Позвони мне, когда упадёт солнце

Минхо знал, что звонок Чимина не подразумевал под собой ничего хорошего. Чувствовал сердцем, лёгкими, селезенкой и всеми сопутствующими органами. Не мог он просто насладиться несколькими часами спокойствия без очередного пиздеца, игриво помахивающего ему из ближайшего будущего. Пак не стал раскрывать деталей, но Ли на подсознательном, сознательном и надсознательном уровнях понимал, что последующие часы добавят ему ещё больше головной боли. Рука по инерции потянулась в сторону, находя покой на чужом теплом запястье, а затем переплела их пальцы и сжала чуть крепче. Взгляд Хёнджина оторвался от запотевших окон и остановился на лице Минхо. До зуда в кончиках пальцев хотелось рисовать его целую вечность. А за ней ещё одну, ещё и ещё. И целовать на бесконечность больше, точно так же как кисть абсолютно чистый холст. Только вот Минхо не был белоснежным, на его крыльях были багряные брызги крови, а тело украшали шрамы с остатками скорби и горечи по разрушенному детству. — Не обязательно было ехать со мной. — Минхо плавно останавливает машину на светофоре и, не поворачивая головы, стучит пальцами по рулю. Нервничает. — Это ставит тебя под удар ещё больше. — Уже передумал со мной встречаться? — Вопрос настолько неожиданный, что вводит Ли в ступор. — А мы... — прочищает горло и переводит взгляд на расслабленное лицо Хвана — полная безмятежность. — Мы разве встречаемся? — Я думал, что это очевидно. — Брюнет приподнимает бровь, а затем заливается звонким смехом на весь салон. Минхо жалеет, что загорелся зелёный, потому что возможность хорошенечко стукнуть Хёнджина ускользает. — Я не встречаюсь с придурками. — Закатывает глаза, внутренне всё ещё пребывая в смятении. — Но хотя бы спишь с ними? — Заискивающе заглядывает в глаза, закусывает пухлую губу, опуская ладонь на плотную ткань джинсов, и томительно медленно ведёт по бедру вверх. — Я согласен даже на это. — Какой же ты распутный, — фыркает Минхо и задерживает чужую кисть в опасной близости от своего члена, который не может не реагировать на любые заигрывания Хвана. И реагировать бурно. — Значит все слова о любви были лишь попыткой затащить меня в постель? — Можно без постели. — Наклоняется к плечу, мягко целуя линию от ключиц до мочки уха. — С тобой я согласен даже на заднее сидение этой развалюхи. — За такие слова дальше идёшь пешком. — Склоняет голову, когда Хенджин проводит кончиком языка по ушной раковине. — Фу, Хван, сдерживай своё либидо. — Останови машину. — Требовательно и до пьянящих бабочек в животе хрипло. — Что? — Минхо смотрит на него как на последнего психа, то есть как обычно. — Мы на мосту, здесь нельзя останавливаться. Тот пропускает все слова мимо ушей и дёргает ручник, от чего иномарка со скрипом тормозит прямо посреди проезжей части, а мчащиеся сзади машины неистово сигналят, обливая нарушителей правопорядка сочными матами. — Ты, блять, спятил? — В мгновение злится, пытаясь вернуть контроль над транспортом и продолжить движение, но Хван ловко отодвигает его кресло назад и перебирается на любимые бедра. Соскальзывает ближе. — Я чертовски тебя хочу. — Ладони забираются под одежду, вызывая тонны мурашек и полыхающие искры под обжигающими подушечками. — Ты заставляешь моё сердце чувствовать столько всего одновременно. Это сводит с ума. Ты сводишь меня с ума. — Боже, Хёнджин... — шипит, когда зубы Хвана проходятся вдоль подбородка, а задница скользит по штанам, прижимаясь плотнее. — Это не повод вести себя... — голос сбивается вместе с дыханием, когда широкая ладонь перебирается на пах и сдавливает, проводя ногтем по головке сквозь жёсткую джинсовую ткань. — О, даа... То есть слезь немедленно! — Нам всегда кто-то или что-то мешает, может на этот раз помешаем мы? — Оглядывается по сторонам, замечая лица недовольных водителей, которые осуждающе пялятся и крутят пальцем у виска, когда проезжают мимо, сопровождая всё это руганью. — Милый, тебе мешает лишняя хромосома, мы едва не стали причиной аварии. — Перехватывает беспорядочно блуждающие по его телу руки и заводит их за спину, от чего грудная клетка врезается в Хвана, и тот ещё сильнее прогибается в пояснице, сменяя ладони на собственные ягодицы. Елозит и едва слышно хныкает. Напрашивается. — Я тебя сейчас пристегну. — Пожалуйста, господин полицейский, арестуйте меня. — Никакого пошлого подтекста, Хёнджин. — Борется с собственным возбуждением, потому что Хвана явно развозит от его действий и слов ещё сильнее. — Прекрати! — Отшатывается, когда тот игриво кусает его нижнюю губу и извивается на коленях, пытаясь проникнуть языком в приоткрытый рот. — Бешеный чёрт. — Либо я тебя сейчас трахну, либо ты будешь моим парнем. — Условие достойно наивысшей награды за гениальность. — Выбирай. — Если я соглашусь быть им, эта опция не предоставляется после? — Тяжело дышит, потому что награду за сексуальность Хван явно уже получил, и даже не одну. — Ты мог просто спросить хочу ли я этого. Так люди обычно и делают. — Это скучно. — Расплывается в хитрейшей улыбке и самодовольно чмокает в кончик носа. — Хотел, чтобы ты почувствовал мою любовь. — Но я почувствовал лишь долбанутость, заманчиво до невозможности. — Понимает, что без ответа тот не собирается покидать насиженное местечко. — Да, Хёнджин, я тоже тебя люблю и буду с тобой, несмотря на то, что мне сейчас передавили бедро, следовательно, тебе достанется парень-инвалид. Теперь сам подумай хорошенько, готов ли ухаживать за мной до конца дней? — Ну, во-первых, ноги тут не самое главное, если ты понимаешь о чем я. — Многозначительно играет бровями и бессовестно ерзает сверху, выдыхая тёплый кофейно-вишнёвый аромат в переносицу Ли, чем рогоняет излюбленные мурашки вдоль позвоночника. — Во-вторых, конец дней можно и приблизить, если будешь просить меня подтирать твой зад не более чем раз в год. — То есть я смогу ходить в туалет лишь раз в год? Даже в тюрьме условия более человеческие. — Накопительная система, мистер Ли. — Ты отвратителен, я передумал. — Пытается спихнуть, но тот молниеносно обвивает руками шею и обнимает так крепко, что Минхо кажется будто позвоночник сейчас высыпется куда-нибудь в штаны. — Обратного пути нет. — Выцеловывает виски, скулы и шею под выразительной линией челюсти и довольный до невозможности трется подбородком о плечо. — Мы в ответе за тех, кому подрочили. — Я тебя сейчас на встречку вышвырну. — Минхо закатывает глаза, но всё же притягивает ближе за стройную талию, осознавая, что никогда и никому не отдаст своё дурное счастье. С Хваном жизнь играет настолько яркими красками, что выжигает сейчатку и растворяет внутренности. Он живой не только физиологически, но и израненным сердцем и покалеченной душой. Минхо понятия не имеет сколько ещё секретов скрывается за расшатанными дверями где-то под диафрагмой, но хочет добраться до каждого, чтобы Хёнджин перестал чувствовать себя одиноким в собственной боли.

***

Комната с полной шумоизоляцией давит на барабанные перепонки, и Минхо вслушивается в стук собственного сердца где-то в ушах, пока Чимин ждёт от него хоть какой-то реакции. Её не следует. Взгляд Ли вальсирует по подсохшему следу от кофе на столе, а в голове полный штиль. Переварить свалившуюся на него информацию не представляется возможным. — Скажешь что-нибудь? — Пак не выдерживает давящего молчания и осторожно касается кончиками пальцев его предплечья. — А должен? — Избегает смотреть на разложенные перед ним фотографии, потому что всё ещё отказывается верить. — Скажи, что всё это ложь. — Мне жаль, Минхо. — Пак сочувствующе поджимает полные губы и тянется к снимкам, чтобы вернуть те в небольшой прямоугольный конверт. Ли перехватывает запястье и отрицательно качает головой. Сердце сдавливает так мерзко и горько, что хочется выскребсти его из груди для настраивания сбившегося механизма. Уже где-то на грани. Только бы не сорваться. — Как долго она была там? — Сглатывает и переводит пустой взгляд на обеспокоенное лицо своего начальства. — Сколько чёртовых лет? — Мы не знаем, Минхо. Всех уцелевших свидетелей только недавно перевели из реанимации, и её в том числе. Но она жива, можешь порадоваться хотя бы этому. — Мою мать продали, как какую-то безделушку, и я должен порадоваться? — Ли наконец взрывается и поднимается из-за стола, от чего фото разлетаются в разные стороны, падая на пол. — Она неизвестно сколько времени провела с людьми, которые... — Голос сбивается, а на глаза неконтролируемо наворачиваются слезы. Сдерживается. — Пользовались ей, заставляли делать омерзительные вещи и мучили. Снова и снова! — Знаю, что это тяжело, но тебе необходимо взять себя в руки. Ради неё. — Тянется к плечу, но Ли скидывает ладонь и отворачивается, настраивая сбившееся дыхание. — Как только ей станет лучше, мы сможем узнать правду. Не делай глупостей, хорошо? — Что именно ты подразумеваешь под глупостями, Пак? — Склоняет голову, ощущая, как густая, тягучая злость медленно наполняет каждый орган и клеточку тела. — Найти каждую мразь, что причинила ей боль, и заставить страдать так же, как она и все эти бедные люди? Потому что это не кажется мне такой уж глупостью. — Нельзя жертвовать собственной человечностью, чтобы наказать тех, кто в самом деле это заслуживает. Во всяком случае не так, как сейчас преподносит сознание. На нашей стороне закон, Минхо, и это единственное, что сдерживает от шага к пропасти. — Мне плевать, я готов прыгнуть. — Для начала поговори с ней, ладно? — Настаивает Чимин, хотя прекрасно видит в коньячной радужке яростное пламя, рискующее спалить до тла целую вселенную. — Я еду в больницу. — Нет, ты берёшь Хёнджина, едешь домой и высыпаешься. А уже с утра со свежими мыслями направляешься к матери в больницу. — Наблюдает, как Ли скрипит челюстями. — И это приказ, понял? Даже не думай, что сможешь пробраться в палату, мои ребята очень хорошо её охраняют. — Пользуешься своим положением и властью надо мной? — Осознает разумом, что Чимин абсолютно прав, но не может пересилить себя. — Передай, чтобы позвонили мне, как только она придёт в себя. — Обязательно, Минхо. Отдохни, пожалуйста. — Что насчёт Хонджуна и Тэхена? Как вы умудрились их упустить из виду? — Хмурится, стараясь не ронять взгляд на фото, из-за которых сердце оборачивается в десяток метров колючей проволоки и сдавливается до хруста. Его родная мать с пулевым ранением посреди десятков тел, грязи и гнили. Кажется, это будет преследовать ещё очень долго в ненавистных кошмарах. — В перестрелке с ублюдками, охраняющими это место, было сложно уследить за тем, в каком направлении сбежал наш неуловимый дуэт. Особенно когда те начали стрелять по заложникам. — Чимин бросает пустой стаканчик из-под кофе в урну и прищуривается. — Для них это было слишком много свидетелей. — А как Чонгук? — Он поправится. Девочка, что Чон прикрыл собой, очень хотела его навестить, но сейчас ей самой не помешает помощь специалистов, в том числе психолога. — Пак кривится, а кулаки рефлекторно сжимаются. — Продать в сексуальное рабство одиннадцатилетку... Что не так с этим ебаным миром? — И это лишь вершина айсберга из дерьма и гнили. А могу я... — Минхо решается спросить через ком в горле. — Могу я поговорить с ней? Она ведь ещё в участке, так? — Минхо, домой. — Недолго, просто пару минут, я не наврежу. Дожидается короткого кивка от Чимина, а затем делает катастрофически долгие шаги до ближайшей игровой, оборудованной для детей, которые так или иначе связаны с преступлениями. Здесь они получают первую психологическую помощь, оценку специалистов и дают показания без давления, которое вызывает обычная допросная. Дверь легко приоткрывается, и Ли бесшумно проскальзывает внутрь, предварительно тихонько постучав. Маленькая девочка отрывает взгляд от зажатого в руках плюшевого зайца и переводит на Минхо. Напрягается, потому что не ощущает себя в безопасности. — Привет, — пытается улыбнуться, но мышцы лица атрофируются. Она похожа на загнанного в угол зверька. — Прости, если потревожил. Могу я с тобой поговорить? Всего на пару минут. Девочка осторожно кивает и подтягивает пушистый плед ближе к подбородку, вцепляясь в игрушку до побелевших костяшек. Сердце Минхо превращается в перемолотый фарш. Ещё совсем крошка. — Я Минхо, а как тебя зовут? — Присаживается напротив через маленький письменный столик, чтобы не оказывать сильного давления, находясь слишком близко. — Мирэ. — Не сводит взгляда, наблюдая за каждым его движением. — Очень красивое имя. — Ли всё же приподнимает уголки губ, а затем что-то ищет в карманах. Всё это время девочка настороженно следит за его движениями и плотнее кутается в одеяло. — У меня кое-что есть, может быть тебе понравится. Спустя пару мгновенний в маленьких пальчиках оказывается сплетёный Хёнджином браслет. Интерес в темно-карих глазах разгорается сильнее, и она уже не пытается забраться под одеяло с головой. Перебирает крошечные разноцветные бусинки, пока Минхо проклинает жизнь за то, что та посчитала необходимым разрушить и её детство тоже. Сколько ещё этой суке нужно, чтобы окончательно насытиться? — Ты сам его сделал? — Спрашивает робко, но без прежнего страха во взгляде на него. — Мой близкий человек. Можешь оставить себе. — Минхо хотел вернуть на свидании, но отвлёкся на его дурачество и совсем забыл. Надеется, что Хван не будет огорчён, потому что таких вот побрякушек у него целая барахолка на запястьях. — А он не будет расстроен? — Вторит его мыслям Мирэ. — Когда узнает какая очаровательная девочка удостоилась его носить, будет даже рад. Не беспокойся. Тебе нравится? — Да! — Кивает изо всех сил и тут же цепляет на тонкое запястье, с которого тот спешит свалиться. — Ой... Наверное, его рука всё же больше. — Давай сделаем так. — Медленно тянется к ней, считывая любой сигнал к отступлению, потому что не хочет хоть как-то напугать или же нарушить личное пространство. Ей пришлось пережить слишком многое — это таилось на глубине тёплых глаз. — Подтянем здесь и здесь. — Аккуратно перевязывает верёвочки, чтобы украшение с комфортом устроилось на маленькой руке. — Спасибо. — Улыбается шире. Это крошечное создание с перемолотым сердцем всё ещё знает что такое доверие. — Спасибо большое. Очень красивый. — Могу я задать вопрос? — Кивает, пока маленький пугливый зверёк внутри замирает, навострив уши. Готовится к порции очередной боли и копаний в душе. — Ты ведь знаешь госпожу Джиу? — Да. — Терпкая грусть пробегает в кристалически чистых глазах, и Минхо жалеет, что открыл рот, но желание знать невыносимо колкое. Разбирающее на пазлы. — Она была со мной практически всё время. Оберегала. С ней ведь всё будет хорошо? — Искорки надежды полыхают так ярко, что Ли не хватает сил что-либо противопоставить, потому что до сломанных в тысяче местах рёбер надеется абсолютно на то же. — Непременно. Она поправится. — Ободряющн улыбается, внутренне умоляя хотя бы раз в жизни позволить его надежде выжить. Выжить вместе с ней. — Значит, она заботилась о тебе? Всё время? — Да, она делала всё возможное, чтобы я не... — Голос сбивается, и Мирэ опускает потерянный взгляд себе под ноги. — Чтобы я не чувствовала себя одиноко. Очень хорошая. Ты её друг? Глубоко выдыхает. Больно. Всё ещё до сумасшествия больно. — Да. Сын, который на протяжении долгих лет считал, что та плевать хотела на собственного ребёнка. Сын, который не получил ни единого звонка, сообщения или гребанной открытки на день рождения по той простой причине, что его единственный близкий человек гнил среди всего этого бесконечного дерьма. Был ли у неё такой человек, как у Мирэ, который делал этот ад хотя бы чуточку лучше? Он бы очень этого хотел. Минхо чувствует под солнечным сплетением разрастающуюся дыру, в которой так много невыносимой боли, что хочется проломить себе голову. Или тем ублюдкам, что распоряжаются человеческими жизнями, словно мусором. Хочется перекромсать каждого, но этим он едва ли вернёт своей матери отнятую жизнь или же малышке перед ним счастливое детство, которое было безжалостно растоптано, залито керосином и выжжено до тла. И ни один сраный мишка, браслет или же блядское чудо не смогут этого исправить. — Ты, должно быть, устала. — Тепло улыбается сквозь руины под сердцем и медленно поднимается. — Отдыхай. — А ты... — Теребит пальцами подаренный браслет и поджимает губы, собираясь с мыслями. — Ты ещё придёшь? — Непременно. — Ли кивает, и на лице ребёнка расцветают белоснежные лилии радостной улыбки. — Как смотришь на то, если в следующий раз я захвачу печенье? — Шоколадное. — Одобрительно машет головой. — И сок. — Какой желает принцесса? — Делает вид, что записывает, от чего та хихикает, прикрывая рот маленькой ладошкой. — Яблочный. — Отлично, шоколадное печенье и яблочный сок. Что-то ещё? — Интересуется Минхо, внутренне радуясь тому, что девочка не забыла что такое смеяться. — Возьми своего друга. — Ответ вынуждает Минхо застыть. — Я хочу лично сказать спасибо за это. — Машет в воздухе запястьем и тянется к игрушке, которую слишком надолго оставила без внимания. — Доброй ночи, Мирэ. — Сладких снов, Минхо.

***

Минхо отказывается ехать домой, поэтому Хенджин ведёт машину до небольшой квартирки на окраине города, которую ему выдали через программу защиты свидетелей. Она не идёт ни в какое сравнение с особняком, но до невозможности уютная. Вдобавок ко всему, не хранит горы болезненных воспоминаний — самые необходимые навечно в его голове. Хёнджин знает, что произошло, но понятия не имеет, что следует сказать, чтобы как-то облегчить тяжесть на сердце Ли. Если бы мог, сгреб бы в охапку и запихнул под собственные ребра, но там и без этого уже не было места. Только вот для Минхо он бы обязательно его нашёл. — Будешь чай? — Хван проходит вглубь комнаты и оборачивается через плечо, наблюдая, как тот в очередной раз подвисает. — Минхо? — Нет. — Выходит из транса боли, ни на миг не выпуская из памяти разговор с Чимином, засевшие в голове снимки и оленьи глаза девочки, которая была до бессилия разбита. — Тогда в душ и спать? Или сразу спать? — Делает несколько шагов к Минхо и мягко касается острых скул тонкими пальцами. — Ты устал. Я заправлю постель. — Подожди. — Перехватывает чужое запястье и тянет к себе, зарываясь в мягкие, густые волосы. Целует висок. — Не оставляй меня никогда, ладно? — О чём ты? — Просовывает ладони под лёгкую ткань кофты и притягивает за талию ближе. — Я никогда тебя не брошу. Даже если когда-нибудь исчезнешь, я нарисую твои следы и найду, где бы ты ни был. — Сопливо. — Минхо чувствует под ресницами соленую влагу от искренней нежности и невыносимой привязанности к этому человеку, но сердце всё ещё плещется в яростной боли. — Как могу. — Тянет от порога внутрь, но тот не двигается. — Минхо, пожалуйста, идём спать. — Мне больно. — Я знаю, родной. — Убирает со лба выпавшие прядки и поджимает губы. — Я могу помочь. — Как? — Хмыкает Минхо, прекрасно понимая, что никто не может вернуться в прошлое и всё предотвратить. Вместо ответа Хёнджин прижимается к его губам. Требовательно. Ли застывает под многотысячными градусами прикосновений и прислушивается к себе. Больно. Всё так же больно. Может, необходимо ещё? Начинает отвечать на поцелуй, углубляя его, пока Хёнджин тянет за собой, сбрасывая куртку куда-то в сторону. Боль ступает за ними без приглашения. Руки Хвана забираются под одежду и мягко щекочут, опаляя невесомыми прикосновениями длинных пальцев прямо по рёбрам. Полосует. Легче не становится. Такое ощущение, что сдерживаемая до этого злость находит лазейку в их поцелуях и выплескивается наружу. Мало. Дьявольски мало, чтобы забыться. Хёнджин прижимается пахом к бедру и трется, выпрашивая прикосновения, которые Минхо щедро обливает скопившейся за его конченную жизнь злостью. Её так много, что передавливает глотку. Очередной поцелуй выходит грубым, резким и с тёплым металлическим привкусом на языке. Минхо не понимает, в какой момент тот перетекает в укусы, вынуждая Хвана прошипеть ему в рот, а затем сбиться на заглушенный стон. Пальцы забираются в длинные волосы и оттягивают назад, открывая вид на выступающий кадык, по которому Ли тут же проводит языком, оставляя следом светло-розовые отметины на нежной коже. Хочет забраться ладонью под верх джинсов, но не выходит, из-за чего нетерпеливо рычит в пухлые губы, едва не вырывая пуговицу вместе с молнией. Хёнджин захлебывается расплавленным воздухом, когда Ли опускает прохладные пальцы на член и крепко сжимает, проводя по всей длине, а затем без особых любезностей разворачивает к себе спиной. Ощущается неправильно. Его прикосновения всё ещё желанны, но перепачканы гневом, бушующим где-то под лопатками. Минхо скользит кроссовком по паркету, а затем требовательно отодвигает ботинок Хвана, чтобы тот раздвинул ноги шире, и давит на позвоночник, вынуждая прогнуться. Хёнджин нетерпеливо ерзает под ним и проезжается задницей по паху, цепляясь вспотевшими ладонями за твёрдую столешницу, которая слегка скрипит, когда таз врезает в край от первого пробного толчка Ли сквозь одежду. Злость сейчас явно не то, что Минхо предпочёл бы чувствовать, забираясь руками под лёгкую ткань кофты и оглаживая ребра и напряженные линии пресса. Мягкая кожа горит от каждого прикосновения, которое заканчивается где-то на лопатках. Попутно стаскивает лишние сейчас тряпки через голову Хвана, отбрасывая в сторону. Сжимает челюсти практически до хруста и пытается щёлкнуть переключатель с желания вбиться в поддатливое тело до искр перед глазами. Только бы не чувствовать. Только бы не расползаться на части от мысли, что всю жизнь считал собственную мать последней тварью, бросившей его с садистом отцом, а на деле оказавшейся жертвой торговли людьми. Тёплая ладонь минует резинку чужого белья, а пальцы соскальзывают между ягодиц Хвана, слегка надавливая, но не проникая, потому что тот подаётся вперёд, ускользая от прикосновения. Не хочет после ассоциировать Ли с болью. Любой. Минхо удерживает его за тазовую кость и пробует снова, вслушиваясь в собственное тяжёлое дыхание и полное его отсутствие со стороны Хёнджина. Что он творит? Щёлкает собственным ремнем, от чего парень вздрагивает, и это бьёт по сознанию хлесткой пощечиной. Как он мог дойти до чего-то подобного? Застывает, часто моргая. — Минхо? — Хёнджин глубоко выдыхает, пока кожа покрывается мурашками от лёгкой прохлады, когда ладони перестают блуждать по позвоночнику и выныривают из сбившегося белья. — Всё должно быть не так. — Проскальзывает кистью под грудь и осторожно приподнимает, вжимая в себя, как нечто хрупкое и драгоценное. — Я не должен выплескивать злость на свою ебаную жизнь через секс с тобой. — Но ты можешь. Я... — голос сбивается, когда Ли нежно целует шейные позвонки и притягивает ещё ближе, пытаясь согреть своё счастье. — Я тоже этого хочу. Хочет до безумия, но без довеска в виде чужой ярости и стремления поскорее забыться. — Уверен? — Усмехается, пропуская задушенный воздух через скорчившиеся лёгкие. Буря постепенно затихает. — Поэтому ты так сильно дрожишь? — От желания. — Упрямо повторяет Хван, но Ли ни капли ему не верит. — Джинни, я никогда не сделаю то, чего ты не хочешь, ясно? — Разворачивает к себе в тщетной попытке поймать взгляд, который направлен куда угодно, но только не ему в глаза. — Я не буду спать с тобой, чтобы заглушить собственную боль. Ты заслуживаешь большего. Перебирает длинными пальцами ткань на рукаве Минхо и всё же поднимает потерянный взгляд, в котором лишь подтверждение абсурдности чужих действий. — Это ведь не значит, что ты больше меня не хочешь? — В радужке надежда, которая не может не вызвать искренней улыбки. — И какого черта ты смеёшься? — Нежелание использовать тебя, чтобы закрыть гештальт, возникший из-за того, что не мог высказать собственной матери то, что она разрушила своим уходом моё детство, вовсе не значит потерю моего интереса. Ты по-прежнему для меня всё, ясно? И как только найду душевное равновесие, обязательно припомню тебе все издевательства над моим организмом, включая недоминет, за который тебе придётся ответить по всей строгости закона. — Ну вот, — строит самое страдальческое выражение на свете. — Твои слова снова меня завели. Как ты это делаешь? — Охлади пыл, нам нужно выспаться. — Мягко целует в тёплый нос, от чего Хван прижимается крепче и прикрывает глаза, окончательно расслабляясь. — Прости за это. — Извинишься как-нибудь подо мной. И не один раз. — Утягивает на кровать и толкает на темно-синие простыни. — Ну, а пока что обнимашки. — Нет. — Минхо безуспешно пытается увернуться, но тот уже обхватывает его за талию ногами и обвивает руками шею. — Я сказал — спать! — А я сказал — покажи как ты меня любишь. — Мурчит на ухо и ласковой щекоткой пробегается кончиком носа по шее. — Мой ворчливый котёнок. — Я предпочитаю укрываться одеялом. — Сегодня я за него. — Перебирается на колени, подминая Ли под себя, и зарывается лицом в мягкие чёрные прядки. Пыхтит из-за того, что спустя мгновение они меняются местами. — Ты тяжёлый, знаешь? — А так? — Полностью расслабляется, придавливая Хвана к кровати ещё сильнее. — На меня будто сбросили бульдозер. — Сопит в ухо, пытаясь сдвинуть парня, который притворяется спящим, а затем переворачивается на бок и прижимает свою самую сильную любовь к успокаивающемуся сердцу. Действеннее любых бинтов и лекарств. — Я люблю тебя. — Шепчет Минхо куда-то в лоб, покрывая открытый участок кожи пряными поцелуями. — Безумно тебя люблю. — И я тебя. — Хёнджин подхватывает в сеть поцелуев-бабочек чужие губы и пододвигается ещё ближе. — На целую вечность и за её пределы.

***

Руки немеют на дверной ручке, когда врач всё же разрешает войти в палату. Ровно семь шагов до одинокой кровати, на которой лежит человек, которого Минхо последний раз видел в восьмилетнем возрасте. Не покидает ощущение, что на тот момент он был значительно храбрее. На ватных ногах преодолевает это крошечное расстояние, а такое чувство, что обогнул земной экватор как минимум трижды. Взгляд падает на бледное лицо женщины, пока внутренности опускаются куда-то под землю — прямиком в адское пекло. Глубокие морщины искажают красивые черты лица, а под глазами настолько выраженные синяки, что грудь Минхо вновь сдавливает тупой болью. И всё же она по-прежнему прекрасна. — Здравствуйте, — женщина подаёт голос, который больше похож на хриплый скрежет по бумаге. — Я уже всё сказала следователям, могу ли я немного побыть наедине? — Я не за показаниями. — Слова даются с трудом, ровно как и попытка удержать пляшущие мысли. — Вы не узнаете меня? — Мы встречались? — Женщина пытается подняться на локтях, но рана даёт о себе знать, поэтому вновь опускается на подушку. Минхо делает несколько шагов вперёд и помогает ей занять более удобное положение для разговора. — Полагаю, что да. Пара мгновений уходит на то, чтобы взгляд миссис Ли проскользил по его лицу, прежде чем замереть на маленькой родинке на крыле носа, а затем вернуться к красивым коньячно-шоколадным глазам. Неприкрытое удивление, боль и удушающее тепло напротив дают понять, что женщина его узнала. — Минхо? — Едва слышно, на грани сломленного голоса. Или же сломленной души? — Это правда ты? — Да, мама. Ещё несколько мгновений на осознание, принятие и возможность собрать себя воедино. Но даже в разобранном состоянии тянется к мягким скулам, проводя подушечками пальцев, но практически не касаясь. Боится. Боится, что он мираж, который рассеится, как только рука коснётся тёплой кожи. — Мой мальчик. Ты уже такой взрослый. — Прикладывает ладонь ко рту и не сдерживает первый всхлип. — И я не видела, как ты растешь. По впалым щекам сбегают прозрачные капли, а глаза намертво прикованы к лицу Минхо, который не знает, как собрать себя самого, прежде чем найти способ помочь ей. — Прости меня. — Не сдерживается и притягивает его к себе за шею, заключая в тёплые объятия. Зашитая рана на животе ноет, но эта боль — ничто, по сравнению с той, что сейчас выковыривает сердце из груди. — Прости меня. Прости. — Не стоит. — Замирает в чужих руках, но не может найти силы, чтобы отстраниться. Минхо кажется, что всех этих лет не было, и он всё тот же восьмилетний мальчишка, который ещё знает, что такое любовь. — Тебе не за что извиняться. — Я так хотела увидеть, как ты пойдешь в школу. Хотела радоваться твоим достижениям, готовить завтраки и быть рядом вне зависимости от того радостно тебе или же грустно. Милый, прости, что меня не было. Я бы отдала всё, чтобы никогда тебя не оставлять. — Зарывается пальцами в мягкие прядки на затылке и в беспамятсве гладит. Минхо не знает, когда уже можно дышать, потому что эта функция вычёркивается из списка доступных. Она не бросала его. Она его любила. Мама любила его. Почему это осознание так сильно ломает душу? — Я не злюсь. Он разбит. — Я бы тоже многое отдал, чтобы ты никогда не проходила через это. Она разрушена. — И всё же я рада, что не сдалась за все эти годы. Потому что увидеть тебя, такого сильного и взрослого, такого красивого — стоило того. — Перехватывает его ладонь ослабевшими пальцами и некрепко сжимает. — Я так сильно тебя люблю, милый. Она не ощущается чужой. В тёплых янтарных глазах по-прежнему свет всего мира, который Минхо помнит слишком отчётливо. Его родная душа. — Прости, что поверил, будто ты предала меня. — Отчаянно сдерживаемые слезы всё же скатываются с ресниц, разбиваясь о ткань больничного одеяла. — Прости, что так сильно злился каждый раз, когда вспоминал о тебе. — Ты не знал, поэтому имел полное право ненавидеть. Минхо, ты был единственным, что заставляло меня бороться изо дня в день. — Проводит большим пальцем по щеке, собирая соленую влагу, при этом собственные слёзы жгут глаза. Не может налюбоваться своим мальчиком эти жалкие минуты, в противовес четырнадцати годам невыносимой разлуки. — Единственным, кто всегда согревал мне сердце. И ты не должен винить себя за то, что так рано потерял меня. — Ты же больше не уйдёшь? — Звучит до невозможности жалко, но Минхо необходимо знать, что её сердце никогда его не разлюбит. Не разобьёт снова. — Никогда. — Вновь затягивает в успокаивающие объятия, пока его подбородок упирается в плечо, а рука безуспешно пытается вдавить собственные слезы обратно. — Я больше никогда тебя не оставлю, мой храбрый котёнок. И он верит. Так по-детски наивно и преданно верит, растворяясь в тепле самого родного человека, которого жизнь, после того как вдоволь наигралась, всё же возвращает ему. Верит и обещает сберечь.