Позвони мне, когда упадёт солнце

Минхо утыкается лбом в чуть дрожащие от нервов ладони и отсчитывает в голове до десяти, чтобы успокоиться. Дыхание затруднено, поэтому парень глухо выдыхает через нос, стараясь игнорировать тянущую боль слева под ребрами. Он чертовски устал физически и эмоционально, но прикладывает нечеловеческие усилия, чтобы не отключиться прямо на рабочем столе. У него нет времени на проявление слабости. Впрочем, времени всегда недостаточно, и сейчас он, как никогда, это понимает. Прошли ещё одни бесконечные сутки, за которые Ли успел окончательно сойти с ума. Бесповоротно и стремительно. Знал ли он, что, проводив свой первый закат и последнюю ночь за ту сторону, никогда больше не захочет просыпаться? Но приходится. Собирать себя по крупицам и делать вид, что промозглый октябрьский ветер не развеет его в то же мгновение, как он выйдет за дверь. Без Хёнджина пусто. В школе, которую ему приходится посещать каждый день, чтобы не подвергать себя подозрениям и параллельно отмечать хоть какие-то изменения в поведении окружающих. На тренировках, где он отчаянно делает вид, что задыхается от физической нагрузки и дополнительного круга по стадиону, а не безысходности и истерики внутри каждой камеры сердца. В квартире, которую Хван посетил лишь однажды, но оставил после себя браслет, который Минхо носит на запястье рядом с собственным, и кофейный аромат на простыни, навечно поселившийся там, даже после того, как он несколько раз сменил их. В груди, где несколько дней назад зародилось нечто яркое и согревающее, теперь напоминающее о себе лишь пеплом на подушечках пальцев. Без Хёнджина больно. До такой степени, что Минхо уже не отличает, где именно она мажет по телу — вдоль лопаток, выкручивая позвонки, или же оцарапывая солнечное сплетение мраком, которого становится всё больше и больше. Без Хёнджина абсолютно не так. И Минхо пугается того, насколько сильное это чувство, заглатывающее его целиком и пережевывающее. Он ощущает себя мерзкой отрыжкой посреди праздничного тыквенного пирога, который, к слову, стоит на его столе нетронутый и слегка подсохший. Чонгук постарался и с самого утра притащил в кабинет, оставляя рядом крошечную записку: "Дьявольскому кролику от мускулистого. Счастливого хэллоуина, sweety". Ли не смог сдержать ухмылки, но от еды мутило. На самом деле его тошнило от всего в этом ебаном мире, но больше всего от собственной беспомощности. Он не продвинулся ни на шаг. Казалось, наоборот, был отброшен на тысячу назад. Все камеры, которые могли бы привязать к делу хоть кого-то, были уничтожены при пожаре. Тэхен до сих пор не объявился, а вызвать на допрос Хвана-старшего оказалось невозможным по ряду причин. Во-первых, он потерял сына, и это делало его жертвой обстоятельств, но никак не подозреваемым или хотя бы свидетелем. Во-вторых, он решал все свои дела через адвоката и дал показания, что не имеет ни малейшего понятия кому понадобилось объявлять охоту на его сыновей. В-третьих, из заключения следователей было очевидно, что Соджун мог послать каждого копа, который попытается влезть в его душу и разворошить там хоть что-то. А Минхо нетерпелось. Он уговаривал Чимина устроить встречу с мужчиной, но тот отказывался. Ли едва не разнес кабинет начальства, когда выяснил, что допрос проходил без его участия. Чимин намекал, что дело невозможно связать с произошедшим на студии, что казалось абсурдом. Каждая клетка внутри Минхо протестовала и вопила о том, что отец Хёнджина имеет непосредственное отношение к случившемся. Вся его влиятельность так или иначе сказывалась на наживании врагов. Это было очевидно. И не было ничего необычного в том, чтобы свести счёты через причинение вреда близким. Банальная статистика. Пак не отвергал догадок Ли, но требовал фактические доказательства, а из них были лишь ничем неподкрепленные логические цепочки, которые связывали Минхо по рукам и ногам, не давая абсолютно никакой конкретики. Счёт, открытый отцом близнецов и обналиченный Кимом, так же оказался абсолютно рандомным фактом за неимением доказательств причастности Ви к наркоторговле, помимо смутного разговора между ним и Баном. В дверь стучат, и тут же мысленно оказываются посланы нахер, если, конечно, не принесли с собой что-то помимо тыквенного пирога и пытливых взглядов. Живот противно скручивает, и Ли вновь тянется к кофе, чтобы перебить атрофированный голод обжигающим горло глотком. — Войдите. — Отвыкшие от разговоров, связки скрипят, как несмазанные дверные петли. Он прокашливается и добавляет: — Открыто. — Привет, не помешал? — В проходе появляется высокий темноволосый брюнет с хитрым лисьим прищуром, которого не хочется видеть не то что сейчас, а вообще никогда. — Помешал. Если нет ничего стоящего, я бы хотел побыстрее закончить этот разговор. — Минхо вновь утыкается в показания очевидцев пожара, чтобы выцепить оттуда хоть что-то, но тщетно. — Я знаю, что сейчас не самое подходящее время для этого разговора, но не уверен, что оно когда-нибудь наступит. Чонин переступает с ноги на ногу и закусывает губу. Профессиональный детектив мнётся перед ним и выглядит, как пойманный с поличным, напакостивший школьник перед директором или строгим отцом. Нелепо и в какой-то степени даже забавно. Ли ни разу не видел этого, кажется, с самого рождения уверенного в себе мужчину настолько неловким. — Выкладывай, что хотел, и уходи. У меня нет времени на отступления и бессмысленные беседы. — Когда ты последний раз ел? — Взгляд опускается на тарелку с пирогом, а затем возвращается к опустыневшей радужке напротив. Угадывает верно. — Не помню. Это все? Кивает на дверь и опускает взгляд в бумаги — хочет зарыться в них, и чтобы кто-нибудь бросил заженную спичку. Но не сделает этого, пока не поймает каждого ублюдка, ответственного за минимум две разрушенные жизни — Хёнджина и его брата, который так и не появляется в школе и игнорирует звонки. На свою так пиздецки плевать, что хочется биться головой об стол, чтобы хотя бы на мгновение забыть какой на вкус вишнёвый латте. Он расколенными иглами отпечатывается на губах и топит. Так отчаянно топит. — Ты не должен закапывать себя вместе с ним. — Чонин сочувствующе разглядывает Ли, которому хочется расхохотаться. Ян был одним из тех, кто раскапывал эту чёртову яму, а теперь просит не падать туда, куда жизнь его сталкивает с особым усердием. — Мы не будем говорить о Хёнджине, ясно? Не тебе говорить о том, что я должен, а чего нет. Ты потерял право вмешиваться в мою жизнь и ебучее сердце, когда втрахивал в нашу постель очередного идиота. — Злость, до этого тщательно прятавшаяся за пульсирующей болью, наконец-то вышла на свободу. — Именно об этом я и хотел поговорить. — Похвастаться тем, скольких ещё заставил пройти через неё за прошедший год? Спасибо, мне насрать. — Вскидывает подбородок, а в глазах всё ещё плещется старая обида, которую так и не получилось вывести из памяти. — Нет. — Отлично, поэтому проваливай. — Нет, я никого не трахал. — Чонин делает шаг в помещение и останавливается. — Проблемы с эрекцией будешь решать у своего врача, меня твои половые связи не интересуют. — Ты не понял, Минхо. Я никого не трахал. — Повторяет по слогам, но Ли лишь морщится, ощущая, как кофе ещё сильнее просится наружу. — Этот год. И до него. — Конечно, это делал не ты, а твой член. У вас отдельное существование. — Закатывает глаза и хватается трясущимися руками за очередной отчёт, ведь в противном случае рука прилетит в острую линию скул. До отвратительного скульптурных и красивых. — В любом случае мне всё равно. — Я не изменял тебе, Минхо. Эта фраза повисает в воздухе, и Ли готов поклясться, что Ян задерживает дыхание, дожидаясь ответа. Естественно, не изменял, ведь в презервативе не считается, так? Или это происходило по пьяни? Или какой ещё нелепый повод он выдумает, чтобы оправдать своё предательство? Тошнота прилипает к гортани и никак не желает отставать, как тягучая ириска. — Это был твой двойник? Или может быть ты искал в его заднице золото лепреконов? — Фыркает и опускает подбородок на руки, делая вид, что внимательно слушает, в попытке заключить злость глубже между рёбер, чтобы не вырвалась и не отправила щедрое угощения Чонгука в наглую физиономию напротив. Соблазн слишком велик. — Мне нужно было, чтобы ты поверил, что я тебя предал, но я не спал с тем парнем. Я бы никогда не променял тебя на кого-то ещё. — Искренность во взгляде не вяжется с голыми фактами и голыми телами, которые преследовали Минхо перед глазами ещё очень долго. — Никогда. — Ты притворился, что изменил мне? — Уточняет, ничерта не понимая. — Сделаем вид, что я поверил, но какого хрена? Зачем? — Затем, что я не хотел, чтобы тебе было больно. — Смотрит прямо, не моргая, и теребит пальцами ткань бежевого свитера. — У тебя какие-то изощренные понятия о боли, Чонин. Застать своего парня в постели с другим — больно. Понять, что проебал столько времени на последнее дерьмо — больно. Закрыть сердце и никого туда больше не впускать — больно. Круговорот боли, виной которой ты. — Потерять любимого человека тоже больно. И теперь ты прекрасно знаешь насколько. — Бьёт по незажившему, и Минхо хочет превратить очаровательное лицо перед собой в такое же кровавое месиво, каким сейчас является его сердце. — То, от чего я так сильно пытался уберечь, тебя всё равно настигло. — Я не понимаю. Я устал. Пожалуйста, заткнись и оставь меня в покое. — У меня рак лёгких. Слова бьют наотмашь, и Минхо недоверчиво смотрит в тёмную радужку перед собой. Чонин выглядит совершенно серьёзным. Ни капли привычной ироничности и игривости. Он ищет в лице Ли понимание и успокаивается, когда обнаруживает. Всё же сообразительности в этом комке из нервов и недоверия всегда было достаточное количество. — Ты хочешь сказать, что... — Да, я оттолкнул тебя специально. — Усмехается, опуская взгляд. — Ты, блять, разыграл это дерьмо, потому что боялся, что я испугаюсь и оставлю тебя? — Минхо злится ещё сильнее, поднимаясь на ноги, в последний момент удерживаясь ладонью за столешницу. Всё плывёт перед глазами, а внутренности несчадно стонут. — Наоборот. — Отрицательно качает головой, делая ещё один шаг вперёд, едва сдерживаясь от желания обхватить руками чужие дрожащие пальцы. Как же он соскучился. — Я знал, что ты никогда меня не оставишь, даже если я буду захлебываться кровью у тебя на руках. Ты, блять, сделаешь всё, что угодно, но не бросишь. Потому что это ты, Минхо. И единственное, что дало бы тебе стимул двигаться дальше без груза ответственности за мою обречённую жизнь — это разрыв. Болезненный. Оставивший шрамы, но без мысли, что я хотя бы каплю нуждаюсь в тебе. — Тебе было плевать, что я думаю на этот счёт, да? Просто вышвырнул меня, не оставив выбора! — Правда обрушивается слишком стремительно и внезапно, и Минхо к ней не готов. Доводит ещё сильнее, отгрызая от самообладания огромный кусок. — Я знаю твой выбор. И ты знаешь. Ты бы не отвязался, осознавая, что я всё ещё тебя люблю. И что я умираю. Ему нечего на это ответить, потому что Чонин прав. Прав до выбитого воздуха из лёгких и застрявшего в горле кома. Пазл складывается так идеально ровно, что хочется рассмеяться. Какой же он идиот, раз не заметил, что близкий человек постепенно угасает. — А сейчас ты... — У меня ремиссия. Вздох облегчения запоздало касается гортани, потому что Ли не замечает, как непроизвольно задерживает дыхание. Мысли бушуют и сбиваются в бестолковые стаи, пока горечь скользит по языку и проникает внутрь, покрывая дёгтем. — Я не собирался говорить даже после того, как узнал о выздоровлении, потому что видел, что ты двигаешься дальше. Ты даже сумел довериться собственным чувствам и впустить их. Я не имел права рушить это своими признаниями, несмотря на то что всё ещё люблю тебя, Минхо. Это откровение кажется чем-то нереальным, и Ли совершенно нечего на него ответить. Он испытывал к Чонину сильные чувства, но все они стёрлись от одной улыбки человека с перемолотым в фарш сердцем. От глаз с корично-кофейным оттенком и губ с пряной вишней и солёным металлом на языке. Он не обесценивал то, что чувствовал прежде, но Хёнджин прошёлся ластиком по сердцу, затем выкрашивая в абсолютно другие оттенки. Слишком яркие и завораживающе прекрасные, чтобы помнить о прошлых акварельных разводах под рёбрами. — Почему же тогда ты говоришь это сейчас? Ответ не требуется. Потому что он всё равно потерял. Упустил сквозь пальцы чужую жизнь и остался в разрушенном до основания состоянии. — Потому что судьба всё равно не позволила мне быть счастливым. — Усмехается Минхо, самостоятельно отвечая на свой вопрос. — Не важно с тобой или без, я всё проебал. — Я знаю, что сейчас нестерпимо больно, но нужно двигаться дальше. — Начинает Чонин, что Ли его грубо перебивает. — Ничерта ты не знаешь! И не смей говорить о том, что станет лучше, или я начну ненавидеть себя хотя бы на капельку меньше, чем сейчас, или же тех ублюдков, что выжгли мою любовь до самых костей. — Минхо понимает, что задыхается. — Я найду каждого из них и заставлю прочувствовать всю боль, что они причинили ему и тем, для кого он не был пустым местом, которое можно легко заполнить сказочками о божественном исцелении. Это единственное, что мне сейчас нужно. Не ебанутые рассказы о том, что станет легче. Не признания, опоздавшие на целый год. — Чонин морщится, но не перебивает, позволяя выговориться. — Ты облегчил совесть? — Послушай... — Да или нет? — Я сказал то, что собирался. — Чонин кивает и делает шаг назад. — Прости, что так задержался. Я не хотел умирать на твоих глазах. Минхо хочется рыдать в голос, потому что его глаза видели достаточно смертей, одна из которых оказалась собственной. Он остался под теми развалинами и сам стал пеплом, который скрипел на зубах и между сухожилий, соединяющих кости. Этот пепел был повсюду. В горле. Под лопатками. Струился по венам вместе с кровью. Оседал коркой на артериях и бился о каждое нервное окончание. Минхо хотелось расчесать кожу до мяса, чтобы вытрясти это, но тот слишком плотно цеплялся за соединительные ткани. — Мне нужно это переварить. — Минхо пытается снизить уровень злости, но та остаётся на критическом уровне, хочется перевернуть стол или разбить монитор компьютера. Но чуть меньше, чем перестать чувствовать что-либо. — Я вижу, что тебя съедает ненависть, Минхо. И я просто хотел, чтобы её стало чуточку меньше, хотя бы ко мне. Я не предавал тебя, но соврал. Хотел уберечь твою душу и сердце, когда от моих совсем ничего не останется. Прости меня, что не оставил выбора и не нашёл сил, чтобы сказать раньше. Минхо смотрит в красивые тёмные глаза, которые влажно блестят в свете настольной лампы. Чонин позволяет одной единственной слезе скатиться по щеке, а затем достаёт из кармана аккуратно сложенный конверт и укладывает на край стола. Медленно разворачивается и оставляет Ли наедине с самим собой. Ошибка. На едине с раздалбливающей болью, которая сбрасывает бумаги на пол, забирается вместо них и приглашает на пьяные поцелуи пулями куда-то в висок. Он позволяет, опуская голову на ладони и едва сдерживая крик отчаяния. Спустя двадцать минут взгляд всё же возвращается к конверту, и пальцы сами тянутся туда. Внутри лежит диск, и Ли не остаётся ничего, кроме как зажевать обиду, злость и пустоту и посмотреть содержимое. Глаза начинает предательски щипать с первого же кадра, с которого раздаётся знакомый до скрежета под сердцем голос, принадлежащий самому прекрасному из людей, которых Минхо доводилось видеть. Тёмные волосы, собранные за затылке, со свободными прядями, спадающими на приоткрытые изящные ключицы, блеск в глазах и ослепительная улыбка, растапливающая ледяные материки. Хёнджин смеётся, весело переговариваясь с братом, пока тот снимает его на камеру, неудачно стабилизируя кадр. Убирает со лба чуть вспотевшие волосы и поджимает пухлые губы, вслушиваясь в мелодию, а затем танцует. Обольстительно и грациозно, раскаляя воздух вокруг себя куда стремительнее, чем последующий после огонь. Он раскрывается в танце, а у Минхо немеет душа и всё ещё дрожащие пальцы. Хочется оказаться по ту сторону экрана и обнять так сильно, что не останется кислорода, а затем подарить его мягким поцелуем в тёплую улыбку. Его так неправильно и одержимо хочется коснуться. Минхо плевать, что он почти задыхается, потому что не разжимает лёгких, боясь спугнуть момент. Его накрывает. Так катастрофически сильно, что кружится голова. Минхо смотрит последнюю запись Хёнджина и не может поверить, что через какие-то жалкие полчаса от человека, играющего с огнём, останется только пепел и пустота. Хван неловко пытается поймать ткань рубашки, распахнувшуюся на животе, когда брат начинает заливисто смеяться и подшучивать, после чего его заставляют снимать снова, снова и снова, пока не получится так, как было задумано изначально. Это упорство восхищает, а красота, пластичность и очарование не оставляет ни единого шанса не влюбиться. Минхо кусает губу, ощущая привкус собственной крови во рту. Влюбиться и признаться себе в этом так поздно. Слишком, блять, поздно. Он должен был сказать раньше, пока была возможность слушать этот тёплый смех в живую, а не в гребанное стерео. Пропускает пальцы сквозь теперь уже чёрные волосы и не сдерживает жалобный стон. Плакать запрещается. Сердце уже на пределе, не хватает лишь истерики. Это никак не поможет и ничего не вернёт. Никого не вернёт. Но смириться не получается. Видеозапись доходит до своего окончания, а затем проигрывается по новой. Минхо тонет в чужом смехе, дьявольском огне во взгляде и собственной тоске. Закашливается и захлебывается, но не ищет спасения. Словно с ним уже давно покончено. Спустя несколько часов его мажет так сильно, что с губ срывается уже нервный смех, вместе с настырными слезами из глаз, которые не выходит сдержать. Сука. Сука. Сука. Минхо знает, что должен что-то сделать, но что? Взгляд с трудом отрывается от монитора и падает на соседнее здание магазина. Скользит по витринам, манекенам и резному фасаду. Замирает. Цепляется за одну из камер, расположенную таким образом, что зацепляет собой главный вход в полицейский участок напротив. Бинго.

***

— Вы хотите сказать, что понятия не имели, что в это же время в здании находились ваши одноклассники? — Голос мужчины в строгом костюме разносится по комнате для допроса, и, сидящий за столом, парень чуть ерзает на стуле. — Да. — По какой причине вы находились на месте преступления в данный отрезок времени? На камерах магазина с противоположной стороны улицы отчётливо видно, как вы появились там спустя час, после того, как близнецы пришли на тренировку. Хочу напомнить, что все ваши слова могут быть использованы против вас, так что рекомендую говорить исключительно правду. Чимин обходит стол и нависает над широкоплечим школьником, который поднимает взгляд и сцепляет пальцы перед собой, сглатывая. Небольшой по комплекции Пак выглядит устрашающе или же дело в том, что тому есть что скрывать? Минхо стоит по ту сторону стекла и внимательно вслушивается в каждое слово. Он не может присутствовать лично, потому что знаком с допрашиваемым свидетелем. — Я пришёл на студию звукозаписи, чтобы поработать над музыкой. — Чанбин берет себя в руки, и голос звучит очень ровно. Так кристально честно. — И покинули за пять минут до возникновения пожара. Вам не кажется это странным? — Полицейский говорит с нажимом, но старается не давить слишком, чтобы не провоцировать на самозащиту. В критически нервном человеке сложно заметить какие-либо перемены. Он же изучает досконально. — Мне нужно было встретиться с другом, поэтому я покинул здание. Клянусь, я понятия не имел, что случится позже. Возможно, тогда остался бы внутри и помог ребятам выбраться. — Оставите контакт друга, нам необходимо подтвердить алиби. — Разумеется. — Кивает. — Есть ещё вопросы или я могу идти? Это ведь не задержание, так? — Не задержание, но хотелось бы выяснить почему вы не пришли как свидетель ранее? Вы ведь были в курсе, что полиция занимается этим делом. — Честно? Испугался. Решил, что сразу подумают на меня, хоть и понимал, что у меня нет ни единого основания совершать подобное. — Со говорит размеренно, но всё же потирает пальцы. Минхо ястребом выискивает в нём любые изменения. — Вас не было в клиентской базе студии, как вы объясните это? — Она принадлежит одному моему знакомому, поэтому я могу беспрепятственно приходить в любое время и работать над треками. Его контакт я вам обязательно оставлю. — Не дожидаясь повторного вопроса, говорит парень. — На этом всё? — Так не терпится поскорее убраться отсюда? — Чимин усмехается и выпрямляется, поправляя галстук. — Скажем так, я не фанат подобных государственных учреждений. — Если ваша совесть чиста, вам совершенно нечего бояться. — Я не боюсь, просто перед праздником это последнее, чем я бы предпочёл заниматься. — Чанбин медленно поднимается и крепко пожимает протянутую ладонь. — Всего доброго. — Ну, что думаешь? — Чимин поворачивается к вышедшему из соседней комнаты Минхо и вскидывает бровь. — Звучал убедительно. — Он нервничал. — Отмечает Ли и усаживается на стол. — Стащи задницу со стола, пока не стёр ею его пальчики. — Пак тянет за рукав, и тот нехотя подчиняется. — В моей заднице нет его пальчиков. — Усмехается Минхо, и Чимин морщится. — Так что ничего не сотру. — Обязательно всё опошлять? — Обязательно говорить двусмысленно? — Парирует Ли. — Это ты всё видишь исключительно в голубом освещении. — Закатывает глаза и снимает чёртов галстук, который пришлось нацепить для создания делового образа. — Сразу видно, что вы с Чонгуком друзья. Всё те же дебилистические гейские шутки. — Да, за исключением того, что я могу тебя уволить, если ты не станешь над ними смеяться. — Пак идёт к кофеварке и наполняет стаканчик свежим напитком. — Как жаль, что мне всё равно. — Кстати, ты пробовал пирог Гуки? — Ли отрицательно качает головой, и Пак морщится. — Лучше не пробуй. Кажется, эта тыква умерла своей смертью, иссохла, а затем уже попала под его кулинарные кроличьи лапки. — Звучит, как начало любовного романа. Или его завершение. Ты же в курсе, что я всё ему передам? Минхо отнимает стаканчик, который Пак уже намерен поднести ко рту. — Я точно тебя уволю. Дважды. — А это как? — Уволю, приму снова, а затем опять уволю, предварительно заставив просидеть на том стуле ещё полгода. — Нет, лучше уж сидеть на пальчиках Чанбина, чем на этой развалине. — Ты мерзкий. — Лицо Пака морщится ещё сильнее, зато по губам Ли расплывается довольная ухмылка. — И раз уж тебе так приглянулся этот громила, то рекомендую проследить за ним сегодня на вечеринке, пока мы проверяем отпечатки и алиби. — Я не в состоянии смотреть на толпы бухающих подростков, расписанных под цветочные горшки твоей бабули. — Тебе тоже придётся примерить костюмчик. — Пак подталкивает его к двери, чувствуя вялое сопротивление. — Давай, давай. Ещё успеешь в магазин. — Может отправим туда Чонгука? — И как двадцати семилетний мужик впишется в толпу пьяных школьников? Иди, у тебя уже есть опыт. Не забывай зачем мы здесь, Минхо. — Ему двадцать семь? Вот мудила, а говорил, что ему двадцать пять. — Он постоянно переходит на международную возрастную систему, не считай его мерзавцем. — Пак доталкивает Ли до двери и выпихивает в коридор. — Счастливого Хэллоуина! — Блять, — только и успевает сказать Минхо, чувствуя, что его заебанность жизнью только начинается. Заранее осознает, что этот вечер ничерта хорошего ему не принесёт. Но всё же уговаривает сердце на этот раз ошибиться.