Позвони мне, когда упадёт солнце

🎼voila — pull the plug

🎼 твой — pavluchenko

Мягкий солнечный свет протискивается сквозь неплотно прикрытые шторы и, словно маленький пушистый котёнок с розовыми подушечками на лапках, осторожно касается острых скул, отливающих яркими оттенками: от багряно-красных до темно-фиолетовых. Хёнджин невесомо проскальзывает кончиками пальцев следом, чтобы сцеловать каждый из них, отчего Минхо сразу же хмурится и подтягивает край одеяла ближе к подбородку, на котором уже расцвели ирисы посреди колючей трёхдневной щетины. Он выглядит до ужаса устало, но у Хвана абсолютно точно откажет сердце прямо сейчас, если он не восполнит дефицит касаний. Тишина посреди белоснежных стен кажется такой успокаивающей и необходимой после бури кричащих мыслей, что даже сердце не решается стучать быстрее и громче. Приспосабливается. Хёнджин ему благодарен, потому что размеренное дыхание Ли слышать гораздо важнее. После всего, через что пришлось пройти, минуты покоя ощущаются затишьем перед бурей, но если потребуется, Хван выйдет против неё с голыми руками и задержит до тех пор, пока его потрепанная жизнью любовь не выстроит крепость, в которой можно будет переждать шторм, не сломавшись окончательно. Врачи оперативно вывели дрянь из организма, поэтому состояние Минхо стабилизировалось, но это ни капли не отменяло количество пережитого ужаса и не стирало с бёдер отпечатков чужих пальцев, даже если руки ублюдка теперь лежали отдельно от тела с пробитой головой. Если бы Хвану было позволено, он вдобавок ещё и сжёг того целиком или скормил помойным крысам. Но приходилось довольствоваться тем, что выстрелы сочли за самооборону. Подушечки пальцев Минхо шарят по простыни в беспокойном сне, пока Хёнджин мечтает погрузиться в эпицентр его тревожности и расслабить давление на измотанную душу под болезненно-бледной кожей, практически просвечивающей слабо пульсирующие вены и артерии. Невесомо касается прядок тёмных волос у виска, собирает сонную пыльцу с пушистого веера ресниц и подавляет желание разгладить образовавшуюся между чужих бровей морщинку. Минхо от и до из всего самого трепетного, привязывающего к себе намертво и неповторимого. От и до из его самых огромных слабостей, ради которых Хёнджин будет сильным настолько, насколько это возможно в масштабе всего космического пространства. Взгляд с потрескавшейся внутри радужкой цепляется за контур разбитых губ, которые Ли чуть приоткрывает во сне. Почему реальность не даёт ни единого шанса забрать чужие раны и боль? Хван чётко убежден, что существует вселенная, где ему всё же удаётся уберечь свою любовь от страданий. И вовсе не важно какой ценой. Практически всю жизнь его оберегает от любого дерьма родительская забота, в которой по-глупости видит столько любви, что в свете последних лет становится тошно. Осознавать, что тебя защищал, чтобы после собственноручно уничтожить, самый родной человек, — подобно пыточной лишь с одним исходом: в психиатрическую лечебницу. «Ваше счастье превыше всего» — Хван Соджун нагло лжет в глаза, нажимая курок у виска собственной плоти и крови, пока тот цепляется выломанными пальцами в ледяные запястья и умоляет отсрочить расстрел своего счастья без права перерождения. Разве можно так сильно ненавидеть того, кто тебя воспитал? Разве можно так переломать того, кого ты сам же и сотворил? Хёнджин ощущает себя глинянным сосудом без необходимой закалки при высокой температуре, потому что превращается в шматок из густой боли где-то под подошвами, пока разглядывает своё мутное отражение в стеклянной поверхности больничного окна. Непроизвольно вспоминает момент, когда горло обвивала металлическая гаррота, а затем свои никчемные попытки увильнуть от разговора с Минхо, где требовалось объяснить, почему путь в больницу и домой заказаны. Он отказался получить необходимую медицинскую помощь по причине того, что до старого мудака в этом случае дошла бы информация о произошедшем и пришлось бы в очередной раз наблюдать лицемерную заботу. Ведь так страшно обмануться вновь и наивно поверить, что отцу есть хоть какое-то дело до страданий своего ребёнка, потому что доказательств обратного значительно больше. Главное лежит под двумя метрами земли уже целых четырнадцать лет. Смерть мамы не будет прощена никогда, и даже если мужчина спасёт целую планету, её потерю не окупит ничто. Он убежден, что нападение было спланировано отцом, потому что та слишком многое знала и была опасным свидетелем, но при этом так сильно любила ублюдка-мужа, что долгое время закрывала глаза на беззаконие, которое тот творил. И когда решилась дать показания, чтобы засадить в тюрьму, никакая программа защиты свидетелей не помогла обойти стороной продажных копов. Естественно, всё обставили как нападение грабителей, однако Хёнджин не был настолько глуп, чтобы поверить. Уже тогда бизнес отца шёл под откос, в его планы явно не входили разборки с женой, которую было гораздо проще устранить, чем склонить на свою сторону. Хёнджин догадывался о правде, но не имел достаточно доказательств, чтобы противостоять влиятельному родителю, а теперь у него были развязаны руки на абсолютно любые действия, ведь какой с мёртвых спрос? Перед своей липовой смертью Хван собирался выиграть внушительную сумму в танцевальном конкурсе, чтобы не зависеть от отца финансово хотя бы какое-то время, пока не найдёт стабильный заработок, но даже здесь планы оказались сорваны из-за урода, который нажил себе врагов в таком количестве, что расплачиваться вновь пришлось его близким. Именно из-за этого дерьма Хёнджин всегда остро реагировал на любое упоминание матери, даже если кто-то вспоминал женщину добрым словом, потому что не верил, что есть люди, способные скорбеть так, как он. Разве что Хонджун. На душе литражи отвращения к себе из-за того, что брат до сих пор считает его мёртвым. Есть вероятность, что тот прикончит его, когда узнает о вынужденных мерах. И это будет абсолютно справедливо. И всё же, несмотря на стремление избегать родительскую опеку, Хёнджин срывается домой на следующий день после покушения, чтобы покормить нового пушистого жильца, наплевав на то, что отец может вернуться с работы раньше. После чего приезжает в клуб для разгрузки каждой чёртовой мысли, которая неумолимо возвращается к Ли Минхо, тепло которого выедает его одиночество подчистую. Прячется в переливе мелодии, стараясь не вспоминать, как согревал продрогшее тело в обволакивающей своей нереальностью ночи. Рассчитывает подцепить кого-нибудь, чтобы доказать самому себе, что не втрескался по уши, но сдаётся, как только талию властно сминают руки, которым он готов позволить абсолютно всё: от блуждания по каждому изгибу тела до вырывания собственного сердца, чтобы вышвырнуть в сточную яму. Ли Минхо — это нечто за пределами любви или одержимости. С ним абсолютно иной уровень близости, недоступный ничему живому ранее. Хёнджин убежден, что его сердце — надрессированная зверушка, которую хозяин ласково прижимает к себе в благодарность за каждый посвящённый ему удар. Беспрекословная верность на грани желания отдать всё, что есть, даже если ничего и нет вовсе, кроме перекрученной в миксере из воспоминаний души. Хван закусывает губу, когда недавние события в очередной раз оголяют то, что пряталось под непрошибаемыми стенами. Слова ублюдка о Феликсе огибают каждое ребро, сдавливая до оглушающего хруста. Позорная участь того, кто не может отпустить. А так ли страшно помнить? Как оказалось, невыносимо. Он убежден, что не пережил бы это вновь. — Прости меня, — шепчет, осторожно сжимая мягкую ладонь, которая тут же отвечает на касание. Минхо всё ещё спит после откапывания медикаментами, выводящими дурь из организма. И нет никакой гарантии, что после пробуждения он останется полностью стабилен, без тяжёлых последствий. Всё же доза была довольно мощная. Хёнджин вспоминает неприглядную истину о себе, когда через несколько месяцев после собственной выписки настолько провалился в скорбь, что Соджуну пришлось вытаскивать сына из притона, в котором тот обдолбался до такой степени, что на мгновение даже удалось забыть картину смешивающейся с кровью спермы, сбегающей по чужим бёдрам. Ненавидеть себя было так просто, что спасение на тот момент воспринималось проклятием. Это был первый и последний раз, когда отец плакал у него на глазах. Даже на похоронах матери тот не проронил ни единой слезы. Но, разглядывая полуживое тело собственного ребёнка, что-то давно атрофированное дало отмашку на эмоции. Об этом случае знали только они, Хонджуну не стали говорить, чтобы не переживал ещё сильнее. На самом деле, Хёнджин считает себя полным ублюдком, что даже не подумал о родном брате, когда пустил по венам нечто помимо адской боли о том, кого уже не вернуть. Это был первый и последний раз, когда он принимал наркотики. Убежденность, что сдохнуть было куда благоразумнее, не покидала поехавшую голову ещё долгие месяцы. Так что слова из разряда «спать на коврике — не самое страшное, что приходилось делать», сказанные им Минхо, подразумевали под собой полнейшее падение, за которое впервые стало настолько стыдно. И пусть далее Хёнджин ограничивался алкоголем в умеренных дозах и жалким трахом, удовлетвориться которым не мог, даже меняя несколько партнёров и партнёрш за вечер, воспоминания о дне, когда он едва не сдох от дозы, искоренить не вышло. Ощущает себя омерзительным и грязным, когда понимает, что не может вспомнить ни единого лица своего очередного «лекарства» на ночь. Если бы он знал, что встретит Минхо, не коснулся бы никого и никогда. Просто не верил, что когда-нибудь станет легче, но с ним... Хёнджин готов встать на колени и просить прощения за каждый поцелуй и чужой стон, который сорвался не с его губ. Готов вымаливать до позорного скулежа, только бы Ли сжалился и забыл то, чего даже не знал. — Прости, пожалуйста. — Хёнджин сползает со стула у чужой больничной кровати и упирается лбом в тёплое запястье. — Мне так жаль. Жаль, что эта боль коснулась того, кто её абсолютно не заслуживал. Жаль, что не вышло успеть до того, как его котёнка безжалостно избили, заставив пройти через очередной ад. Жаль, что прошлое вонзило корявые гнилые когти в его выстраданное настоящее. Феликс всегда будет где-то под бушующим сердцем: незаменимым и ярким, трепетно любимым и родным, но Минхо — последнее его спасение. Единственное спасение от самого себя. От желания разрушать не только всё вокруг, но и внутри. Хёнджин вспоминает сияющую улыбку своей первой любви, за которую хотелось умереть, а затем переводит взгляд на того, ради чьей хочется жить. После стольких попыток оттолкнуть, чтобы не привязаться из-за страха потерять, готов на всё, чтобы Минхо остался в его жизни. До пресловутого «долго и счастливо», даже если по обоим критериям этой фразы — фаталити. Хёнджин вспоминает день, когда впервые подумал о том, что хочет поцеловать парня. Им оказался Феликс. Они сблизились довольно быстро, но никогда не переступали черту, потому что Хёнджин всё ещё встречался с сестрой Ли и всячески пытался избавиться от собственных чувств. Дженни так и не догадалась, что именно послужило причиной расставания. Вовсе не кризис их отношений, а его гребанное желание вдавить солнце себе под кожу и навсегда оставить там. А теперь это самое солнце выжигало его внутренности каждый раз, когда воспоминания лезли наружу его же лучами. Хвана затягивает обратно в водоворот соскучившейся по нему боли, и только нежное касание родных пальцев к заледеневшей ладони помогает выбраться и вернуться в реальность, где всесносящая любовь ещё жива. Минхо склоняет голову, чтобы охватить взглядом сгорбленную у постели фигуру, мажет по выступающим шейным позвонкам расфокусированно и прищуривается, прогоняя остатки сна с дрожащих ресниц. — П-почему ты на полу? — хрипит на пределе голосовых связок, которые не слушаются с первого раза. Хван перехватывает второй рукой его кисть и прижимается губами, пригревая к коже хрупкое беспокойство и тихую радость, что близкий человек очнулся. — Сколько сейчас времени? — Не имеет значения, Минхо. — Хёнджин осторожно убирает упавшие на бледные скулы прядки волос и внимательно осматривает на наличие ссадин и синяков, словно те чудесным образом могли испариться за несколько минут. — Как ты себя чувствуешь? Ли пытается избавиться от прилипшей к нёбу тошноты и ужасающей головной боли, крепко зажмурившись, но она минует все заграждения и врезается в виски отбойными молотками. Состояние настолько паршивое, что хочется вновь провалиться в сон и очнуться, когда симптомы передозировки полностью пройдут. Ещё дерьмовее из-за того, что он помнит практически всё: от тяжёлых ударов по всему телу до потных ладоней на бёдрах, которые пытались грубо раздвинуть ноги, вдавливая тазом в ледяную поверхность пола. Минхо бы предпочёл, чтобы Хёнджин не видел этого. Ни сейчас, ни тогда. Слова о первой любви его родного человека вызывают очередной приступ тошноты, потому что абсолютно никто не должен переживать подобное. Никто не должен прощаться с частью души таким образом — в грязи и смраде, в агонии и бессилии. — Мне жаль, — произносит уже Ли. Хёнджин вскидывает голову и вопросительно заламывает брови, как бы спрашивая, о чём именно тот сожалеет. — Вы не заслужили этого. Вы оба. Мне так жаль, Джинни. — Не замечает, как слеза щекоткой проскальзывает по щеке, разрезая кожу вдоль свежих гематом. Не верится, что после всего этого он всё же смог полюбить. — Я не... — прочищает горло, потому что связки трутся друг о друга, издавая противный скрежет. — Я не хотел, чтобы ты узнал так. Если честно, я бы не хотел, чтобы это хоть как-то тебя коснулось. Разделить избитую память с тобой считал своим долгом, но каждый раз боялся, что не справлюсь с воспоминаниями. — Нет ничего, что ты не мог бы мне сказать. — Минхо мягко гладит по пушистым волосам, а затем проводит по тёплой щеке ладонью, приподнимая чужой подбородок, чтобы утонуть в тёмной кофейной гуще где-то на дне глаз с топпингом из обволакивающей боли. — И даже если предпочтешь молчать, я останусь, чтобы слышать твоё дыхание. — А если оно остановится? — С замиранием сердца. — Отдам своё. Хёнджин приподнимается на локтях, оперевшись на постель, чтобы максимально осторожно коснуться разбитых губ. Позволяет себе слабость — поцелуй без риска навредить, практически невинный. Минхо чуть морщится, но приоткрывает губы, перехватывая Хвана за затылок, чтобы углубить действие. Жжение на ещё незаживших ранках напоминает о ударах, но чувствовать вишнёвый латте важнее. Отчего-то горчит, Ли списывает это на сожаление, которого в его любимом человеке с лихвой. — Никогда, — оставляет между их губами крошечное пространство, чтобы прошептать, вглядываясь в глаза с абсолютной серьёзностью. — Никогда не жалей о том, что между нами было. Даже если после этого меня затащат в ад, всё, что происходит здесь и сейчас, важнее. — Поражается тому, как храбро Хёнджин держит броню, не свалившись от боли, проходящей по всей поверхности души отравляющими стрелами. — И даже не думай винить себя за произошедшее. Все виновные получат своё. И среди них никогда не будет тебя, ясно? — Я уже там, Минхо. — Невесело улыбается и прикрывает глаза, когда мягкая сухая ладонь касается щеки. — Несу наказание за своего отца. И чувства. Забавно, да? Ведь так не должно быть, но по какой-то причине моя любовь всегда оказывается под обстрелом. Без брони и возможности увернуться. — Чем бы ни закончилось это всё, я никогда не буду жалеть, что встретил тебя. — Устало опускается на подушку, потому что всё плывёт перед глазами, в том числе и любимые черты лица. — Мы найдём выход. — Найдём ли? — Сомнения грызут под сонной артерией, но ради Минхо хочется найти этот чёртов выход. — Только бы не на тот свет. — Твой оптимизм просто заряжает. — Минхо хмыкает и наощупь ищет чужую ладонь — успокаивается, когда Хёнджин переплетает их пальцы, настигая кратковременный покой. Знает, что это ненадолго, но хочет задержать секунды гармонии насколько возможно. — Я уничтожу любого, кто навредит тебе. — Просто напоминание о том, что Ли прекрасно знает. — Почему ты улыбаешься? — Хёнджин опускает подбородок на плечо и чертит взглядом линию от кончика острого носа с маленькой родинкой до растянутых в полуулыбке губ. — Навредить хотят не мне, а тебе. Этим ублюдкам нужен был ты мёртвым, а я живым. Во всяком случае, одним из них точно. Знаешь кому? — Приоткрывает глаза, наблюдая за молчаливым качанием головы. — Твой отец приказал тому парню по имени Рэй защитить меня любой ценой. Соджун понятия не имеет, что ты жив, поэтому другой уебок и хотел устранить тебя без риска понести за это ответственность. У меня была каша в голове, но всё же помню, что попытавшийся на меня залезть был от другой стороны. — Хочешь сказать, враждующей стороны? — Хёнджин заплывает обратно на стул, но тут же пододвигается ближе с противным скрипом ножек по кафелю, чтобы иметь возможность касаться Минхо, слышать его и ощущать на вибрациях воздуха между ними. И пусть от того знатно разит усталостью и медикаментами, родной аромат согревает. — И что же они не поделили? — У меня есть одна догадка, но нет доказательств. Ставлю уцелевшие органы на то, что твой отец может быть связан с моим. — Замечает сомнение в чужом взгляде и спешит объяснить. — Наркотики и торговля людьми явно связаны. Помнишь, Киму-старшему приписали срок и за то, и за то, но почему-то он оказался на свободе раньше положенного. На это имя был открыт счёт твоим, позднее Тэхен обналичил его и скрылся. Не знаю, насколько он погружен в происходящее дерьмо, но понимаю, что тебя больше беспокоит именно то, что Хонджун сейчас с ним. Ви не выглядит, как отбитый ублюдок, но знает больше, чем мы, очевидно. Джун очень смышленный, не думаю, что он бы связался с ним, если бы тот источал серьёзную опасность. — Нам всем свойственно ошибаться в людях. — Хёнджин задумчиво жуёт губу, внутренне содрогаясь от мысли, что прямо сейчас брат может нуждаться в его помощи. — Чутьё говорит мне, что Ви не злодей в этой истории. — Встречает открытый скепсис во взгляде, но предпочитает прислушаться к собственной интуиции. — Ты так же думал о Джисоне, из-за которого оказался здесь. — В голосе Хёнджин открытая неприязнь всех оттенков литой стали. — А как он? — Минхо вспоминает о том, сколько ударов досталось бедному парню, которого не вышло защитить. — Пришёл в себя? — Я в очередной раз поражаюсь твоей доброте, Минхо. — Хван старается не думать о том, что добить Джисона хотелось в первую очередь, после того как выяснилось, что в клуб Ли пришёл из-за его сообщения. Скрип двери привлекает внимание обоих к вошедшему в палату Чимину. Он бегло окидывает взглядом Хёнджина, а затем сканирует визуальное состояние Минхо. Удостоверившись, что тот ещё не отдал Богу душу, проходит вглубь комнаты и усаживается в потёртое креслице неподалеку. — Хорошо, что ты очнулся. Ты очень крепкий парень. После такой дозы этой херни многие стали бы овощем. — В голосе Пака проскальзывает нотка гордости, словно есть его личная заслуга в особенностях организма подчиненного. — Я здесь, чтобы немного поболтать с тобой — стандартная процедура, ты же знаешь — и украсть на допрос Хёнджина. — Нет, — обрывает Хван, не позволяя полицейскому продолжить. — Я не выйду с этой палаты, пока ему не станет лучше. — Как самоотверженно, — Пак вздыхает и закидывает ногу на ногу, отклонившись в кресле. — Но бессмысленно. Палату охраняет двое лучших ребят подразделения. Тебе не о чем беспокоиться. — Не о чем беспокоиться? — В голосе Хёнджина холодная издевка и слабо подавляемая злость. — Тебе напомнить, что произошло прошлым вечером? Мне пришлось вынести мозги ублюдку, который пытался изнасиловать Минхо. И который до этого... — голос сбивается, но парень берет себя в руки, продолжая, — Изнасиловал чёрт знает сколько людей. Теперь мы никогда не узнаем их точное количество, но я ничуть не жалею, что эта мразь сдохла от моей руки. Вам удалось выцепить на допрос Ли-старшего? — Нет, но мы выяснили, что убитый тобой урод был освобожден с подачи Ли Сухо несколько лет назад. На нём много преступлений, в том числе изнасилование и убийство Ли Феликса, которое замяли, словно ничего не было вовсе. На теле парня нашли следы ДНК, но основная улика была «утеряна» вместе с кучей других. — На этих словах Минхо бросает взгляд на Хёнджина, который стоически сдерживается от разноса палаты в щепки. — Парнишка числился в списках на продажу за тот год по сводке, что мы нашли в архивных документах, которые они не успели сжечь, но так называемый «товар», — Пак морщится и потирает переносицу, — Был «непригоден для дальнейшего использования» — выписка из учётной книги выродков. — Кто? — Хёнджин задаёт один единственный вопрос, из-за чего Минхо недоуменно приподнимает брови, но, кажется, Чимин прекрасно понимает, о чём речь. — Будет лучше спросить вместо кого. — Хёнджин неверяще качает головой, когда Пак сочувствующе опускает взгляд. — Мне очень жаль. — Это не может быть правдой. — Мотает головой, словно реальность пощадит и не станет наносить ещё больше ран туда, где итак месиво. — Но это так. — О чём вы? — Голова Минхо идёт кругом, а затем догадка простреливает изученный разум. — Хотите сказать, что... — Хван Соджун был тем, кто предложил данный «лот». — Пак показывает в телефоне снимки учетных записей за тот самый год, когда жизнь Ли Феликса оборвалась. — Он был должником твоего отца, Минхо. И единственным вариантом, помимо продажи собственного ребёнка, чтобы расквитаться с долгом, было — предложить подходящую замену. — Своего ребёнка... — Минхо оборачивается к абсолютно разбитому Хвану. Голова взрывается от вопросов, главный из которых. — Он должен был отдать им тебя или Хонджуна, чтобы уплатить долг? Хёнджин разваливается по частям на глазах — подхватить не получается. Ни у него самого, ни у Минхо, который сжимает ледяную ладонь любимого человека, потеряв все мысли разом. Осознание, что тот, кого ты считал своим миром, был жестоко замучен и убит вместо тебя. Как с этим можно справиться? Ли проскальзывает пальцами по чужому запястью, но Хёнджин неосознанно убирает ладонь в наивной попытке найти в лёгких кислород, чтобы не задохнуться. — Лучше бы я... — голос трескается, крошится буквами на язык и вспарывает осколками. — Лучше бы это был я. — Нет, не говори так. — Пальцы Минхо мажут по острым позвонкам, проскальзывая в мягкие волосы, вынуждая посмотреть прямо в глаза. Пак отводит взгляд, словно застал нечто слишком личное, что-то чего не должен был видеть. — Никто из вас не заслуживал этого, слышишь? Хёнджин старается дышать, но вместо этого сбивается на всхлип. Прикрывает налитые тяжестью веки и сдерживает внутреннюю истерику, потому что это его долбанутый отец виноват в смерти невинного человека. Его любимого человека. Это его блядский отец передал сияющее солнце в руки палачам. И это именно из-за Хёнджина тот перестал освещать мир, погрузившись в вечный мрак. — Также насчёт девушки, которую ты спас на вечеринке. — Чимин не хочет вмешиваться, но у них не так много времени, чтобы позволить боли перемалывать постепенно. Он взвешивает каждое слово, прежде чем продолжить. — Нам не удалось отследить, откуда именно было отправлено фото, но удалось связать её с первой жертвой. Как выяснилось, девушки были в близких отношениях — лучшие подруги детства. Одна из них была зависима от наркотиков, в то время как другая, являлась торгашом. Она явно пожалела, что влезла в это, когда увидела результат своего «маленького бизнеса» воочию. — Откуда тебе стало известно, что первая жертва занималась торговлей? — Ли, очевидно, провалялся в отключке слишком долго и упустил что-то важное. — У нас появился свидетель. — Пак хмыкает. — Когда берёшь в дело школьников, имей в виду, что у них может взыграть совесть. Сегодня утром со мной связался Со Чанбин. У парня слишком гиперболизированное чувство справедливости для торгаша. Он был на месте преступления в тот день. Пытался поговорить с Шивон и донести, что из этого бизнеса просто так не уйти, что под угрозой находятся те, кто ей дорог, в том числе любимая подруга. Парень не пытался угрожать, но, кажется, до этого ей уже обозначили, что произойдёт, если попытаться выйти из игры. Она же решила сыграть по-своему. — Выбрала безопасность подруги. — Ли устало потирает переносицу, прекрасно осознавая, что в конечном итоге девушка всё равно оказалась мертва. Они обе. — Почему тогда её всё равно убили? Только ради того, чтобы отправить угрозу? Почему она была на вечеринке спустя несколько дней после того, как её близкий человек погиб? И, насколько я помню, едва не сожрала Хёнджина на диване. — Оборачивается к парню, который задумчиво хмурит брови. — Когда она забралась ко мне на колени, то пробормотала что-то вроде «давай сделаем вид, что это наш последний день на земле». Что-то подсказывает, что таким образом просто пыталась отвлечься. К тому же явно была под кайфом. — Её вполне могли убить, чтобы устранить последнего, кто был в курсе дел Шивон. Вероятнее всего, так и есть. В организме найдена убойная доза наркотиков. — Что насчёт моего отца? — Минхо приподнимается на локтях, но Хёнджин тут же мягко укладывает его обратно под недовольное сопение. — Твой отец скрылся как только тебя доставили в больницу. — Чимин задумчиво жуёт нижнюю губу, пытаясь собраться с уплывающими мыслями. — Кто-то всё же доложил ему, что произошло в клубе, а также есть вероятность, что он в курсе того, что твоя мама выжила при обстреле. Мы внесли её в списки погибших, чтобы добавить в программу защиты свидетелей. — На этой фразе Хёнджин хмыкает, и Пак бросает на него короткий взгляд. — Пока ты, Минхо, единственный знаешь, где она, у нас есть шанс сохранить жизнь главного свидетеля. — На неё объявлена охота? — уточняет очевидное, пока Хёнджин обхватывает его напряженную ладонь и слегка сжимает. — На вас обоих. — Хван убежден, что живой Минхо является для них лишним звеном в цепочке. — И после этого ты полагаешь, что я оставлю его? — Поворачивается к мужчине. — Сколько машин дежурит у больницы? — Минхо ощущает, как тревога нарастает под кожей, зудящими раскаленными иглами проходясь по сердцу. — Сколько из них уже под контролем отца? — Я полностью уверен в... — Ты не понимаешь, Чимин, — Голос Ли опускается до режущего гортань хрипа. — И твоя убежденность в непоколебимости своих подчинённых лишь больше подтверждает мои опасения. — О чём конкретно ты... — Дай мне взглянуть ещё раз на фото. — Минхо перехватывает пальцами чужой телефон и приближает, разглядывая тело убитой на фотографии, которую отправили Хвану в качестве угрозы с надписью «ты следующий». Каждый мегапиксель, пока взгляд не натыкается на то, что заметить при первом просмотре не удалось. — Удивительно тупой ублюдок. Или же мы, раз не заметили сразу. — Что? — Пак вытягивает шею, а затем замечает то, о чём говорит Ли — в мутном металлическом отблеске стола отражается существенная деталь облика преступника, из-за которой полицейский заметно бледнеет.— Чёрт. Минхо вновь пытается подняться, но в этот раз Хёнджин уже не пытается уложить его обратно, наоборот, помогает подставляя крепкое плечо, куда Ли тут же наваливается, едва переставляя при этом ноги. Хван усаживает парня на стул, набрасывая на плечи собственную толстовку, а затем помогает завязать шнурки на кроссовках. Всё это время Чимин напряжённо наблюдает за происходящим, соизмеряя в голове вероятность предательства, которая бьёт по лицу наотмашь. От размышлений отрывает телефонный звонок, на который он тут же незамедлительно отвечает. — Нам нужно в участок. — Что? Ты не понял, мы никуда не... — Хёнджин начинает выходить из себя, но тревога в глазах полицейского заставляет его осечься. — Что произошло? — Джисона пытались убить в собственной палате под стражей.