Позвони мне, когда упадёт солнце

Очередная доза окончательно смазывает мозг, гниющий внутри черепной коробки. Минхо не осознает происходящее, списывая собственные ощущения на до боли реалистичный сон. Ведь в нём возможно всё, ведь так? Поэтому, когда потолок превращается в огромное небесное покрывало, воспринимает это как должное. Тяжёлая рука на ключицах, огибающая их по контуру, прогоняет по коже липкую волну, которая накрывает горло удушливо и приторно-сладко. Тошнота приходит следом, вместе с невыносимой сухостью во рту и слабостью в каждой мышце тела. — Пожалуйста, отпустите его, хватит! — Переломанный и разбитый голос Джисона на фоне напоминает зажеванную пластинку — хочется поставить на стоп. Минхо уже настолько проплавился извилинами, что абсолютно не понимает, какого черта его не нужно трогать? Кому какая разница? Ведь теперь он нечто эфемерное, нереальное, иллюзорное — не получится поймать в ладони, как ни старайся. Однако ребра почему-то ноют, и не выходит соотнести удар тяжёлой подошвой под солнечное сплетение с источником этих неприятных ощущений, что пробиваются сквозь дымку наркотического опьянения. — Сколько ты ему вколол? Он вообще доживёт до приезда Хвана? — Один из трех остальных ублюдков — тот, что избивал Джисона — подаёт голос, проталкивая слова в сознание через уплотненную вату. Минхо прищуривается, подмечая блестящую в неоновом свете лысину. — Как ты собираешься манипулировать пацаном, если сделаешь его любовничка дохлым? А разве он ещё не умер? Ли хочется возразить и заверить, что он абсолютно точно уже не принадлежит этому миру, находясь где-то в лимбо. Приоткрывает рот мучительно медленно, но всё, на что его хватает: вялый смешок, который тут же гасит чужая солоноватая ладонь. Омерзительно, но разум почему-то сопротивляется подаче сигнала в отдел, отвечающий за отвращение. Работает с перебоями. — Засунь ему в глотку носок. — Настоятельно рекомендует другой — коренастый коротышка, но обколотое сознание Минхо почему-то считает это предложение неебически смешным, и тело начинает содрогаться в некониролируемом приступе хохота. — Я уже заебался слушать его ржач. Либо докалывай, чтобы он точно сдох. — Ты считаешь, что труп в клубе — ахуенная идея? — Главарь, нависший над Ли, скалится, а затем бросает взгляд на секундами ранее вырубленного Джисона. — Если вы грохнули этого мальчишку, босс с вас шкуру снимет. — Из-за стукача? Ты серьёзно? — Его потребовали оставить живым, в душе не ебу зачем, но ты прекрасно знаешь, что бывает с теми, кто ослушивается приказа. Снова захотел в тюрьму, где заточка в глотку — единственное, что тебе светит? — О, то есть за нападение на Хёнджина тебя погладят по головке, Джихо? — Хмыкает тот, кто до этого лишь молча наблюдал за шоу, и усаживается на диван. — Ты можешь погладить мою головку языком, Рэй, а я просто хочу расквитаться. — Разминает кулаки и поглядывает на наручные часы, отсчитывая время до появления того, ради кого всё затевалось. — Твои разборки — ничто, по сравнению с теми, что устраивают дяди посерьёзнее. Это уже самовольное вмешательство, не боишься, что после расквитаются с тобой? — Местный голос разума пытается достучаться, и если бы Минхо сейчас не ловил очередной приход, то настоятельно посоветовал бы недоумка прислушаться. — Я идеально исполнял все приказы и теперь нахожусь на хорошем счету. А Хван... — на мгновение замолкает, но пожираемый жаждой отмщения не может отказаться от поехавшей идеи. — И без этого для всего мира мёртв. Я лишь реализую изначальный план. — Но он ведь как-то выжил, хоть ты и сделал всё возможное, чтобы спалить дотла. К тому же это была идея твоего нанимателя, а не моего. — Худой высокий шатен, тот самый Рэй, делает несколько шагов к ним, выдергивая шприц из сильных пальцев. — Мой требует, чтобы любимый человек его сына не пострадал. И я от своих приказов не отступаю. — Ты мой лучший друг со времен приюта, но если попытаешься вмешаться, я сотру в порошок и тебя. — Голос упыря переходит на низкий угрожающий рык. — Нам не повезло оказаться по разные стороны баррикад. Именно поэтому ты сейчас отстаиваешь ничтожную жизнь ебыря того, кого должен был прикончить я. — Тебе не обязательно убивать Минхо, так что прекрати обдалбливать его, пока не всадил тебе в глаз этот ебаный шприц. — Стальные нотки в голосе и полное хладнокровие пробиваются сквозь марево сознания Ли. — Можешь делать с Хёнджином всё, что твоей конченной душе угодно, потому что для моего босса тот уже, как ты выразился, давно мёртв, но если окочурится кошак, ты отправишься следом. Или же мне стоит рассказать Хван Соджуну, что сынок выжил, а ты решил его добить, как думаешь, что будет после этого? — И что же он намерен делать с тем, кто так глубоко копает под него? — Джихо с хрустом разминает затекшую шею и смотрит с вызовом. — Мне плевать. Это не касается ни тебя, ни меня. Ответа не следует, но Минхо ощущает плавящее кожу касание к собственным ключицам, по которым проскальзывают чужие толстые пальцы. Они заныривают под легкую ткань рубашки, а затем в одно резкое движение распахивают её настежь. Пуговицы разлетаются в разные углы комнаты, а прохлада мягко ложится на грудь и живот. Хочется перевернуться и запахнуть одежду, но чужая нога мешает. Ублюдок грубо надавливает коленной чашечкой на ребра, что против всех законов природы проминаются под напором. Ли сейчас напоминает податливую глину в руках неумелого скульптура, который не пытается сотворить нечто прекрасное, а лишь стремится уничтожить то, что кто-то другой так отчаянно пытался воссоздать из пепла и солёной влаги из-под ресниц. — Ты что собрался делать? — Рэй скептически наблюдает за попыткой поиздеваться над практически бессознательным парнем. — Я, блять, сказал не трогать его. Ты ахуенно тупой ублюдок, знаешь? — Он красивый. — Пиздец, ты сейчас серьёзно? — Дылда делает ещё шаг и возвышается над Минхо, перекрывая пляшущий по сетчатке свет неоновой лампы. — Ты собрался трахнуть его при мне? Он же, сука, в невменозе. Тебе самому не противно от себя? — Ты заебал душнить. — Отмахивается, оглаживая грубыми подушечками соски, и обостренные ощущения жертвы сейчас играют против неё же. С приоткрытых губ срывается тихий стон, и лицо Джи-уебка-хо тут же озаряется плотоядной улыбкой. — Кошечке нравится. Минхо находится где-то на грани ощущений: происходящее туманит разум, и тот предпочитает поиздеваться над ним, перерисовав уродливые черты в идеальные плавные линии лица Хёнджина. Улыбка касается губ, а боль от жесткой хватки на груди проползает чуть глубже. Шея ощущает касание влажных губ, но поймать в расфокус целующего не получается. Укус разрывает тонкий эпителий под чужими клыками, и Ли едва сдерживает внутренний вой от мысли, что Хван вновь причиняет ему боль. Душевной не хватило и он решил переломать и его тело заодно? — Такой сладкий. — Сбивчивый шёпот пружинит по барабанным перепонкам, но ощущается незнакомым. — Мне будет приятно вылизать, а затем порвать тебя. — Джихо, блять, ты не будешь его насиловать. — Рэй хватается за широкое плечо, но тут же отшатывается, когда дуло пистолета упирается в грудную клетку. — Можешь съебаться за дверь, если не хочешь насладиться шоу. — Рычит, продолжая блуждать свободной от оружия рукой по подкаченному телу. — Хочу скрасить ожидание сочной задницей. Не переживай, он не сдохнет, пусть и не останется полностью целым. Считай, твой босс ничего не потеряет. Дашь сигнал, когда Хван объявится. Сообщник преступления несколько мгновений разглядывает омерзительное существо, которое долгое время считал другом, а затем плюёт на пол и разворачивается к выходу. Он ничем не лучше, раз позволяет этому происходить, но своя жизнь куда ценнее, чем попытка отстоять чужую честь. Минхо будет больно, ведь Рэй на собственной шкуре однажды убедился в силе проявления чужой "симпатии". Шрамы на теле и абсолютное отвращение к интимной близости — итог "мы повеселимся" от единственного близкого человека, что у него был в приюте. Минхо с трудом перекатывается на бок, пока они ведут размытый диалог, а затем сворачивается от последующего жёсткого удара под ребра. Больно. Даже эйфория от наркотиков не даёт окончательной атрофии нервных окончаний. Рефлекс вынуждает его сжаться ещё сильнее, но предплечья тут же оказываются под чужими коленями. В нос ударяет тошнотворный запах грязного тела, которое грубо подминает под себя, пока язык прочерчивает от шеи до уха линию, отдавая тухлятиной. Сопротивляться не получается, и Ли утопает в вакууме на границе осознания и безразличия. Шершавые ладони переворачивают его на живот, задирая рубашку и вминая в ледяной пол, а затем проскальзывают по линии поясницы и слегка замедляются. С губ биомусора доносится восторженный выдох, когда уродливые шрамы показываются на всеобщее обозрение. — У нас тут целое произведение искусства! — Присвистывает, наклоняясь, а затем проводит кончиком языка по нескольким из них и сминает широкими ладонями ягодицы, чуть разводя в стороны. — Но мне кажется, что недостаточно. Пара штрихов сделают тебя ещё прекраснее. Ли вяло скребет ногтями по паркету, пока садист вытаскивает из кармана нож, чтобы завершить картину узоров на его и без того настрадавшейся коже. Брюнет подхватывает неловкими пальцами ускользающих золотых рыбок, танцующих вальс перед веками, а затем захлебывается воздухом. Ладони проваливаются в перламутровую пыльцу с крылышек фей, когда те устраивают игру горячими планетами между собой, словно резиновыми мячиками. Минхо отвлекается на созерцание крошечных существ, беззаботно кружащихся перед ним, а затем оглушает их собственным криком, когда острое лезвие безжалостно вспарывает его поясницу. Боль проталкивается сквозь мглу в сознании, напоминая, что беззаботные игры с магическими существами лишь плод его воображения, которое не имеет иного выбора, кроме как устремиться вдаль, чтобы изолировать себя от реальности. — Горластая сучка. — Чужая туша придавливает к полу сильнее, потому что Ли всё же совершает попытку сопротивления. Кровь пачкает брюки, которые после ещё нескольких рваных линий на коже всё же стаскивают с бёдер на уровень колен. — Когда я вгоню в тебя свой хер, хочу, чтобы ты так же орал. Звонкий шлепок ладонью по ягодице вынуждает Минхо вздрогнуть и попытаться снова уползти вперёд, но его тут же утягивают обратно. Тазовые кости больно врезаются в пол, когда мучитель надавливает на них сверху, чтобы Ли прогнулся в спине, предоставив ему больший обзор на практически коматозное тело. Почему он ещё не умер? Сознание возвращается к Хёнджину, который нежно целовал каждый его шрам, заворачивая охрипшее от попыток докричаться до счастья сердце в тёплый шарф, сотканный из всепоглощающей любви и искренности. К Хёнджину, который выворачивал его лёгкие, чтобы избавить от удушающей боли, наполняя спасительным кислородом, вперемешку с кипящей на альвеолах страстью. К Хёнджину, который прогонял из черепной коробки разрушающие до фундамента мысли, чтобы тихим шёпотом запустить под протухшие извилины надежду на светлое будущее для них обоих. И сейчас, вымарываясь в грязи по самое горло, Минхо возвращается к исходному состоянию, которое ничем не лучше смерти, а, если на чистоту, даже хуже. Об этом напоминают тяжёлые руки, давящие на позвоночник, а затем скользящие к бёдрам в попытке расставить его ноги шире. Угашенное состояние всё ещё сглаживает хлесткие удары, приходящиеся на рандомные части тела — чаще всего на бедра и ягодицы, но не позволяет полностью погрузиться в спасительную негу. — Ну же, покричи для папочки. — Пальцы плавно сдвигаются по его окровавленной пояснице к узкому колечку мышц, чтобы использовать вместо смазки. — Я буду щедр на "ласку" и, возможно, даже не разорву тебя, если кошечка расслабится. Минхо не может напрячься, даже если будет желать этого всем сердцем. Его тело напоминает шматок ваты, брошенный в воду. Вялый, абсолютно податливый и в скором времени испачканный, сломленный, оскверненный. Это не самое худшее, что с ним происходило. Смерть Хёнджина всё ещё главенствует в топе невыносимых моментов столь же невыносимой жизни, но ощутить в себе мерзкое, потное тело ублюдка не хочется до заглушенной наркотиками истерики. Он пытается мысленно вернуться к феям — бесполезно. Вырисовывает перед собой мягкий образ любимого человека — идентично бессмысленно. Мечтает о пустоте, забвении, гребанной смерти, но и здесь оказывается в проигрыше. Слезы смешиваются с водной гладью перед веками, отравляя золотых рыбок хрусталиками соли в ледяных каплях. Когда пальцы ублюдка всё же касаются его, слегка надавливая, комната заполняется оглушительным хлопком. Обезумевший рев человека, вмявшего Ли в пол, топит в себе всё окружающее пространство, а спина отчего-то становится влажной. В следующее мгновение тело ощущает небывалую лёгкость и тут же пытается воспарить. Может быть, он всё-таки умер? Минхо слышит ещё один залп, который распугивает маленьких фей, что уже успели полюбиться и стать практически родными. Даже если бросили его одного переживать весь этот ужас. Упорхнули. Его глаза выхватывают в полумраке смутные силуэты, в одном из которых вырисовывается нечто знакомое, но Ли никак не может сфокусироваться. Чудесный спаситель проходится подошвой ботинка по чужой груди, пока от простреленной конечности по полу расползается лужа болотисто-алой крови. Даже внутреннее содержимое отдаёт дерьмом. — Сука, я тебя уничтожу! — Джихо срывается на скулеж, когда над ним склоняется тот, кого он так долго ждал. — Рэй, ублюдок, мать твою, я ведь сказал... — Сказал что? — Со стороны слышится тихий вкрадчивый голос, который не окрашивается ни единой эмоцией. Пустой. — Дать сигнал, когда Хван объявится? Я слышал, но с чего ты, кусок имбицила, решил, что я буду тебя слушаться? Ты прекрасно знаешь, что заслужил лишиться не только руки, но и хера, который суешь во все дырки. Неужели ты думал, что я позволю тебе изнасиловать кого-то ещё? — Голос впервые сбивается, но тут же приходит в норму под безостановочный поток матов, срывающийся в пустоту из уст "друга". — Он твой. — Ещё двое сообщников в панике выскальзывают вслед за Рэем в коридор, не имея ни малейшего понятия, что на подъезде к клубу уже поджидает полицейская машина. — Что ты собираешься делать? — Взгляд покалеченного затравленно бегает от зажатого в руках пистолета к холодной стали чужих глаз. — Хочешь убить меня? Отомстить за своих сучек? Ещё один выстрел прошибает коленную чашечку, которая едва не продавила Минхо ребра. Адски громкий вопль режет по ушам, и Ли хочет зажать их, но руки немеют. — Тварь, ебаная сука, мерзкий выблядок, я тебя... — Ты сдохнешь. — Родной голос разрывает тишину, и Минхо не может сдержать первый всхлип. Скопившееся в душе напряжение выбивает из него остатки сил и добивает самообладание, которого и без того практически не существует. — Ты обязательно сдохнешь. Это лишь вопрос времени. Возможно, не сегодня и не завтра, но твой исход абсолютно предрешён. Знаю, тебе бы хотелось утолить чувство собственной важности и получить пулю в лоб от того, кто в каком-то месте перешёл тебе дорогу. Но я такого удовольствия тебе не доставлю. Один хороший человек однажды сказал, что месть не принесёт облегчения. Я бы поспорил, только вот в таком случае не просто выберу падение на дно, но еще и сделаю бесполезным дело всей его жизни, верно? — Хёнджин хмыкает, сглатывая противный ком в горле. — Он, блять, хочет сажать таких ничтожеств в тюрьму, а не на острые колья, представляешь? Наивный дурак, который верит в справедливость. А я верю ему. Минхо вслушивается в пока ещё бессмысленный поток слов, вычленяя отдельные предложения, и почему-то глаза обжигают непрошенные слезы. Его умозаключения и просьбы укоренились внутри чужого сознания. Да, возможно, месть действительно имеет место быть, но для своего мальчика с закатами в волосах, переходящими в звёздную ночь он такой судьбы не желает. — Однако кое-что я всё же могу сделать, от чего моя человечность ни капли не пострадает. — Кофейная радужка покрывается непрошибаемым льдом, и ублюдок начинает трусливо дрожать. — Избавить от корня проблемы, из-за которой ты считаешь, что имеешь полное право насиловать чужих парней. — Твоя сучка была чертовски узкой. — Вклинивается в монолог Хвана, отчего тот подвисает. Подонок облизывает пересохшие губы и растягивает их в тошнотворно мерзкой улыбке. — Твоя маленькая блондинистая подстилка так хорошо принимала мой хер, что я потом ещё долгие месяцы дрочил исключительно на воспоминания о этой упругой заднице, которую всё же порвал у тебя на глазах. Ты ведь помнишь, да? Оцепенение накрывает с головой, и Хенджин забывает, как следует дышать. Ржавые комья воздуха забивают трахею, перекрывая поток живительного кислорода в мозг. Его память, что так старательно пытался отстирать Минхо в светлых моментах, вновь покрывается кровавыми грязными пятнами. Заталкивает обратно под состав воспоминаний, который беспощадно дробит его тело и душу. — Его крики — услада для ушей. Чёрт, эти низкие вопли и стоны преследуют меня во влажных мечтах. — Практически чёрные глаза горят в полумраке, выпуская из врат ада самых чудовищных демонов в его лице. — Уверен, что трах со мной впечатлил его куда больше, чем твои вялые вдалбливания без животной страсти. А эта мольба прекратить, ммм... Заводила меня ещё больше. Его слезы и кровь, что сбегала по ляшкам. Я никогда не драл кого-то с таким упоением. Картина реальности размазывается перед глазами Хёнджина, мешая собрать самообладание в нечто осмысленное. Кровь стучит в висках, пока кулаки сжимаются до алых следов-полумесяцев на пересохшей ладони. Всё, что хочется в эту секунду — убить или сдохнуть самому. И Хван понятия не имеет, что предпочтительнее. То, от чего он так старался убежать столько времени, находит путь обратно, зацепляясь изломанными пальцами за обледеневшие ребра, вмерзая под них.

Flashback

Боль всегда приходит со своей верной союзницей Смертью. Подхватывает под руку и вприпрыжку протаскивает по полю сражения, где всегда одерживает победу. Поверженные для неё лишь приятный бонус к ощущению полнейшего превосходства над всем живым и остаточное послевкусие для уже покинувших мир. Боль всегда приходит неожиданно, но не заметить её появления невозможно. Всегда ярко, с искрами под лопатками и вырезанным на сердце приветствием. Всегда жадно, забиваясь под каждый нейрон до торжественных фанфар, как в игре в крестики-нолики — занимает каждую свободную позицию и выталкивает всё остальное. Боль всегда оставляет после себя шрамы: видимые или же нет, но напоминающие о себе ежесекундно. С радостью свёл бы их, да только вот они не поддаются лечению — исчезнут только вместе с носителем. И Хёнджин до раздалбливающей в ошметки истерики хочет исчезнуть. Жёсткая хватка на затылке посылает в мозг импульсы острой боли, а покрытые влагой глаза несчадно щиплет. Кажется, несколько клочков волос точно останутся в чужой ладони, но куда хуже, что там же останется и его мягкое сердце, которое после швырнут на асфальт и пройдутся подошвами до кровавого месива. Нет, они уже это сделали. — Ну же, будь хорошим котёнком, помяукай для папочки. — Мерзкий голос вбивается в сознание вместе с жалобным всхлипом человека, ради которого Хёнджин готов отдать всё. — Не сдерживайся, я ведь знаю, что тебе нравится. Тяжёлые удар по оголенной спине и ягодицам, а затем грубый толчок в распластанное под ним тело. Феликс до безрассудства храбро и бессмысленно сжимает челюсти, рискуя стереть их в порошок, но всё же срывается и посылает в пространство заброшенного переулка задушенный крик. Адская боль уже по-родному оглаживает поясницу, пока чужие пальцы раздвигают его ноги шире, не обращая внимания на стекающую по ним кровь. — Вот так, хорошо, — мычит на ухо, убирая за него светлые пряди, а затем оглаживает хрящик языком. Ли вздрагивает и пытается уклониться, но ублюдок хватает его за волосы, а затем с силой впечатывает лбом во влажный от прошедшего дождя асфальт. Тонкая алая струйка из разбитой головы пачкает пальцы, которыми подросток касается свежей раны. — Я ненавижу, когда мне сопротивляются. Будь послушным мальчиком. Хёнджин получает ботинком в бок, но игнорирует тупые искры, скользящие от места соприкосновения с тяжелой подошвой к отделам головного мозга, наблюдая, как его солнце валяют в грязи. Сломанная ранее челюсть мешает кричать и проклинать ублюдков, что безжалостно разрушают самое светлое и искреннее в его жизни. Попытки доползти до насильника и перегрызть ему глотку собственными зубами терпят неудачи из-за града ударов по всему туловищу. — Пожалуйста, не нужно... — Феликс практически отключается от безостановочных фрикций и каскада шлепков на онемевшее полностью тело, где тут же расцветает лавандовое поле гематом. — П-пожалуйста... Ли прекрасно понимает, что чудовищу безразлична его боль, слезы и мольба, но последняя крошечная надежда цепляется за переломанные чужими ботинками пальцы в попытке задержаться в разрушенном храме души хотя бы на мгновение. Взгляд цепляется за рвущегося к нему Хёнджина, который упорно ползёт по залитому его же кровью асфальту к своей любви, чтобы закрыть собой. Слезы застилают обзор, пока очередное вспарывающее внутренности проникновение заполняет целиком. Хёнджин скулит и ломает ногти в попытке добраться до своего упавшего солнца, чтобы защитить и вернуть на небосклон, но его тут же вбивают в землю носом до противного хруста, из-за чего парень начинает захлебываться собственной кровью, которая заливает саднящее горло. Несчадно душат. Хочется сдохнуть. Так сильно хочется сдохнуть прямо сейчас, только бы обменять свою никчемную жизнь на того, чья в миллионы раз бесценнее и важнее. Феликс протягивает к нему изломанные пальцы, покрытые бордовой влагой — алое солнце устремляет к горизонту прощальные лучи. Так выглядит последний в жизни закат. Ли безвольно принимает в себя чужое тело и тёплую сперму, которая тут же смешивается с кровью и стекает по ногам на ледяной асфальт. Больше не кричит и не плачет. Слезы вместе багряными дорожками из разбитого лба заливают соленую карамель глаз, что в последний раз находят любимые черты Хёнджина: изувеченные, идентично мёртвые. Его организм не выдерживает, как и доброе мягкое сердце, которое изваляли в помоях и изрезали вдоль и поперёк. — Какого хера, он сдох? — Вакуум в сознании Хёнджина мешает разобрать слова. — Ты убил его, недоумок! — Да какая, блять, разница? — Монстр натягивает штаны и безразлично осматривает результат своих трудов. Пинает в бедро носком ботинка, чтобы проверить реакцию, которой не следует. — Это уже испорченный товар. Его не приняли бы в любом случае. — Нам же пиздец, долбаебище! — Истеричные нотки в голосе одного из участников кровавого шоу режут слух, пока Хёнджин медленно погружается в темноту. — Он был нужен живым и целым. — Тогда почему ты не помешал мне выебать его, умник? Поздно причитать. — Толкает в грудь возмущённого соучастника, а затем переводит взгляд на упорно ползущего к Ли брюнета. — Что с этим? Ответ Хёнджин уже не слышит, потому что окончательно проваливается в блаженную пустоту, умоляя вселенную о скорой встрече со своим упавшим в кровавые реки солнцем.

***

Воспоминания оживают под веками и вспарывают от брюха до горла, вытрясая внутренности. Хочется сделать вдох, но выходит лишь ловить ртом обжигающий лёгкие воздух, без возможности протолкнуть его глубже. Взгляд смещается на окровавленное, тряпичное тело Минхо, пока память услужливо подсовывает ему абсолютно иные картинки. Прошлое и настоящее накладываются друг на друга, пока будущее превращается в беспросветную тьму с рубиновыми всполохами боли. Как только Хёнджин ворвался в помещение и затил нависшего над Ли уебка, жгучая ненависть обрушилась с такой силой, что отключила в нём всё человеческое. Хотелось выпотрошить омерзительную тушу, утромбовав битым стеклом и облив керосином. Спичек не нужно, потому что яростного пламени в кофейной радужке достаточно, чтобы спалить планету до пепелища. Хван прострелил насквозь руку, что пыталась проникнуть в Минхо пальцами. Мучительный крик боли действовал хлеще убойной дозы наркоты, под которой находится Ли. Но этого все равно было недостаточно, поэтому Хван выстрелил ещё раз, дробя кость на запястье окончательно. Он действительно хотел послушать голос разума, что отчего-то имел мягкий тембр, словно кошачий, мурчащий, уговаривающий не становиться убийцей. А ведь хотелось. До остервенения хотелось пробить череп, вырезать лёгкие, нашпиговав их гвоздями, вспороть горло, чтобы уши не резало каждым раз, когда мразь открывает свой грязный рот. Хёнджин всё же сдерживает себя ради Минхо, его идеалогии и справедливости, черт бы её побрал, но... Слова о Феликсе перешибают все выключатели человечности. Брюнет направляет дуло пистолета на пах, спуская курок. Очередной вопль ласкает слух, пока уцелевшая конечность насильника пытается собрать в дрожащую ладонь ошметки полового органа. Хвану плевать на тысячу и одно проклятье, что теперь должно преследовать весь его род до скончания времен со слов этой конченой твари. Взгляд возвращается к стонущему Минхо, который зажимает ладонями уши, а затем пытается подцепить онемевшими пальцами ткань брюк, чтобы укрыть оголенные бедра, по которым стекает кровь с его поясницы. — Хэй, котёнок, я сейчас, слышишь? — Хван убирает за ухо прилипшие к вискам пряди волос, всё ещё дрожа от внутренней истерики, а затем помогает Ли натянуть белье и штаны на нагое тело. Отвлекается и не замечает, как Джихо дотягивается до валяющегося в углу пистолета, отобранного у Минхо, и направляет на них. В последний момент перед выстрелом Хёнджин улавливает боковым зрением шевеление, и по инерции вскидывает руку, прошибая чужой лоб быстрой яростной пулей. Она пробирается сквозь плотные слои мышечной ткани и ввинчивается в череп, проходя насквозь. Минхо переводит заблудившийся в вечности взгляд на небесное полотно над собой, а затем вздрагивает в чужих руках, наблюдая, как огромное золотистое светило обрушивается вниз — рискует похоронить их под своими обломками. Истерика забивается под ногти, пуская кровь, и он не понимает, что это его собственная, размазанная по одежде. — Минхо, посмотри на меня! Эй, не отключайся, прошу! — Хёнджин убирает с влажного лба прилипшие темные пряди и мягко хлопает по щекам в бессмысленной попытке привести в чувства. — Солнце падает. — Ли прикрывается руками от огромного прожигающего тело до костей раскаленного шара. — Падает, падает... Я не могу его удержать! Ли впечатывается затылком в колени Хвана и закрывает голову предплечьями в надежде спастись, а затем притягивает к себе в попытке защитить. Зажмуривается до пляшущих кругов перед глазами, укрывая своё единственное счастье от прямой погибели. — Милый, это лишь галлюцинации, слышишь? — Хёнджин гладит его по плечам, прижимая к себе, и целует в макушку, пока Ли выгибается и стонет от кошмара наяву. Вытягивает ладони вверх, подхватывая небесный купол, и тихо скулит в сгиб чужого предплечья. Жмется, словно побитый котёнок, и рыдает взахлёб. — Оно раздавит тебя, уходи, уходи, уходи... — Мечется, отталкивает, беснуется в широких ладонях, что лишь крепче притягивают к себе. Не отпускают. — Умоляю, спасайся, я не... Я не могу его удержать! — Минхо. — Хёнджин сам не замечает, как слезы расчерчивают скулы и падают на мертвенно-бледную кожу родного человека. — Тебе ничего не угрожает, больше нет, пожалуйста, послушай меня. Я не оставлю тебя. Тебе никто не причинит боль. Хван теряется в накатывающем на Ли ужасе, прокручивая в голове события прошлого, когда он не успел. Не успел и не сумел защитить свою любовь. Взгляд выискивает умерщвленное тело ничтожества, который страдал гораздо меньше, чем люди, которых он на эти страдания обрёк. В любом случае дело сделано, и теперь придётся жить с клеймом убийцы до последнего дня, вне зависимости от того, когда его путь придёт к своему логическому завершению. Сейчас или через десятки лет. Не важно. Он всегда будет защищать и оберегать Минхо, подхватывая обожженными ладонями падающее солнце даже посреди звёздной ночи.