли физически больно оторвать взгляд. — Просто небо очень красивое, и мне хотелось бы знать какие-нибудь его тайны. Но о небе ли была речь? — Видишь вон то созвездие? Напоминающее параболу с висилицей на одном конце. Это созвездие Дракона. — У тебя любопытные описания. — Минхо хмыкает, но выцепляет среди плеяды звёзд те, о которых ведётся речь. — Никогда не берись за научные справочники. — Ты будешь слушать или докапываться до моей романтичной натуры? — Изгибает бровь, но в уголках губ застывает лёгкая полуулыбка. — Я расскажу тебе одну легенду, связанную с ним. — Она про висельника-математика? — Она про парня, бросившего доставучего кота в пледике в костёр, чтобы из его яиц выпорхнули драконы, как у Дейенерис Таргариен. — Кто-то явно пересмотрел сериалов. — Минхо не испытывает привычного раздражения, что в компании Хвана уже кажется чем-то за гранью фантастики. С ним по-родному приятно. И тепло. Оно пробирается на кожу и под неё, проскальзывая в обледеневшую душу, растапливает и погружает в сладкую негу. — Давным-давно в далёких краях обитали прекраснейшие из созданий — мудрые, красивые и благородные драконы. Когда кто-то из них воспарял, казалось, будто звезда возвращается на небосклон. Изумрудные леса гор были их обителью, а реки — источником жизненной силы. Они играли в солнечных лучах и пели в лунном сиянии, а каждый, кому доводилось услышать, становился одним из них, обретая целую вечность во взмахе чешуйчатых крыльев, переливающих огнём. Песню эту мог услышать лишь тот, кто был сердцем чист и духом. Минхо завороженно впитывает каждое слово, слетающее с пухлых губ, и откладывает глубоко в сердце. Погрузившись в собственный рассказ и утратив всю саркастичность и несерьёзность, Хёнджин выглядит до беспамятства очаровывающе. — Но как-то раз через этот край лежал путь рыцаря с его оруженосцем. Завидев двух невероятных созданий, парящих среди солнечного света, ослепленный гордыней, он натянул тетиву и пронзил сердце одного из них. Другой дракон нежно подхватил падающего и уложил на мягкий ковёр из полевых цветов, ставших тому могилой. В расколотой душе воспылала жгучая ненависть. Он издал рёв, в котором излил всю свою боль, ярость и утраченную любовь, от чего задрожали сами горы. В его глазах пылали гнев и скорбь. Распахнув своих бескрайние крылья, он устремился к тучам и молнией ударил рыцаря. Тот пал, но оруженосец сбежал. А боль дракона от потери любимого... На этом предложении голос Хёнджина срывается, но он выдыхает и продолжает, переводя взгляд на переливающееся небо. Минхо не может не обратить внимание на окончание, которое тот добавляет неосознанно или же целенаправленно. Любимого. — Эта боль была невыносимой. Он встал над его телом и замер камнем, навечно окутав крыльями свою бездыханную любовь. С тех пор нарекли этот камень Одинокой горой. Оруженосец привёл в это место других рыцарей, и стали они выслеживать благородных существ. Был созван большой совет крылатого народа, и старейший из них молвил при луне: «Мы пришли сюда показать людям, в чём истина жизни и доказать силу своей любви, но люди закрыли свои сердца перед нами, они закрыли свои сердца перед святейшим из чувств, и да будет так, как желают властелины своей судьбы, мы уходим». Они взлетели на небо, спели свою последнюю песнь и превратились в звезды, ставшие в последствии созвездием Дракона. Минхо внимательно всматривается в лицо перед собой и как на ладони видит ту самую боль, о которой гласит легенда. Эта боль терпкая, густая и всеобъемлющая. Будь возможность, она бы затопила и небо, и звезды, и весь чёртов мир. Хван блестяще умеет хранить всё внутри безрассудного сердца, но все же делится с Ли. Пусть и прячет истину за мифом. Пусть широко улыбается после последнего предложения, напоминая, что в полном порядке. Минхо прекрасно понимает, что это далеко не так. Хёнджин знает о потерях не только из древних историй, передающихся из уст в уста. Он пропустил эту стрелу через собственное сердце и, кажется, до сих пор не сумел вытащить, не позволяя шрамам затянуться. Ли видит багряные разводы на обманчиво-каменном сердце, сотканном из одиночества и боли. И до саднящего отчаяния желает превратить его в цветущий ковёр из полевых цветов. — Потрясающе красивая легенда. — Выпывает пальцы из пушистого пледа и проскальзывает теплом по чужим холодным фалангам, отдавая безвозмездно. — Спасибо. Хёнджин удивлённо смотрит на ладонь, прячущую его от октябрьской стужи, и поднимает взгляд к глазам Минхо, смотрящим до непривычного мягко. Он не должен, но продолжает согревать после всего, что Хван успел натворить за период их знакомства. Очередное доказательство, что Ли для него — слишком. Слишком хороший. Слишком тёплый. Слишком родной. Это вынуждает задыхаться. От извороченных чувств, из которых проглядывает что-то склеенное и живое. Слишком живое. Минхо единственным, с кем это ощущение возникает. И единственным, кто никогда не заставляет его гаснуть и погружаться на дно. С плутоватой кошачьей улыбкой и мягкими пальцами лишь подливает в него масло, протягивая ладонь, которую тот может с лёгкостью оттолкнуть, что и делает всегда с превеликим удовольствием. Чтобы потом ещё сильнее пропитываться чувством вины за то, что не способен впустить в заброшенные руины своей души. Минхо не хочется ломать, как всё остальное вокруг. Хёнджин готов разрушить до атомов абсолютно всё на своём пути, лишь бы оставить каштановые водопады мягких волос, коньячно-шоколадные глаза и маленькую родинку на крыле носа, которую хочется целовать. Его всего хочется целовать. Пока не сотрутся губы и не отключится сердце от дефицита кислорода. Пока не отнимутся лёгкие и кровь не вскипит внутри вен. Его так до одури хочется впитать под кожу с тем самым спасительным теплом и искренностью. Минхо единственным, кому верится. И единственным, кто верит ему. Верит, что с хорошим внутри ещё не всё кончено, и тлеет надежда, что тот предпочтет круговороту боли и мести свою израненную душу. Даже с учётом того, что Хёнджин совершенно не заслуживает этого доверия и каждый раз его растаптывает. — Рад, что тебе она понравилась. Он переворачивает ладонь, переплетая их пальцы, и погружает кисть Минхо в рукав собственной кофты, чтобы согреть. — Без дурашлепства и невтемных шуточек твоя речь даже может очаровывать. Ли удивлённо опускает взгляд на их руки, но не вытаскивает запястье, запечатлевая на подушечках нежность и лёгкий цветочный аромат. Помимо кофе и вишни запах Хёнджина всегда окутывает нотками свежести, прекрасных роз и мускуса. Дыхание сводит желанием чувствовать его всюду и видеть, как эти цветы распускаются на внутренней стороне рёбер. Глупое сердце Минхо стремится ухаживать за ними, не позволяя мёрзнуть в холоде этого мира. Как и за одинокими бабочками, приносящими на крыльях солнечный свет и разгоняющими бушующий мрак. Да, Минхо ненавидит бабочек, но любит тёплый мед, разливающийся внутри горько-кофейной радужки, когда те оживают в окоченевшей душе. — Да, я тот ещё чародей. — Сжимает пальцы крепче под очередное закатывание чужих глаз. — Не надо вот этого вот. Продолжай хвалить меня. — Значит, всё было организованно исключительно для потехи твоего эго? — А ты думал, что я тебе приятно сделать хотел? — улыбается уголком губ, но в глазах по-прежнему искрится серьёзность. — Наивный котёнок. — Почему ты называешь меня так? — Минхо не обращает внимания на сарказм, прекрасно считывая истину с хрустальный радужки. — Потому что ты котёнок. — Не вносит ясности и улыбается так очаровательно, что у Ли захватывает дыхание. — Капризный, своевольный, порой выпускающий коготки, но до невозможности тёплый и мечтающий о тепле. Ты можешь пытаться скрыть это, но я вижу насквозь твоё желание обрести наконец своё место, свой дом. Тёплый дом. — Плотнее кутает чужую ладонь в свою толстовку. — Ты ведь ничего обо мне не знаешь. — Ли сглатывает ком в горле вместе с ложью на языке. — Не ты один всё замечаешь, Минхо. Я вижу в тебе страх быть брошеным и покинутым, который ты никогда никому не показываешь. Но я вижу. Потому что он внутри твоего сердца, которое ты против воли открываешь мне. И можешь считать, что закрылся на тысячу замков, но все они ржавеют и рассыпаются, позволяя увидеть правду. Ты — теплолапый котёнок, которому необходим уют и чьи-то надёжные руки. Слова пробираются по телу и обнимают горло цепкой хваткой. Глаза наполняются влагой, и Минхо хочется крепко зажмуриться, лишь бы не видеть во взгляде напротив столько убивающего понимания. — Но ты ошибаешься, полагая, что эта надёжность заключается во мне. Я не сумею тебя защитить, Минхо. В особенности от боли, которую причиняю сам. Я никого не могу защитить. Никого. Даже себя. Не говоря уже о доверчивом котёнке за маской познавшего жизнь дикого тигра. Понимаешь? — Зачем ты всё это говоришь? — Минхо заставляет себя не отводить взгляд. Ранит на все двести. — Это лишь твои предположения, которые ничего общего не имеют с истиной. — Тогда почему ты здесь? — Опускает другую ладонь на подбородок Минхо, мягко оглаживая щеку большим пальцем. — Скажешь, что лишь из интереса насчёт подарка — соврешь. — Совру, — соглашается. — Но и мне не нужна твоя защита, Хёнджин. Я в состоянии защитить себя сам. — Мгновение молчит, разглядывая мягкие черты в сияющем лунном свете и пляшущих языках костра. — И тебя. — Меня? — искренне удивляется, хлопая ресницами и чуть отстраняясь. — И от чего же мне, по-твоему, нужна защита? — Усмехается. — От тебя самого. Глотает слова о том, что сказанное Ли — чистой воды абсурд. Давится ими и молчит. Смотрит потеряно и до пули в висок поломанно. А точно ли Минхо тот самый котёнок? Два затопленных болью и горечью берега, без возможности коснуться друг друга цветущими полями из ромашек и незабудок. Или же безжизненные пустоши? — Я отвезу тебя домой. Хван отпускает руку, пряча взгляд, в котором изливается слишком много хрипящей боли. Становится на тысячу градусов холоднее. Пальцы Минхо замерзают в то же мгновенние, прокладывая лёд к отогревшемуся ненадолго сердцу. — Хёнджин, — перехватывает его руку и закусывает щеку изнутри. — В любом случае спасибо. За подарки, за легенду и за подаренное тепло. Что бы ты не думал о себе, это не изменит моего отношения. — А должно. Позже поймёшь, что я пытался тебя уберечь. Весь путь до квартиры Ли они едут молча, погруженные в собственные размышления. Голова Минхо полностью забита вальсирующими мыслями, безнаказанно разгуливающими по сердцу чувствами и древними легендами, за которыми скрывается нечто больше, чем просто красивая история одного из миллиардов созвездий. Мысли Хёнджина же заняты тёплыми кошачьими лапами, светлой-искренней улыбкой, прячущейся в пушистом пледе, и болезненной правдой, которую он не способен принять. Ему нужно спасение от себя. От саморазрушения. От боли. Боли. Чёртовой боли. Бесконечной. Неотступающей. Найдёт ли он это спасение?

***

— Не могу поверить, что ты будешь курировать моё дело. Я закатаю Чимина в его любимые токпокки. — Минхо устало потирает переносицу, разглядывая свое прошлое, сидящее напротив и лениво попивающее крепкий кофе. Захлебнись, пожалуйста. — Ты ведь сам говорил, что тебе нужны ресурсы. Перед тобой главный из них. Я стою тысячи таких, какими утрамбован ваш штаб. А может и больше. — О, так у тебя всё же есть цена? Так давай я заплачу, и ты уберешься. — Раздражение смешивается с безысходностью. Ему хватало Чонгука, потихоньку отклевывающего нервы. Чонин же за раз отгрызал от них огромный кусок. — Думал, что мы взрослые люди, и можем оставить прошлое в прошлом. — Ян крутит кружку в руках и улыбается, оголяя очаровательнейшие ямочки на чуть подзагоревших щеках. — Я оставил прошлое в прошлом, но оно посчитало ахуенной идеей — навестить меня. — Хочется вылететь в окно или вытолкнуть от туда мужчину, не считающего чем-то предосудительным сидеть в его кабинете и напоминать о времени, которое дьявольски хотелось вычеркнуть. — Когда закончишь меня ненавидеть, можем перейти к делу? — Думаешь закончу? Моя ненависть неиссякаема. — Отодвигает тарелку с конфетками, к которым уже тянутся длинные пальцы. — Это для напарников, не изменяющих своим вторым половинкам. Ты в пролёте. — Мы не будем говорить об этом, Минхо. — Разумеется. Ни тогда, ни сейчас. Но я не стану доверять дело человеку, к которому не питаю ни капли этого самого доверия. — Придётся. — Пошёл к чёрту. Сегодня же обсужу с Чимином твою отставку. — Поднимается, чтобы покинуть участок, но его останавливают чужие пальцы, плотно обхватывающие запястье. — Убери, если не хочешь обнаружить её у себя же в заднице. Считаю до трех. — Минхо... — Я не шучу. У-бе-ри, — чеканит, внутренне расслабляясь, когда оказывается вне плена чужих рук. — Ещё раз ко мне прикоснешься, будешь собирать себя по всему участку. И уходит. Вновь сбегает от прошлого, которое всегда настигает.

***

— Ты правда хочешь, чтобы я поехал с тобой? — В глазах Хонджуна недоумение и маленькая искорка отчаянной надежды. — Кто ты и что ты сделал с моим братом? — Считаю до трех. Один... — Понял-понял! Конечно же я с тобой! — Не позволяет продолжить отсчёт и резво прыгает на пассажирское сидение. — Ого, это плед? Печка не работает что ли? Хёнджин мысленно бьёт себя по лбу за невнимательность и забывчивость, когда Джун вытаскивает из-под сидения розовый плед, которым всю дорогу укрывался Минхо. — Ага, перебои были. — Он пахнет дымом, — близнец утыкается носом в мягкий плюш и переводит на Хёнджина недоуменный взгляд. — На это мне ответить нечего. — Ты сжёг барби и украл его? Других объяснений расцветке и ароматам я не вижу, — усмехается, забрасывая находку на заднее сидение. — Оставляю место для полёта твоей фантазии. — Почему ты решил взять меня с собой? — Хонджун до сих пор в лёгком состоянии шока и эйфории. — Я не ездил с тобой на занятия уже несколько лет. Я, мягко говоря, в ахуе. То есть сражён. — Чем больше ты болтаешь, тем сильнее я жалею, что позволил. — Стучит пальцами по рулю, хотя на самом деле понимает удивление брата. — Просто когда-то это было нашей традицией. Ты брал меня с собой на тренировки, а затем мы вместе ходили в кафе или кино. Я... — от волнения голос чуть сбивается. — Я безумно скучал все эти годы. «Я тоже... очень скучал», — мысль так и остается неозвученной. — Я не видел, как ты танцуешь столько времени, уверен, ты очень прокачал свои навыки. — Улыбается и внимательно разглядывает профиль перед собой. — Буду рад понаблюдать. — Ты будешь снимать. — Я? — Давится воздухом и оборачивается всем корпусом. — Ты доверишь это мне? — Я вроде понятно изъснился. — Да, но... Вау, тебя точно подменили! — Смеётся, от чего глаза приобретают форму полумесяца, а на щеке появляется маленькая ямочка. — Ты надышался дымом? Не отвечай! Я в любом случае в восторге от перспективы. — Я хочу отправить выступление на смотр талантов. За победу внушительный приз. — Волнение проскальзывает под кожу. — Я обязан победить. — Денежный? — Хонджун хмурится. — Зачем тебе деньги, Хёнджин? — Они нужны всем, разве нет? — Да, но не тогда, когда твой отец может купить всё это шоу целиком. Я не понимаю. — И не поймёшь. Просто сделай это для меня, ладно? — Смотрит пристально, дожидаясь, пока брат осторожно кивнет. Да, их отец запросто может купить всё, что угодно, но никогда не сможет заполучить таким образом любовь сына, разбитую на мелкие осколки и похороненную заживо рядом с погаснувшим солнцем.

***

— Чонгук, ты ебанько? Скажи честно. Хотя нет, не говори. Ты ебанько! — Минхо возводит глаза к потолку. — Как можно было упустить из-под носа человека, которого ты едва не прикончил, и который видел твою тупую рожу? Как?! — Твою тупую рожу он, возможно, тоже видел, — напоминает, как будто от этого легче. — Исключено, — не слишком уверенно. — Я убеждён в этом. — Так же, как в том, что запер сраную дверь? И что ты с ним делал эти дни? Хотя лучше мне не знать. Ты тот ещё больной ублюдок. — Я тебя сейчас за дверь выставлю. — Чон опускается у кресло и оттягивает пальцами спутанные волосы, всё ещё влажные после душа. — И где нам теперь его искать? Он ведь мог видеть тебя со мной на гонках! А это означает, что вся моя операция по внедрению в школьную тусовку пошла по одному месту. Тому самому, что у тебя вместо мозга, блять. — Я сообщил тебе не ради оскорблений. — А чтобы что? Чтобы я пожалел тебя? Так мне не жаль! Если Тэхен придёт с этим в полицию или, что ещё хуже, к директору, как думаешь что случится дальше? Правильно, мы никогда не найдём того, что толкает школьникам дурь, от которой те, как правило, дохнут. Чимин делился с тобой статистикой? Эта синтетическая дрянь действует на все отделы головного мозга и постепенно убивает каждого второго, кто решит побаловаться новыми ништячками. Тебе показывали дело, где парень словил такой приход, что зарезал собственную семью, а затем выгорел спустя пару часов после принятия? Ты видел снимки людей, которых он считал самыми родными? Там ни одного живого места. Фарш вместо младшей сестрёнки, матери и отца. И ты, блять, упустил того, кого хоть как-то можно было связать с делом. Блестяще! — Закончил свой гневный монолог? — Вина в глазах Чонгука опаляющая, но Ли плевать. Это ставит под удар всё. — Я ещё придумаю, как тебя унизить, а пока нам нужно найти кудрявое недоразумение. — С чего начнём? — Ты в дом, а я в школу. Минхо искренне надеется, что у них ещё есть шанс не заруинить первое дело в его жизни, от которого зависит так много жизней.

***

— Смотри, вот здесь и здесь зафиксируй, чтобы стабилизировать процесс записи. Я буду двигаться в основном по вот этим трём направлениям, а ты попытайся успевать за мной, хорошо? — Хёнджин показывает брату принцип работы с аппаратурой, ни на секунду не сомневаясь, что тот справится. Даже если не с первого раза. У них полно времени до закрытия, чтобы позже получилось смонтировать что-то стоящее. — Не впервые же, Джинни. Я справлюсь, просто слегка потренеруюсь для начала. Давно не занимался этим, — Хонджун сосредоточенно кивает и встаёт на необходимое место. Они так давно ничего не делали вместе, что он испытывает маленькие нотки тревоги, разбавленные большими мазками радости. Брат впервые за долгое время не находится в отдалении. И речь сейчас не о физической его составляющей, а о душевной. На Хёнджине тёмные брюки и красивая белая рубашка прямиком из средних веков с лёгкой, чуть прозрачной накидкой, струящейся к полу. А вдоль воротника и плеч переливается серебристая вышивка, добавляющая его образу аристократичности и хрупкости. Он напоминает прекрасного принца. Теперь становится очевидным, зачем тот перекрасил ярко-малиновые закаты в бесконечную ночь на волосах. Джун включает камеру и зачарованно наблюдает, как брат медленно подходит к зеркалу, собирая белой атласной лентой тёмные пряди на затылке. Первые аккорды песни Sam Tinnesz — Play With Fire (feat. Yacht Money) разливаются по помещению, отправляя Хёнджина в свой собственный мир, где только он и танцы. Он двигается вслед за музыкой, растворяясь в ней и погружая под кожу каждую ноту, фиксируя и оставляя внутри. Хёнджин расставляет каждый аккорд собственным телом, раскладывая душу по переливу мелодии. Его очарованию могут позавидовать сами звезды. А хрупкая сила заставляет задерживать дыхание, боясь спугнуть момент единения с мощною нежностью, ютившейся в его гибкости и стройности. Он сам становится мелодией. Яркой, всепоглощающей и глубокой. Настолько глубокой, что любой, рискнувший прочувствовать, тонет безвозвратно. Play with fire — полное его олицетворение. Бесконтрольный огонь, с которым решили поиграть, самонадеянно просчитавшись, что тот не спалит всё вокруг до тла. А он может. Каждым своим движением, напоминающий пляшущие языки пламени. Каждым взглядом, в котором проживает свою собственную историю. Историю, которую не всякий вынесет, как и яростный огонь на открытых участках кожи. Бушующий. Дьявольский. Губительный. Хёнджин танцует так, словно это последнее, что может сделать в жизни. Его тело обжигает воздух, а не наоборот. Внутри безумие граничит с нежностью, опаляющая страсть с мягким теплом, а разбитое в клочья сердце с необъятной душой, наполненной невысказанной болью и всё тем же жалящим светом. Нежно-розовый цветок в аккуратных длинных пальцах смотрится гармонично. Падающие при каждом движении лепестки розы становятся той самой данью пожирающему огню, который отнимает нечто важное в попытке утолить голод. Но этого мало. Бесконечно мало. Поэтому Хёнджин предлагает уже себя дьявольскому пламени, которое раскрывает объятия, принимая со всей яростью, страстью и болью, и перекрывает дыхание собственной ладонью, наконец успокаиваясь, насытившись.

***

Минхо тратит два часа на поиски Тэхена, но всё тщетно. Приходится сбрасывать звонки Чонина, каждый раз вздрагивая в надежде, что это Чонгук спешит сообщить, что отыскал кудрявую пропажу. Взгляд по привычке застывает на дисплее, выискивая глазами местоположение Хёнджина в приложении для слежки. Ему необходимо удостовериться, что хотя бы с ним всё в порядке. Почему-то это кажется более важным, чем отыскать Кима. Как же крепко Минхо влип. Рисунок Хвана лежит на рабочем столе пустой квартиры. Браслет Хвана лежит на запястье, прокалывая кожу прохладной металлической поверхностью. Тепло Хвана лежит на его продрогшем сердце. Невесомое и нежное. Такое необходимое, кофейно-вишнёвое на вкус. Скучает. Уже бессовестно скучает, и не может заставить себя не думать о том, что собственное счастье подпитывается этим самым теплом. Парадоксально. Очередной звонок выводит Ли из подвисшего состояния, и он бросает взгляд на дисплей. Лия. — Привет, что-то случилось? Ты что-то обнаружила? — Надеется, что это "что-то" может хоть как-то помочь расследованию. Только бы не вновь топлесс фотографии Хвана. — Помнишь счёт, который был открыт отцом Хёнджина? Он был пополнен, и сегодня же его обналичили. — Как давно? На чьё имя был выписан чек? — Ким Тэхен. Десять минут назад. Блять. А вот это уже интересно. — Диктуй адрес банка.

***

Руки дрожат и не с первого раза попадают в замочную скважину. Больно. Больно. Прямо под диафрагмой, куда пришёлся самый сильный удар ботинком. Хочется остаться на пороге и больше никогда не подниматься. Телу больно. Сознание едва бьётся в изувеченном теле. Но он хотя бы жив. Пока что жив. Он заслужил. Ведь так? Совершенно точно заслужил, тогда почему так хочется выть, скулить и плакать? От несправедливости и отчаяния. От выбора, которого ему не оставили. Ни единого шанса спасти свою душу от будущих пыток в аду. Но разве он уже не там? До истерического смеха похоже на то, что дьяволу надоело ждать, и он сам явился забрать раньше положенного. Ребра болят и скрипят при каждом шаге, пока он аккуратно опускается на такой же расхлябанный диван. Не станет просить прощения, потому что такое не прощается. Никто бы не простил. Он бы не простил. И Минхо никогда его не простит.

***

— Ты был неподражаем! — Откровенное восхищение в голосе и светящиеся карие глаза напротив. — Если судьи не отдадут тебе первое место, я самолично сделаю так, чтобы их контора закрылась в то же мгновение! — Не уверен, что мои конкуренты будут слабее. Хёнджин устало опускается на пол зала и вытягивает гудящие ноги. Эта лёгкая боль приятно разливается по всему телу, обволакивает. — Тебя не переплюнет никто. Я даже моментами забывал двигаться с камерой. — Отзеркаливает позу, усаживаясь напротив. — Я заметил. — Улыбается в ответ, пропуская вспотевшие пряди сквозь пальцы. — Но ты отлично справился. Спасибо. — Ради тебя всё, что угодно. Он не врёт. Хонджун способен абсолютно на всё, лишь бы в глазах напротив сияло это яркое пламя. И даже если оно сожжет и его в том числе, готов рискнуть. — Проголодался? — Хёнджин кивает, и Джун тянется к сумке, чтобы посмотреть ближайшую точку, в которой можно сытно поесть, но не находит телефон. — Кажется, я оставил свой в машине, посмотрим с твоего куда можно заскочить? — Без проблем. — Пытается найти смартфон, но замирает, опуская взгляд на закрытую дверь. — Джуни... — Что? — Отрывается от бутылки воды и смотрит туда же, куда и брат. — Кажется, у нас проблемы. Из-под двери в помещение пробирается плотная пелена белесого дыма, за которым тащатся пока ещё слабые языки ярко-алого пламени. Настаёт время настоящих игр с огнём.