Позвони мне, когда упадёт солнце

Сердце Минхо отбарабанивает в тёплые подушечки, покоящиеся на крепкой груди, один единственный удар и замирает. Разбитое. Лёгкие сводит мягким, родным ароматом, а взгляд утопает в корично-кофейной радужке с горьким шоколадом, влитым туда же. До паники. Пальцы неловко цепляются за чужую гладко выглаженную рубашку в бессмысленной попытке удержаться на ногах. Тщетно. Ли непременно оказался бы на полу где-то у чужих ботинок, но его подхватывают под и без того вывороченные ребра и вдавливают в стену ещё сильнее. Лопатки скребутся о грубо отёсанный камень, пока затуманенные глаза неверяще мечутся по лицу напротив. Коктейль из различных взрывных эмоций смешивается и против воли вливается в изрезанное стеклом горло, прокрадываясь к животу через солнечное сплетение — затрагивает все струны души, отыгрывая мелодию боли и позабытого счастья. На губах всё ещё лежат чужие изящные пальцы, и он запоздало ощущает, как в уголках глаз скапливаются непрошенные слезы. Не может отойти от шока, и всё, что остаётся — глупо пялиться перед собой без сил сделать хоть что-то. Его парализует. Внутри так много всего. Отчаянно и бесповоротно захлебывается чувствами, пока пухлые губы напротив ранят его душу в тысячу раз сильнее, чем прежде расплываются в улыбке. Минхо дёргается словно от пощечины. — Я так сильно по тебе скучал. — Шепчет едва различимо в полнейшей тишине, проскальзывая подушечками по скулам и собирая хрустальные дорожки, которые Минхо не в силах контролировать. Он плачет. Безмолвно плачет. И разрушается прямо под нежными подушечками. Или уже разрушен? Это он. Правда он. Живой. Сердце тянется удостовериться. Минхо ластится к широкой ладони щекой и до крови закусывает губу. Хватается за тонкое запястье и стискивает так сильно, что немеют пальцы. Прикрывает веки, но боится распахнуть глаза — вдруг это мираж? Сердце так яростно ноет и бесится внутри, что психиатрическая лечебница не кажется такой уж плохой идеей. Его размазывает хаотичными прикосновениями, бушующими ароматами и ранящим осознанием. Последнее борется с самообладанием и в итоге проигрывает. Разум слетает с катушек, и Минхо врезается пересохшими губами в приоткрытый рот, выбивая тем самым глухой чужой выдох и собственные лёгкие. Руки незамедлительно находят законное местоположение в густых волосах, пропуская сквозь пальцы обсидиановую ночь и яркие звезды на ней же. Сжимают. Оглаживают. Теряются. Поцелуй выходит смазанным, судорожным, на грани истерики. Минхо скользит дрожащими ладонями по плечам и привлекает в беспамятстве ближе, отчего ткань натягивается и трещит. Но ему плевать, ведь Хёнджин здесь — под его губами и пальцами. Под его сердцем. Ли не обращает внимания на боль в затылке и спине, продолжая вжимать в себя Хвана до звёздочек перед глазами и тёплого металлического привкуса на языке от собственных искусанных губ. Вжимает до расцветающих на коже фиалковых цветов и багряных роз под лопатками. Там же, с внутренней стороны, где обледенелые бабочки прогреваются огненным теплом. Там же, где всё казалось таким безжизненным и пустым. Сейчас под диафрагмой бушующие ураганы и вулканирующее счастье, в котором плавится реальность. Пальцы Хёнджина пробираются на затылок и мягко оглаживают, извиняясь за причиненную соударением боль. Другой рукой он аккуратно удерживает острый подбородок парня, что подаётся вперёд, и поочерёдно обхватывает губами нижнюю и верхнюю, а затем проскальзывает между ними языком, сталкиваясь с чужим. Его вкус... Вишнёвый латте, приправленный солью из под ресниц вместо сахара. Минхо протяжно стонет куда-то в горло и прогибается в спине, прижимаясь ещё плотнее. Буквально втапливается в подтянутое тело и необратимо растворяется. Он настолько уязвим и открыт сейчас, что это причиняет Хёнджину физическую боль. Отдаёт ровно столько, сколько получает, но хочется куда больше. Потому что Ли заслуживает этого как никто другой. Потому что, несмотря на обман и прочее сделанное Хваном дерьмо, по-прежнему остаётся преданным маленьким котёнком, готовым подставиться под ладони. Только его котёнком. — Минхо, я... — С трудом отстраняется, прерывая сумбурный поцелуй, а затем шипит сквозь стиснутые зубы, потому что они меняются местами — Ли впечатывает его в стену. Короткое "заткнись" и поцелуй. А за ним ещё и ещё. Хаотичные, пламенные, на грани безумия и боли. Минхо безжалостно атакует его припухшими губами и, очевидно, мстит. Мстит за все дни, в которые приходилось выживать, бороться и учиться дышать. Мстит за отобранный воздух и раскрошенное в труху сердце. Мстит за то, каким жалким его делают чувства. Ему хочется переплавить душу и залить глубоко в чужое горло, чтобы обжечь так же сильно, как выгорало где-то внутри, когда гроб опускали под землю. Хочется, чтобы Хёнджин разделил его безумную тоску, бесконечную ночь и кристаллически чистую безысходность. Минхо с трудом отрывается от таких желанных губ, мысли о которых разъедали черепную коробку на протяжении стольких дней, чтобы просто в очередной раз удостовериться, что это реальность. Болезненно яркая. Тяжело дышит и блуждает пьяным от чувств взглядом по завораживающе красивому лицу. Глаза из обжигающего кофе, острые скулы, на которых не терпится оставить созвездие из сумасшедших поцелуев, и губы — чистое издевательство над его выдержкой. Минхо отрывается и осознает, как сильно сломлен в глазах стоящего перед ним человека. И ему плевать. Бредово плевать, потому что Хёнджин жив. Жив, черт возьми! Хочется разрыдаться в голос и зацеловать каждую родинку на идеальном теле. И в особенности ту, к которой тянутся кончики пальцев. Хёнджин не мешает, позволяя изучать себя словно в первый раз. — Прости. — Я ненавижу тебя, знаешь? — С губ Ли срывается истерический смешок, а голос переходит в сорванный хрип. — Ненавижу. — Кулак встречается со стеной рядом с ухом, но Хёнджин даже не дёргается, лишь смотрит понимающе. — Ненавижу тебя до кончиков ресниц. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. А затем снова целует. Целует. Целует. Целует. И задыхается чувствами, которых слишком много. Они буквально везде: под кожей, в венах, в душе, в сердце. Абсолютно везде. Они обволакивают и душат, отворовывая воздух. Минхо мстит, занимая чужой кислород и покрывая бархатную кожу рваными, сбивающимися поцелуями. Слизывает чужое тепло, чтобы растопить ледники на внутренностях. — Прости, прости, прости... — Бессвязно бормочет Хёнджин, пока опасное пламя пробирается по шее на ключицы вместе с чужим языком. — Я тоже себя ненавижу. — Помолчи, я должен убедиться. — Целует. Целует. Целует. Минхо не может остановиться, наслаждаясь каждым прикосновением сквозь собственную одержимость. — Убедиться в чем? — Хёнджин ловит пляшущие прикосновения к пылающей фейерверками коже и прикрывает веки, растворяясь в собственных эмоциях. — Что ты реален, а не чёртов хэллоуиновский призрак. — Минхо практически урчит и зарывается носом в волосы, отдающие цветущей лавандой и спелыми яблоками. Несдержанно кусает за ухом и возвращается к мягким губам, по которым грех не сходить с ума. Хёнджин готов выбросить себя на помойку из-за того, что посмел причинить Минхо боль. Она пульсирует в каждом слове, взгляде, поцелуях. Особенно поцелуях, которые сбиваются на неконтролируемые укусы. Ли срывает крышу, Хван — спусковой механизм. — Идём. Минхо хватает его за руку и вытаскивает из ниши, не боясь быть обнаруженными преступником, Чанбином или даже ебучими инопланетянинами. Заглядывает в первую попавшуюся дверь — никого. Хёнджин без лишних слов позволяет втолкнуть себя внутрь и перекрыть путь к отступлению, щёлкнув замком. Три удара сердца. Ровно столько требуется, чтобы взять себя в руки. Или то, что от него осталось. И выронить тут же, потому Хван смотрит вдвойне виновато и огненно. Его взгляд блуждает по телу Минхо, но сам не спешит прикоснуться. Взвешивает стоит ли? А Минхо плевать. Он преодолевает расстояние между ними в несколько широких шагов и снова обрушивается на чужое тело яростными поцелуями. Латте с вишней вливаются в его горло и вынуждают захлебываться. Проталкивается языком между разведённых пухлых губ и матерится. Целовать его — высшее наслаждение. И если бы не тупая боль под рёбрами, Минхо мог бы забыть, что причина его убитого состояния сейчас охотно отвечает на прикосновения. Восставшая из мертвых. Властно скользит ладонями вдоль выгнутого дугой позвоночника. Тело Хёнджина отзывается на каждое, даже самое незначительное, касание, пока губы выцеловывают на ключицах Ли замысловатые узоры. Минхо — искусство. Самое очаровывающее и прекрасное в мире. И Хёнджину хочется перенести его тело на холст, предварительно изучив своим языком каждый миллиметр. Не единожды. Проскальзывает кончиком на шею, касается мочки уха, гоняя маленькое колёсико серёжки, и улыбается, получая долгожданный стон. Тут же ловит его в сети поцелуев-бабочек. Пальцы стягивают накидку и проскальзывают под тонкую ткань черной рубашки, пока ладони Минхо оглаживают изящную талию, а затем спускаются ниже и сильно сжимают округлые ягодицы. Вдавливает в себя, двинувшись пахом по чужому, распаляясь от ощущения твёрдости под собой. — Минхо, пожалуйста... — Хван кусает острый подбородок и заглядывает в бушующее море напротив. — Позволь мне. Самые ахуительные губы в мире пробегаются по кадыку и скользят ниже, оставляя влажный след от языка на покрывающейся ожогами коже. Дрожащие пальцы умело справляются с несколькими пуговицами, и рот накрывает один сосок, выбивая из груди очередной стон, пока вторая рука сжимает кончиками пальцев другой. Возбуждающе до невозможности. А затем язык стремится ещё ниже. Минхо подхватывает его подбородок, осознавая, к чему клонит парень, и отрицательно качает головой. — Думаешь, ты заслужил сладость? — Затуманенный страстью и болью взгляд прожигает Хёнджина насквозь. — Нет. — Отвечает честно, смотря снизу вверх на растрепанные иссиня-черные пряди и раскрасневшиеся щеки. Он не заслуживает даже гадость. — Определённо нет. — Ненавижу. Ты заставил меня думать, что мёртв столько времени. — Ли подумать не мог, что станет ещё уязвимее в чужих глазах, но неудержимые в пределах сердца чувства делают своё. Он сдаётся. Да и какая теперь разница? — Даже одной секунды было достаточно, чтобы сойти с ума. — Это признание? — Хёнджин медленно выпрямляется, прижимает длинные пальцы к мягкой щеке и осторожно оглаживает, касаясь своим лбом чужого. — Да. Хван прикрывает веки, прислушиваясь к собственному сердцу от этого короткого и честного "да". Оно замирает между сдвинутых рёбер на мгновение, а затем учащается. Кажется, не в силах выдержать искренности этого признания — колошматит о грудную клетку со всей силы, а затем утопает в мареве тепла и нежности. Хёнджин растворяется и тянет за собой Минхо в омут губительных чувств. Или же спасительных? В пару ловких движений Ли подхватывает Хвана под упругие бедра и усаживает на жёсткий письменный стол, сбрасывая всё содержимое на пол. Задница Хёнджина скользит по тёмному дереву, пока небольшие, но крепкие ладони проезжаются по внутренней стороне ног и тут же возвращаются к коленям, разводя шире. Делает первый пробный толчок сквозь одежду и судорожно выдыхает от разгорающегося под лопатками огненного шторма. Хёнджин выгибается навстречу, приподнимая бедра и потирается о его член, выдыхая в мягкие губы тихий, практически жалобный стон. Минхо сглатывает его и хочет больше. Громче. Хочет слышать сквозь эти стоны собственное имя и выбивать их из чужого горла, врезаясь в поддатливое тело. Раз за разом. Мозг переходит в режим "оффлайн", и Хван до отчаяния цепляется за чужие плечи. Проходится языком по губам Ли с мятно-шоколадным послевкусием, всасывая более пухлую верхнюю, а затем оставляя на нижней требовательный укус. Ответом становится тихий рык, когда тонкие изящные пальцы пробегаются по животу, минуя ремень брюк, и опускаются на ширинку, сжимая. Бессовестный. Жаркий. Любимый. Ли ощущает дискомфорт от белья и одежды, но ему до сумасшествия нравится то, что происходит с телом Хвана под ним. Он жмётся сильнее, выгибаясь в позвоночнике, и дрожит под пальцами и языком, когда Минхо опускает рубашку с плеч и оставляет на острых ключицах едва заметные розоватые следы. Хёнджин плавится, растекается, испаряется под ним и продолжает в бреду искать губы. Минхо зарывается пальцами в тёмные шелковистые пряди и резко оттягивает назад, открывая своему языку ещё больше пространства для рисования. И пусть художник среди них — Хёнджин, эту картину Ли создаёт только для себя. — Мой. — Слово тонет в очередном укусе, который Минхо совсем по-кошачьи зализывает, оставляя на нём же следующий. — Только мой. — Твой... — Хёнджин цепляется пальцами за широкие плечи и беспорядочно скользит задницей по столу, приподнимая бедра, чтобы вновь вжаться в Минхо. — Пожалуйста, сними... Подцепляет пальцами ремень брюк и пытается расправиться с препятствием между ними, но его запястья грубо перехватывают руки с выразительной сеткой крышесносных венок и заводят за спину. Хёнджин часто моргает и пытается привести дыхание в порядок. Выходит дерьмово. Он настолько возбужден, что нихрена не соображает. — Минхо? — Тянется за очередным поцелуем, но врезается в стену из ледяного холода. — Зачем ты так со мной? — Минхо внимательно всматривается в глаза и ищет ответ. Держать себя в руках, когда под ним практически распластанный Хван — невыносимо, но он сдерживается изо всех сил. Потому что всё ещё ахуительно больно. — Это было жестоко. Это, блять, очень жестоко. — То, что сейчас делаешь ты — не лучше. — Хёнджина слегка потряхивает от остаточного возбуждения и ощущения чужого стояка, упирающегося в собственный. — Ты ведь тоже хочешь. — Я хочу сломать тебе челюсть. Поцеловать. — Так было нужно. Сломать. — Кому нужно? Сука. — Шипит, когда Хван наклоняется и кусает его подбородок, проскальзывая языком по шее. — Сиди смирно. Трахнуть. Боже, мысли, замолчите. — Нам обязательно обсуждать это сейчас? — Хёнджин продолжает елозить бёдрами по столешнице, стимулируя чувствительный орган. Усмехается, выбивая из Ли судорожный выдох. — Я хочу тебя. И ты меня тоже. — Я тебя не просто хочу, Хёнджин. — Минхо сильнее стискивает чужие запястья, не беспокоясь о том, что останутся синяки. Хвана это волнует ещё меньше. Он прокатывается горячим дыханием по щеке и будоражит сознание. — Я тебя люблю. Люблю так сильно, что с радостью сдох бы вместо тебя. Хёнджина вспарывает от того, с какой лёгкостью и болью слова срываются с искусанных им же губ. Это разрывает на миллионы частей и бросает к ногам стоящего перед ним человека. Он признается в чувствах так просто и беззастенчиво. Минхо неотрывно смотрит в глубину тёмных глаз, но не ждёт ответа. Ему достаточно того, что наконец-то осмелился признаться в этом не себе или равнодушной могильной плите, а виновнику этих самых чувств. Чтобы впервые быть услышанным. И совсем не важно взаимно ли это, потому что молчать дальше его душа не вынесет. — Я не просто хочу тебя трахнуть и удовлетворить свои желания. Я хочу тебя. Со всеми травмами, болью и одиночеством. С твоими блядскими глазами, дурацкой улыбкой и чёртовыми родинками. С твоей язвительностью, бедами с башкой и целой гардеробной секретов. Я хочу тебя. Целиком и полностью. Ясно? Тебя. — Но я тебе этого не желаю. — Хёнджин отстраняется, сглатывая скопившуюся в горле тяжесть. — Ты заслуживаешь лучшего. — Заткнись, ладно? Мне не нужно лучшего. Мне нужен ты. Кошачьи глаза с миллионом комет внутри смотрят преданно и искренне. Так, как никто и никогда не смотрел. Хёнджин готов отдать всё на свете за один такой взгляд, но одна загвоздка — ему за этот взгляд абсолютно ничего отдавать не нужно. — Почему ты так сильно ненавидишь себя? Почему не позволяешь быть счастливым? — Минхо разглядывает очаровывающие черты лица и не находит ответ. — Никогда не позволяешь. — Потому что я не заслуживаю. Счастья. Тебя. Он действительно верит в то, что говорит? Минхо хочется рассмеяться в голос. — Это решать не тебе. — Ты должен ненавидеть меня, почему ты любишь? — Хван знает, что не заслуживает любви или прощения, но получает всё и сразу. И где справедливость этой жизни? Её нет. Очередное доказательство. — Любовь нельзя разложить по пунктам и причинам. Я свою не могу. — Минхо усмехается, потому что столько раз пытался, но никогда не получалось. — Я лишь знаю, что с твоей смертью она не закончилась. И даже если это невзаимно, она никуда не денется. Мне не нужно твоё одобрение, чтобы любить. — Мне очень жаль, Минхо. Хёнджин выпутывается из крепкой хватки и опускает ладонь на теплую щеку, мягко оглаживая большим пальцем. Минхо вновь прикрывает веки и прижимается, как маленький котёнок, ищущий тепло и покой. Сейчас он вновь его разобьёт, да? И вышвырнет погибать на мороз. Минхо хочется исчезнуть. — Ты заслуживаешь светлой и ослепительно-чистой, самой нежной и искренней любви. Не моей. — Слова прокладываются на язык болезненно и колко, разрывают связки. — Но я буду последним куском дерьма, если совру, что не люблю тебя. Минхо открывает глаза-кометы и изумленно рассматривает лицо перед собой. Во взгляде Хёнджина ни капли привычной издёвки или неискренности. В нем целый колейдоскоп щемящей любви и нежности, выплескивающейся через край, рискуя потопить. Но истина в том, что Минхо давно уже барахтается где-то на глубине, без возможности выплыть. Больше не хочется. — Я до безумия люблю тебя. До невозможности. Своим истерзанным сердцем и глупым разумом. — Наклоняется ближе, обдавая теплом и ярким вишневым ароматом с кофейными нотками. — Но... — Ты не можешь отпустить прошлое. — Минхо усмехается. Конечно же, всегда есть это ебаное "но". — Не могу. — И ты не можешь отказаться от мести. — Продолжает за него Минхо, делая шаг назад. Хван тянется вслед, но застывает, когда черты лица Ли ожесточаются. — Никогда. — Я тебя понимаю. — Кивает совершенно спокойно, а затем покидает чужую орбиту полностью. Всё спутники вокруг Хвана падают и взрывают его планету в то же мгновение. — Понимаешь? — Хёнджин прищуривается, потирая моментально продрогшие ладони о ткань брюк. Леденеет изнутри. Это не остановить. — Ты не единственный, кто провел долгие годы, вынашивая планы мести. Сюрприз? Перед тобой классический пример человека, вложившего в смысл своего существование несоизмеримое желание уничтожить другого. Заставить прочувствовать то же самое, хотя едва ли это было возможно с человеком, у которого нет сердца. — О чем ты говоришь, Минхо? — Хёнджин закусывает губу и ловит взгляд из под тёмных пушистых ресниц. Ошпаривается. В радужке напротив столько невысказанной боли, что его подбрасывает. — Минхо, что с тобой произошло? — Ты готов в очередной хэллоуновской страшилке? — Делает шаг вперёд и заглядывает в обеспокоенное лицо. — Будет неприятно. Врёт. Будет больно. В особенности ему. — Это связано с твоим прошлым? Оно всегда настигает, как бы ты ни старался сбежать, разорвать все связи и отпустить. Цепляется корявыми когтями и полосует в мясо там, где едва ли начинает заживать, каждый раз, свежуя по-новой. — Если ты не хочешь этого слышать, можешь сказать прямо сейчас. — Минхо даёт возможность пойти на попятную. — Я никогда раньше не говорил об этом с кем-либо. Блокировал воспоминания, чтобы жить дальше. Со временем мне удалось. — Усмехается сквозь искорки боли в кристально-красивых глазах. — И прежде, чем дать ответ, ты должен знать, что это никоим образом не принуждает тебя открыться в ответ. Или же остаться со мной. Хёнджин борется с толпами мурашек на коже, боясь услышать то, что Минхо приготовил. Но интерес сильнее страха или же вопящих мыслей, что он не готов. Хван знает, что будет больно. Он чувствует это по взгляду Ли, который ждёт ответ и готовится запечатать всё внутри снова, если тот откажется. Не позволит. — Я хочу. Хочу узнать. — Хорошо. — Минхо болезненно морщится, — часть его мечтала об отрицательном ответе, — сдирая с кожей и разорванной мышечной тканью забинтованные шрамы на душе. — Это был твой выбор. Как и выбор моей матери оставить меня с отцом. Мне было восемь, когда он в пьяном бреду поднял на неё руку. Тогда же она ушла, оставив меня навсегда. Ни одного письма, встречи или глупой открытки. Минхо сглатывает. Сколько бы он ни внушал себе, что простил, обида по прежнему скреблась о горло и просилась наружу. Не выпускал. Потому что искренне рад, что хотя бы кто-то из них был свободен. Глубоко выдыхает и продолжает. И тогда Хенджин практически жалеет, что согласился выслушать эту историю, осознав, что его сердца всё же не хватит. — Мне было девять, когда меня едва не изнасиловал собутыльник моего папаши, пока тот был в отключке. Девять. Спасло лишь то, что я воткнул ублюдку нож для масла в бедро. Но расплатился шрамом на пояснице. Первым на тот момент. От отца за так называемую клевету. Второй я получил, когда принёс домой плохую оценку из-за того, что не спал всю ночь, оттирая его блевотину с пола. Хёнджин вздрагивает, впиваясь до побелевших костяшек пальцев в столешницу. Горбится. — Мне было десять, когда отец приковал меня наручниками к батарее и оставил без еды и воды на четыре дня. Запястья едва не превратились в кровавые обрубки из-за попыток выбраться. Это, к слову, стало частой практикой в воспитательных моментах господина Ли. Когда он соизволил вернуться, я получил третий. Из-за того, что посмел сломать механизм наручников. Рука Хёнджина неосознанно потянулась к Минхо, но тот сделал ещё один шаг назад и отрицательно покачал головой. Он справится с этим. Иначе превратится в фарш у чужих ног. — Мне было одиннадцать, когда начал подкармливать котёнка у подъезда и имел неосторожность проколоться в этом. Итог — неделя под домашним арестом на воде и плесневом хлебе и уродливый шрам, который он закрепил очередным уроком. Я сейчас говорю о том, что любимый папочка швырнул этого несчастного котёнка в стену, тем самым выбив глаз и сломав позвоночник. Лучше бы меня, честно. И заставил смотреть, как тот умирает. После суток мучений бедняга обрёл покой. Но не я. Даже его участь была милосерднее. Я никогда так горько не плакал. Никогда. Кажется, выплакал все слезы и больше не смог. Я гнил в собственном доме, но никто даже не пытался мне помочь. Просто-напросто не верил. Или не хотел верить. Разве мог такой уважаемый человек быть сраным тираном и садистом? Минхо чувствовал подступающие слезы и видел то же самое в радужке напротив. Его боль отражалась в глазах Хёнджина, и это разруинивало ещё сильнее. — Хочешь слушать дальше? Ещё четыре. — Хван отрицательно качает головой и морщится. Но ведь он сам дал согласие. — Нет, Хёнджин, ты выслушаешь и поймёшь, что каждый проносит через жизнь собственную боль. И не всегда она получает вознаграждение в лице опьяняющей мести. Далеко не всегда. — В двенадцать я сломал руку, упав с велосипеда. Родительская любовь не знала границ, поэтому, воспользовавшись моментом, он проявил её в полной красе. В этот раз обошлись без шрамов. Он боялся, что врач начнёт осматривать меня полностью и заметит остальные, привлекая излишнее внимание. Поэтому, как истинный оплот тепла и доброты, приподнял за горло, уронив на стол. Посуда больно врезалась в позвоночник, и я испугался, что тот повторил судьбу моей руки, но обошлось лишь сломанным вдобавок пальцем. — Минхо... — Хёнджин прижимает ладонь ко рту и мотает головой в попытке сделать слова менее правдивыми и разбивающими. Бесполезно. Кристаллически чистая боль в любимых глазах полосует рёбра по всем направлениям. — В четырнадцать у меня появился друг. Первый в жизни человек, которому я мог доверять, и который понимал меня, как никто другой. Мы проводили много времени вместе, но лишь тогда, когда отец был на работе. Я боялся признаться, что у меня есть что-то важное, чтобы он не отнял это снова. Хранил в тайне, как самое ценное и дорогое. Но всё тайное всегда становится явным, так? Минхо замолкает на мгновение, проглатывая острую проволоку, сшитую из воспоминаний, и силой заставляет слова литься дальше. — Когда отец узнал, что я скрывал от него свою дружбу, решил, что за ней прячется нечто большее. Я никогда не задумывался о собственной ориентации, но он постановил, что я мерзкое отродье, которому нравятся мальчики. Я пытался убедить, что мы просто друзья, но его уже было не остановить. Думаю, тогда он лишь искал причины, чтобы причинить мне очередную боль. Моральную, физическую, любую. Только бы я не чувствовал этого пресловутого счастья. Не под его крышей уж точно. Говорить становится физически больно, но Минхо не останавливается. Он держал это в себе слишком долго. И Хёнджин единственный, кому он и правда хотел рассказать абсолютно всё. Он хотел обнажить перед ним душу, прежде чем понять — стоит ли обнажать своё тело. — Это был последний раз, когда я получил шрамы. Сразу четыре. За каждый месяц, что скрывал свои "отношения", которых не было вовсе. Но вся суть в том, что мне было насрать на боль в пояснице, уродливые рубцы на теле и даже своё разорванное сердце. Больнее всего было смотреть в родные глаза и врать о том, что я больше не хочу с ним дружить. Не объясняя истинных причин, видеть разочарование и тоску. Потому что я, блять, боялся, что его постигнет судьба того самого котёнка. — Твой отец чудовище. — Хёнджин подгибает под себя дрожащие колени и упирается в них подбородком. Его тошнит и выворачивает. — Почему ты не сказал кому-то о том, что происходит? — Я говорил. — Минхо усмехается уголком губ. — Это списали на клевету и желание подростка облить грязью имя отца, который является чуть ли не святым. — А как же следы побоев и всё остальное? — Деньги. Их всегда достаточно, чтобы люди ослепли. Как тебе такая хэллоуиновская страшилка? Минхо опускает слова о том, он стал копом, чтобы садить ублюдков, подобных его отцу, и чтобы никто больше не избежал положенного наказания. Желание мести со временем переросло в чувство справедливости. — За что он так ненавидел тебя? — Хёнджин не понимает и теряется в боли, которая становится их общей. Касается её дыханием и вбирает глубже под диафрагму и артерии. — Просто он не знает, что такое любовь. Он не любит даже себя. Потому что человек, испытывающий подобное чувство, никогда не превратит собственную душу в помойку. — Мне очень жаль, Минхо... Ли делает несколько шагов назад и выжидающе смотрит прямо перед собой. Хёнджин теряется в сомнениях и пустоте, образовавшейся после чужого рассказа. Его выворачивает наизнанку, но Минхо больнее. Знает, что это откровение никак не принуждает его рассказать свою историю, но сердце неуютно сворачивается и ноет. Он не хочет выставлять свою боль на витрину, потому что она отвратительная и грязная. Она удушающая, и он не хочет, чтобы и Минхо задыхался тоже. Хватает собственной. Хван спускается со стола и на негнущихся ногах делает несколько шагов мимо. Ребра Ли сжимаются и хрустят под гнетом образовавшейся пустоты. Сейчас он уйдёт. Как и всё хорошее из его жизни. Веки прикрываются, а душа издаёт тихий хрип, пока шаги глухо отражаются от стен комнаты. Минхо давится своей откровенностью, но ни капли не жалеет о сказанном. Хёнджин сделал свой выбор, а значит, всё правильно. Он не должен себя винить. Не за что. Ждёт, пока хлопнет дверь, чтобы дать волю в очередной раз разбитому сердцу и слезам. Одиночество приветливо машет. Хочется вздернуться. Сердце рассыпается на части, когда чужие пальцы осторожно касаются позвоночника и мягко оглаживают сквозь тонкую ткань. Минхо замирает, размешиваясь в ощущениях тепла на лопатках. Изящные кисти скользят по его коже через рубашку, а затем пробираются под неё. Закусывает губу до всхлипа и крови, когда подушечки касаются уродливых шрамов на пояснице. Покрывает неловкими мурашками. Хёнджин касается невесомо, боясь ранить без того вспоротое воспоминаниями. Ведёт губами вдоль позвоночника и опускается на колени за спиной. Тело Минхо дрожит, когда Хван касается тёплыми, мягкими губами каждого из восьми рубцов. Нежно, трепетно, осторожно. Сцеловывает пульсирующую боль. Он не врет, когда обещает оставить частички своей любви на каждом миллиметре родного тела. Он отдаст её полностью. Минхо медленно разворачивается, зарываясь пальцами в густые тёмные пряди и не может сдержать слёз. Он оголил перед Хёнджином душу, и тот зацеловал её своей любовью. Это топит в сотню раз сильнее. Кожа ощущает мягкие вишнёвые поцелуи и влагу из-под пушистых ресниц. Хван обхватывает его дрожащими руками и утыкается в живот, захлебываясь чувствами и, впервые без страха осуждения — слезами. Его собственная боль ждёт очереди, и он обещает поделиться ею, но сейчас хочется забрать чужую. Без остатка. Только бы выдержать. Только бы хватило сердца. Потому что ненависть оставляет шрамы, исцелить которые способна только любовь.