The World Outside Is Bigger Than Me

      Повествование от лица Луи       Луи локтями расчищает себе дорогу к выходу из кофейни и прикусывает губу, чтобы остановить слезы, которые грозят вот-вот пролиться. Еще одно собеседование, которое он провалил, и еще одно сокрушительное разочарование. За последние десять недель его приглашали на многочисленные вакансии в магазины, кафе, библиотеки и даже в чертов центр спасения кошек. И каждый раз ему удавалось сказать что-то не то, скорчить не ту гримасу или оскорбительно пошутить в ответ. Он уже давно не может оплачивать размещение анкеты на сайте поиска работы, так что ее публикация приостановилась, а его скудные сбережения стали угрожающе истощаться. Когда все стало так тяжело? Конечно, это риторический вопрос; он точно знает, когда все начало идти наперекосяк, но он никак не может потянуть за эту ниточку в обществе. Сейчас его нервные срывы, связанные с Гарри, немного легче контролировать, но он все еще в уязвимом состоянии, и ему не следует изводить себя еще больше.       Небо внезапно темнеет, черные тучи сгущаются над поздним осенним солнцем. Луи вопросительно поднимает взгляд вверх; в кои-то веки он заглянул в приложение погоды на своем телефоне, и там не было прогноза дождя, но его нетренированному глазу небо кажется грозным. Он ускоряет шаг, опуская голову и глядя на тротуар, проносящийся у него под ногами. Луи начинает жалеть, что согласился на встречу за чашечкой кофе сразу после собеседования; он надеялся, что сможет отпраздновать устройство на новую работу со своей лучшей подругой, но, очевидно, это будет еще один торт в знак соболезнования. Он сворачивает в переулок, чтобы укрыться от натиска людей, прокладывающих себе путь по улицам, и направляется к жилому комплексу, где Айви живет со своим мужем.       Они друзья с университета; то, что началось с попытки Томлинсона подцепить ее в баре на первом курсе, обернулось тем, что она рассмеялась ему в лицо и спросила: «Чувак, ты разве не гей?» Это было грубым пробуждением для Луи; его личные чувства, которые вызвали столько смятения, будучи высказанными вслух, были освобождены. Факт того, что он услышал эти слова из чьих-то уст и его полностью приняли, несмотря ни на что, наполнил его чувством силы и значимости. После этого он никогда не оглядывался назад, говоря любому, кто был готов слушать, что он гей, и гордился этим! В этом маленьком мирке вдали от дома он мог стать тем Луи, которым всегда был наедине с собой. С этого момента они с Айви стали неразлучны; в ту ночь они танцевали как сумасшедшие, нисколько не заботясь о том, как они выглядят со стороны, они выпили слишком много стопок текилы и, державшись друг за друга на обратном пути, сжимали в руках шашлыки и немелодично распевали. Той ночью они впервые встретились с Гарри, и весь мир Луи остановился при одном взгляде на интенсивность набегающих волн, отражающихся в морской зелени его глаз. От увиденного захватывало дух; слишком идеальный, чтобы быть настоящим, и излучающий неподдельное тепло, которое трудно было найти в восемнадцатилетних парнях, впервые оказавшихся вдали от дома. Луи не может думать об этом сейчас; не может вспоминать, как затрепетало его сердце, когда Стайлс шептал ему на ухо, не может вспоминать физическую искру, которую он почувствовал, когда их руки соприкоснулись в баре, не может вспоминать, как кудрявый парень улыбнулся, когда Луи начал болтать о музыке. Кажется, не имеет значения, насколько он не в себе, Гарри врезался в его память, как шрам. Шрам, который все еще кровоточит, когда он ковыряет его, шрам, который все еще болит, когда становится холодно.       Сворачивая на улицу, где живет Айви, Томлинсон наконец поднимает голову и выдыхает воздух, который он неосознанно задержал. Даже нахождение в непосредственной близости рядом с подругой всегда оказывает на него сильнейшее воздействие; он чувствует, что тяжесть всего мира сползает с его плеч. Луи волен быть с ней полностью самим собой; не было никаких сомнений в том, что она накричит на него за его ложь или заставит столкнуться с тем, от чего он пытался сбежать, но она делает это с добротой и с непреодолимым желанием помочь ему разобраться в этом дерьме. Она может называть его бесполезным придурком, и все равно это сказано с любовью; ее обжигающая честность является тем, что удерживает его в здравом уме большую часть времени. Луи даже не успевает подняться по ступенькам к входной двери, как Айви распахивает ее и пропускает его внутрь.       — Эй, неудачник, как прошло собеседование? — Девушка отходит от двери и направляется по коридору на кухню в задней части дома. Это их любимое место для встреч, светлое и просторное, с мягкими диванами, на которых можно расслабиться. Здесь они страдают от похмелья, обсуждают расставания, праздники, беседуют о всякой чепухе и так далее.       — Не спрашивай. Чертовски ужасно — вот как я могу это описать, — подруга протягивает Луи его кофе и вопросительно поднимает брови, когда они усаживаются на свои любимые места. — Ух, ну ты же знаешь меня и мои, обычно провальные, попытки избежать неловкости?       — Очевидно. Одно из твоих наименее привлекательных качеств. — Айви морщится, делая глоток кофе, голубые глаза тут же расширяются от неожиданного жжения на языке. — Что ты сказал на этот раз?       — Все было прекрасно, на самом деле даже здорово! Во всяком случае, я был компетентен, вел себя действительно хорошо, отвечал на все вопросы. Потом, когда мы заканчивали, он сказал, что где-то меня видел. Пока мы пытались вспомнить, где мы могли бы пересечься, вошел его сын.       — Ох, блять.       — Ох, блять, это точно. Оказывается, я знал его сына лучше, чем он сам, и причина, по которой он узнал меня, заключалась в том, что я наткнулся на него, выходя из их квартиры утром, и сказал, что его сын встретил ублюдка. Он буквально поймал меня, когда я убегал, прежде чем бедняга проснулся. Так что, конечно, воспоминание нахлынуло на него с поразительной ясностью, и вместо того, чтобы промолчать, я выпалил: «По крайней мере, это была не твоя жена, верно?» ПОЧЕМУ Я ТАКОЙ ПРИДУРОК?!       — Лу… ты ведь этого не сделал?!       — О, я это сделал! В комплекте с указательным пальцем и фальшивым смехом. Я был ошеломлен, не мог поверить, что это вырвалось из меня. Его сын просто стоял там, разинув рот. Я побагровел от смущения и ни на кого не мог смотреть. Молчание затянулось еще чертовски дольше. Затем он, в конце концов, пожал мне руку и сказал, что свяжется со мной, если я добьюсь успеха. Что, совершенно очевидно, никогда не случится.       — Да, я не собираюсь лгать. Это звучит не слишком обнадеживающе. Какой же ты на самом деле придурок! — Айви притягивает Луи к себе, рука, которая не занята чашкой, ложится ему на голову и успокаивающе поглаживает волосы. — Предложение переехать ко мне и Эшу на некоторое время все еще в силе, понимаешь? Откажись от этой дерьмовой квартирки и сэкономь немного денег. Напомни, сколько ты там платишь за аренду в центре Лондона?       — Айви, я не могу, у вас, ребята, своя жизнь. И мы больше не студенты, понимаешь? Ты же не хочешь, чтобы я здесь изменил твой стиль своей перестановкой?       — Кстати, о стиле… ты видел Гарри в новостях вчера вечером? — Айви так до конца и не оправилась от их разрыва, честно говоря, она, вероятно, так же опустошена, как и Луи. Стайлс тоже стал для нее близким другом, и хотя ее преданность в основном принадлежит Луи, ни для кого не секрет, что они с Гарри все еще иногда проводят время вместе.       — Господи, это словно удар под дых! Нет, Айви, я активно избегаю возможность иметь с ним что-либо общее, и ты это хорошо знаешь. — Томлинсон высовывает язык и по-детски корчит лицо.       — Значит, ты не захочешь знать, что он задумал? — девушка дразнит его, и Луи это знает. Она знает так же хорошо, как и он сам, что он не смог бы удержаться от того, чтобы не узнать, что происходит.       — Просто скажи мне, Айви. — Томлинсон пытается подготовить свое сердце, но знает, что это бесполезно. Гарри Стайлс обладает способностью преодолевать любой барьер, который Луи пытается воздвигнуть. Он может проникнуть туда, куда не может проникнуть ветер.       — Он работает в новой благотворительной организации ЛГБТК+ в Камдене. Та, что для молодежи? Кажется, он действительно увлечен этим. На самом деле, он выглядел довольно горячо.       — Он сделает это место успешным. Давай будем честны, этот парень настолько близок к совершенству, насколько это возможно в реальной жизни; он похож на диснеевского принца. Все, к чему он прикасается, превращается в золото. В то время как все, к чему прикасаюсь я, превращается в дерьмо.       — Тебе следует позвонить ему, предложить поужинать и сказать, что он молодец. Может быть, немного потрогать его под столом?       — Айви…       — А что?! Вам двоим никогда не следовало расставаться, и ты, черт возьми, это знаешь! Вы оба все еще любите друг друга, и теперь это становится смешно. Просто перестань упрямиться и преодолей себя!       — На самом деле, он просто очень меня бесит, его глупое лягушачье лицо вызывает у меня желание пробить стену головой.       — Чушь собачья! Ты цепляешься за гнев, потому что с ним легче справиться, чем с болью. Оставь это, Лу, ты заработаешь себе язву.       — Теперь мы можем сменить тему, пожалуйста? — Луи старается не смотреть на Айви, прекрасно зная, что она увидит правду в его глазах.       — Конечно, конечно. Итак… по шкале от одного до десяти — насколько горяч был сын владельца кофейни в постели?

***

      Луи и Айви проводят вторую половину дня так же, как и всегда: слишком много кофе, слишком много пирожных и много смеха. Каждый раз, когда Томлинсон уходит, он никак не может точно вспомнить, о чем они говорили; они исчезают в своем собственном маленьком пузыре и рассказывают все, что приходит на ум. Он просто знает, что чувствует себя лучше. К тому времени, когда он уходит, закрывая за собой тяжелую старую дверь, Эш возвращается с работы, а Луи становится третьим лишним. Ему приятно наблюдать за своей подругой и ее мужем; он видит, как любовь вспыхивает в глазах этого мужчины каждый раз, когда он смотрит на нее. Он изучал ее движения, словно не мог поверить, что она ЕГО жена, что он может целовать ее на ночь каждый божий день. Эш смеется над ее шутками, даже когда не принимает участия в разговоре, он сияет от гордости всякий раз, когда она рассказывает о каком-либо произведении искусства, над которым работала, он прикасается к ней всякий раз, когда находится непосредственно рядом. Он хороший, настоящий джентльмен, в котором достаточно современного человека, чтобы не быть женоненавистником. Он желает только самого лучшего для Айви, он хочет, чтобы она следовала своей страсти к искусству, и он работал бы до седьмого пота, если бы это означало, что он может дать ей такую свободу.       Луи направляется обратно в свою квартиру, принимая решение пройтись пешком полтора часа вместо того, чтобы тратить деньги на метро или такси. Ему не помешает очистить голову, и чем больше времени он проведет на улице, тем меньше времени он потратит на созерцание четырех стен и предоставление Клиффу, его псу, права голоса в одностороннем разговоре. Вечерний воздух пронизывает до костей, зима действительно не за горами, и Луи ежится, надевая капюшон толстовки на уши и затягивая завязки. По крайней мере, нет дождя, день выдался на славу. Еще только начало седьмого, однако сумерки сгущаются, луна лишь ненадолго выглядывает каждые несколько минут, когда по небу движутся быстро взбивающиеся облака.       Томлинсон меньше чем на полпути к дому, когда где-то позади него звучит первый низкий раскат грома. Он подпрыгивает, пораженный больше, чем был бы, если бы вокруг не было почти кромешной тьмы и он не срезал путь через сомнительный парк. В окрестных домах начали лаять собаки — явный признак того, что дальше будет только хуже. Луи ускоряет шаг, опуская голову и сцепляя руки в переднем кармане своей толстовки. У него еще час в запасе, хотя он надеется, что все же на этот раз судьба будет на его стороне. В кроссовках у него онемели пальцы ног, и он проклинает себя за то, что в очередной раз решил обойтись без носков. Гарри всегда говорил, что это одна из его худших привычек; первая, определенно, заключалась в том, что он неряшливый. Он сводил Стайлса с ума мокрыми полотенцами на полу в ванной и пустыми тарелками и чашками у кровати. Луи ловит себя на том, что начал прокручивать воспоминания в своей голове; нет, это запретная зона. Это вина Айви — она вернула Гарри в его разум. Что ж, она сделала только хуже, давайте будем честны, редко, когда Луи, каким-то образом, не думал о нем. Раздается еще один грохот, на этот раз громче и чертовски близко; долю секунды спустя небо раскалывается молнией, парк освещается и внезапно становится в десять раз более зловещим. Жирные, холодные капли дождя начинают падать с туч, и гром рявкает оглушительно и раскатисто.       — Конечно, когда я нахожусь в этой чертовой глуши, начинается гребаный шторм. Блять! — Он снова ускоряется и теперь почти бежит, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы вернуться домой. Мужчина ничего не может поделать, но он знает, что если дождь усилится, его неподходящая одежда промокнет насквозь за считанные минуты. Холод и сырость — это совсем не то, что нужно, особенно когда ты не можешь позволить себе включить отопление. Томлинсон надеется, что его сосед заглянет и заберет Клиффа; он большой пушистый добряк. Штормы и Клифф не ладят, и если Луи задержится, то придется убирать не самые приятные подарки.       Следующий раунд грома завершается «вилочной» молнией, и Луи переходит в спринт. Ему все равно, как он выглядит; в любом случае, маловероятно, что кто-нибудь поблизости его увидит. Мир теперь полностью погружен во тьму, и редкие уличные фонари в парке скорее дезориентируют, чем помогают, сквозь сплошную пелену дождя, который льет почти горизонтально. Ледяные капли стекают с края капюшона Луи на его лицо, увлажняющий крем смешивается с водой и попадает ему в глаза. Продолжать путь бесполезно, ему придется спрятаться под ближайшим домом и молить Бога, чтобы там было открытое кафе или, что еще лучше, станция метро, где он сможет найти какое-нибудь укрытие. Если кому-то и посчастливится попасть под удар молнии, Луи знает, что это будет он. Он идет через траву, грязь скользит под ним, и он чуть не растягивается на земле. Он выпрямляется в последнюю минуту и морщится от того, что мокрая трава намочила его кроссовки и онемевшие пальцы ног. Он уже предчувствует жжение, которое возникнет, когда он доберется до какого-нибудь теплого места и они начнут оттаивать. Снова сверкает молния, и как раз вовремя Луи разглядывает почти незаметную тропинку, которая ведет из парка в пригород. Он ускоряется и направляется к узкому переулку, благодаря свою судьбу за то, что выбрал идеальное время. Он никогда раньше не замечал эту тропинку и не уверен, куда она приведет, но, честно говоря, ему было все равно. В Лондоне легко можно найти метро и такси, и обязательно встретится маленькая забегаловка или один из многочисленных магазинов «Прета», которые украшают каждую улицу города.       Томлинсон немного замедляет шаг; аллея частично защищена нависающими деревьями, и короткая передышка означает, что у него есть возможность рассмотреть, где находится. Вероятно, это не самый умный его поступок — стоять под деревом во время грозы, но прямо сейчас он готов на все. Засовывая руку в карман джинсов, Луи вынимает телефон и видит сообщение: его сосед не смог дозвониться до него, поэтому забрал Клиффа. Одним поводом для беспокойства меньше — его ковер останется чист. Он изо всех сил пытается провести по экрану мокрыми пальцами, и очередной раскат грома подталкивает его к действию. Как только он найдет сухое место, он попробует еще раз; хотя, судя по пробирающему холоду, который распространяется по его коже, на нем нет ни дюйма сухой одежды, он даже не может вытереть руки о свои джинсы. Луи следует по узкой дорожке до конца, обходя столб, который мешает мальчишкам-гонщикам въезжать в парк на своих потрепанных «корсах». Сквозь пелену дождя все, что он может разглядеть, — это ряды отдельно стоящих домов, настоящая редкость в центре Лондона, что означает только одно… у этих людей есть деньги. Его глаза сканируют местность на предмет неоновых огней станции метро или вывески магазина, но вокруг пусто; конечно, он выбрал тот район, где нет ни одного круглосуточного магазина или доступа к общественному транспорту. Это похоже на лабиринт; он петляет и сворачивает на разные улицы, все дома выглядят совершенно одинаково, меняются только машины на подъездных дорожках. Повсюду, кажется, появляются случайные проходы, уводящие его все глубже и глубже в это дерьмо со Степфордскими женами и ничуть не приближающие к цивилизации. Томлинсон уже был готов сдаться, сесть на бордюр и поплакать в промокшие рукава толстовки, когда заметил один дом, стоящий чуть поодаль от остальных. Внутри не горит свет, и на подъездной дорожке нет машины, но в нем есть то, чего нет в других домах, — небольшая крыша над входной дверью. Обычно он не такой дерзкий, но сейчас ему ужасно холодно и он насквозь промок. Ему нужно попытаться вызвать такси до того, как начнется переохлаждение и у него отвалятся яйца. Он мчится к маяку надежды, громко вскрикивая, когда раскаты грома усиливаются и ударяют, как ему кажется, прямо над его головой. Как только Луи добирается до крыльца, он замечает перед ним глубокую лужу там, где тротуар нуждается в ремонте, и перепрыгивает через нее со всей элегантностью умирающей собаки. Облегчение приходит мгновенно; он знает, что скоро начет дрожать, но хочет насладиться парой минут до того, как это произойдет.       Он снова достает из кармана телефон и безрезультатно оглядывается в поисках места, об которое можно вытереть руки. В конце концов он довольствуется тем, что стягивает капюшон с головы и проводит им по слегка влажным волосам, чтобы убрать лишнюю воду, а затем трясет ими, пока они не становятся достаточно сухими, чтобы капли не падали на экран. Отпечаток его пальца ни за что не сработал бы, а для распознавания лица слишком темно, так что ему приходится ввести пароль. Его все еще влажные подушечки пальцев затрудняют набор текста, и он вполголоса проклинает дурацкий телефон, полностью погружаясь в собственные мысли. Если бы он посмотрел вверх, то увидел бы приближающуюся к нему темную фигуру. Увидел бы, как напрягаются широкие плечи, заметил бы, как мужчина делает глубокий вдох, словно готовится к битве. Он увидел бы, как неизвестный поднимается по тропинке, его большой черный зонт изо всех сил пытается держаться на пронизывающем ветру. Возможно, он даже услышал бы сдавленный вздох, вырывающийся изо рта этого мужчины, когда он был всего в пяти футах от него. Томлинсон ничего этого не заметил, первое, что он узнает о присутствии этого человека, — это…       — Луи?!       Низкий голос слегка пугает его; это именно тот вид страха, который на время ослепляет, от которого перехватывает дыхание и желудок пытается вырваться наружу через горло. Томлинсон дергается, телефон вылетает у него из рук и с плеском приземляется в глубокую лужу перед ним.       — Господи Иисусе, мать твою! Это именно то, что мне сейчас так нужно! — Все мысли о незнакомце, знающем его имя, исчезают, пусть и ненадолго. Он опускается на колени, его джинсы впитывают еще больше воды из лужи, когда он тянется за своим телефоном. — Это полный пиздец, ВЕЛИКОЛЕПНО!       — Луи? Что ты здесь делаешь?       Сильный озноб пробирает Томлинсона до костей, и это не имеет никакого отношения к погоде. Он знает этот голос. Он очень хорошо знает этот голос. Его глаза начинают медленное восхождение вверх по телу мужчины. Черные кожаные ботинки «Челси», без сомнения, подбитые мехом, черные парадные брюки. Внешний шов выполнен из розового золота с металлическим отливом, и ткань облегает каждый мускулистый изгиб. Черное шерстяное пальто. Двубортное, с поблескивающими медными пуговицами. Глаза скользят вверх, верхние пуговицы расстегнуты, наружу выглядывают пиджак, рубашка и нежно-голубой галстук. Еще выше — широкие плечи, капли дождя, прилипшие к пальто. А потом его глаза движутся быстрее, это напряженное горло с твердым, выступающим кадыком, все еще таким нежным для взрослого мужчины. Щетина, идеально подстриженная, и, как знает Луи, мягкая, приятно пахнущая. Сильная челюсть, слегка приоткрытая от потрясения. Боже, эти губы, темно-красные и притягательные для поцелуев, такие пухлые и манящие. Сильный нос, рельефные щеки и потом… взрыв. Эти глаза. Гипнотизирующие, опьяняющие и такие чертовски глубокие. Это не окна в его душу, это кроличьи норы, водовороты. Готовы засосать тебя и никогда не отпускать.       — Гарри. Кто еще это может быть в самый худший день в моей жизни?!       Конечно, это Гарри Стайлс. Идеальный Гарри, который вырвал сердце Луи и оставил его половину себе. Гарри, который выглядит как модель в разгар неожиданного шторма. Гарри, у которого, конечно же, хватило ума взять сегодня на работу зонтик.       Повествование от лица Гарри       Луи. На пороге его дома. Луи. Человек, чье сердце он втоптал в землю. Луи. Человек, который никогда не покидает его мыслей.       Гарри замирает, стук дождевых капель по полотну его зонта становится саундтреком к его неверию. Ему потребовалась минута, чтобы осознать, что он видит: темная фигура, съежившаяся на ступеньках его дома, мокрая и перепачканная. Северный акцент, выкрикивавший проклятия, почти неслышимые из-за погоды, доносился до него пока он шел по тропинке. То, как мужчина стоял, было таким знакомым, движения его тела пробуждали многолетние воспоминания. Его собственное тело инстинктивно отреагировало страхом, когда он увидел бывшего возлюбленного, у него перехватило горло и бешено заколотилось сердце. Неужели на него нападут? Ограбят? А потом он узнал фигуру, и страх превратился в шок, парализовав его на несколько минут.       — Луи?! — это звучит обвиняюще, совсем не так, как Стайлс хотел окликнуть мужчину. Сколько раз он фантазировал о том, как Луи будет стоять на пороге его дома, чтобы поприветствовать его? Сколько раз он представлял, как они падают в объятия друг друга, извинения срываются с их губ, когда они покрывают друг друга лихорадочными поцелуями. Сколько раз он молился об этой возможности?       Томлинсон подпрыгивает как кот на раскаленной крыше, его телефон вылетает из мокрых рук и приземляется в лужу у подножия порога дома Гарри. Он собирается заделать эту дыру в течение нескольких недель, поскольку его новая работа поглощает все свободное время, которое он обычно посвящал обустройству своего нового дома.       — Господи Иисусе, мать твою! Это именно то, что мне сейчас так нужно! — Гарри знает этот тон, Луи вне себя от злости. Он знает, что осознание все еще не пришло, что прямо сейчас Гарри просто какой-то придурок, который заставил Луи уронить свой телефон в неудачно расположенную лужу. Но он также знает, что когда это осознание придет, оно, вероятно, не изменит ничего к лучшему. Маловероятно, что это уменьшит гнев Луи или успокоит его явно расшатанные нервы. — Это полный пиздец, ВЕЛИКОЛЕПНО!       Гарри наблюдает, как Томлинсон сердито тычет пальцем в экран, но он по прежнему остается темным, вода просачивается сквозь трещины в экране, которые ровно такие же, как у Луи. На нем его «шикарные джинсы»; они пропитываются мутной водой, когда он опускается на колени к краю лужи, и вокруг его колен образовались полосы грязи. Это та же пара, которую он носил годами и время от времени вытаскивал на свидания и собеседования, пара, в которой, как всегда шутил Луи, его задница выглядела потрясающе. Стайлс необоснованно надеется, что это все тот же Луи с которым он встречался, а не его новая версия. Какая-то часть Гарри всегда считала Луи своим; они провели так много лет вместе, впервые пережили так много всего вместе, почувствовали так много одного и того же. Их отношения всегда были подобны урагану, даже когда им было комфортно и они были глубоко влюблены, под поверхностью бушевал хаос. У них обоих вспыльчивый характер, они ужасно упрямы, и это было заметно. Но никогда не было такой страсти, такой мощи, как тогда, когда они оказывались в постели. Секс всегда был невероятным, с самого первого раза, когда они осторожно прикоснулись друг к другу дрожащими кончиками пальцев, и до того дня, когда они навсегда расстались в отблесках страсти и необузданного желания. Гарри казалось невозможным, что все это закончилось, просто исчезло, когда они разошлись, как будто в этом не было ничего примечательного; между плохими временами у них было что-то удивительное, настолько необычное и настолько особенное, что это должно было оставить след в мире. Это определенно оставило след в сердце Гарри.       — Луи? Что ты здесь делаешь? — голос Стайлса сбивается в темноте. Ибо это вопрос на миллион фунтов стерлингов. Почему его бывший бойфренд оказался здесь, на пороге его дома, в разгар самого сильного шторма, который Лондон видел за последние годы? Когда Томлинсон вышел за дверь много лет назад, его лицо опухло от слез, а горло охрипло от криков, он поклялся, что его жизненная миссия будет заключаться в том, чтобы никогда в жизни не видеть Гарри. Он был в ярости, вены на его шее вздулись и пульсировали с каждым ударом бушующего сердца. Но хуже всего были его глаза. Обычно такие яркие и полные жизни; в тот раз там ничего не было. Свет в них погас, и осколки разбитого сердца Луи были единственными, что Гарри мог видеть внутри них. Его будущего больше не существовало.       Время останавливается для Гарри, когда глаза Луи медленно ползут вверх по телу. Он чувствует себя уязвимым и беззащитным, его мысли мчатся со скоростью мили в минуту, пока он пытается угадать, что происходит в голове другого человека. Узнал ли он ботинки «Челси» или форму ног? Почувствовал ли он знакомый запах лосьона после бритья на ветру или распознал боль в его словах? Появился ли он здесь потому, что хотел все исправить, или вселенная сыграла с ними злую шутку? Их глаза встречаются, и из легких Гарри словно вышибают воздух. Та искра вернулась, опьяняющий лазурный взгляд проникает в душу и скручивает ее в узел. Между ними проносятся воспоминания: поцелуи, шепот обещаний, признания в любви. Резкие слова, молчаливое прощание, окончательный разрыв и кольцо, выпавшее из сжатого кулака Луи к ногам Гарри.       — Гарри. Кто еще это мог быть в самый худший день в моей жизни?!       — Ты ранен? Кто-то причинил тебе боль, Лу? — Стайлс делает шаг ближе и морщится от боли, когда Томлинсон отходит на два шага назад. Торопливо увеличивая расстояние между ними, его кроссовки скользят по ступенькам, и он слегка покачивается, пытаясь удержаться на ногах, после чего приземляется на спину.       — Не притворяйся, что тебе не все равно, Гарри. Насколько я помню, испорченные вещи тебе не по душе, — слова врезаются в Гарри, как нож; он понимал, что рано или поздно этот вопрос будет поднят, ждал этого. Но он не был готов к тому, что это случится так скоро.       — Конечно, мне не все равно, Луи. Я всегда буду… почему ты здесь? Это дружеский визит, или ты просто решил оскорбить меня на пороге моего собственного дома?       — Твоего дома? Ты здесь живешь? — Томлинсон через плечо указывает на маленький домик позади себя. Когда Гарри кивает, он продолжает: — Ну, конечно, почему моя дерьмовая удача подвела меня именно сейчас?!       — Значит, ты здесь не из-за меня? — Гарри удивлен, насколько сильно это задело Томлинсона, ведь самая маленькая часть его души действительно надеялась, что он решил все исправить. Надеялась, что Айви сообщила его адрес и что необходимость их воссоединения слишком велика для Луи, чтобы ее игнорировать.       — Не смеши меня! Конечно, я, блять, здесь не ради тебя, Гарри! Зачем, во имя всего святого, мне искать тебя после двух блаженных лет покоя? — слова Луи полны злобы, слоги с шипением вырываются сквозь стиснутые зубы. — Я попал в бурю, и когда мне стало опасно находиться на улице, я начал искать укрытие. Твое крыльцо стало единственным местом в округе, которое я смог найти. Ни больше, ни меньше.       — Прости, Лу. Я просто подумал, что, возможно…       — Перестань. Ты совершенно ясно выразил свои чувства, когда мы виделись в последний раз. Ни за что на свете я не стал бы искать тебя после этого. — Томлинсон словно выдыхается, его голова падает на грудь, а глаза крепко зажмуриваются.       — Как я уже сказал, мне жаль. Я не хотел тебя обидеть. Как я понял… тебе нужно воспользоваться телефоном?       Томлинсон, кажется, обдумывает свои варианты. Он медленно открывает глаза и поднимает голову, чтобы посмотреть на Гарри. В выражении его лица есть что-то непроницаемое, такое, что Стайлс никак не может уловить. Они находятся на расстоянии пяти футов и смотрят друг на друга, годы обид и невысказанных слов преграждают путь. Гарри пытается контролировать свое дыхание, звуки ветра и дождя уже стихли, и тепло распространяется от пальцев ног по всему телу. Скулящий звук этого утра возвращается, врезаясь в его голову и выбая из него дух. Томлинсон вздрагивает в тот же самый момент, прикладывая одну руку ко лбу и сильно сжимая виски.       — Луи, ты можешь…       — Я буду очень признателен, если ты разрешишь мне воспользоваться твоим телефоном, — Томлинсон быстро перебивает Гарри, не желая начинать дискуссию об их общих чувствах. Много лет назад это было для них источником большого веселья; они рассматривали это как знак того, что им суждено быть вместе, что независимо от того, где они были в своей жизни, они каким-то образом встретились бы точно в нужное время. Они могли часами обсуждать все мельчайшие детали своей встречи, как они могли бы все изменить, как они могли совершенно упустить встречу друг с другом. Луи всегда приходил к одному и тому же выводу, что Стайлс найдет его в этой и во всех последующих жизнях, чего бы это ни стоило.       — Конечно, просто позволь мне… — Гарри проходит мимо Луи, неуклюже шаркая, чтобы избежать лужи и при этом попытаться не прикоснуться к дрожащему мужчине на пороге своего дома. Ему хочется укутать его, завернуть в одеяло и высушить полотенцем волосы перед камином, снять с него промокшую одежду и помочь ему принять горячую ванну. Но ему не разрешат… ему не разрешат.       — Я могу просто сделать это здесь, тебе не обязательно приглашать меня войти. — Луи явно чувствует себя неуютно, его глаза дико озираются в поисках места, где они могут встать, где их руки не соприкоснутся, где он не почувствует запах Гарри, который все еще хранится где-то в его памяти. Неловкость между ними чужда; после того как Луи ушел много лет назад, им никогда не приходилось встречаться лицом к лицу. Лотти, сестра Томлинсона, собрала его вещи, которые Гарри упаковал в коробки, и они просто разорвали связь.       — Тебе придется воспользоваться стационарным телефоном, у меня нет смартфона. — Мужчина открывает дверь, махая рукой, чтобы Луи вошел первым.       — Боже, — шипит тот себе под нос, совершенно забывая о правилах приличия. — У кого сейчас нет мобильного телефона?!       — На работе был парень… он был зол и придирался, и… ну, мой телефон принял на себя основной удар. Новый придет завтра. — Гарри пожимает плечами, не уверенный, почему он чувствует необходимость объясняться или почему ему приходится сдерживать извинения.       Луи слегка переступает с ноги на ногу, очевидно, не зная, как ему следует реагировать. Он всегда так защищается и огрызается, когда чувствует угрозу, и Гарри может читать его как открытую книгу. Совершенно ясно, что под маской безразличия клокочет беспокойство; он прикусывает губу и опускает глаза в пол, подыскивая подходящий ответ, что не покажет те эмоции, которые он считает слабостью.       — Ох, — это все, что выдавливает Томлинсон, его голова покачивается в неуместном кивке.       — Да. — Тишина снова воцаряется вокруг них, затягиваясь на целую вечность. Каждое мгновение кажется напряженным, вокруг них нарастает невидимое давление, плотина, которая грозит прорваться, если кто-то из них будет смотреть слишком долго или произнесет неправильные слова.       Гарри стоит в холле, его тело повернуто к Луи, но лицо обращено к стене, увешанной фотографиями и памятными вещами из его жизни. Позади него входная дверь остается открытой, ветер завывает под крышей крыльца и остается там, пойманный в ловушку и превращающий листья в мини-торнадо. Где-то в глубине дома тикают часы, наверное, отсчитывая секунды до того, как кто-то из них сдастся; невозможно угадать, кто первым нарушит тишину, будет ли это ярость или тихое согласие, которое так очевидно. Томлинсон снова чувствует себя неловко; он натягивает мокрые рукава толстовки на тыльные стороны ладоней, чтобы хоть чем-то занять себя, и вздрагивает от прикосновения холодной ткани к коже. Стук его зубов друг об друга кажется оглушительным, Гарри никак не может этого не заметить, не может не почувствовать вибрации каждого стука, когда они ударяются. Словно слыша мысли Луи, Стайлс внезапно резко поворачивает голову, и их глаза встречаются прежде, чем мужчина успевает отвести взгляд. Это как удар в живот; первоначальное желание, вспыхивающее в груди Луи и по спирали спускающееся к паху, и сокрушительная боль, когда его нежное сердце снова раскалывается на части. Он подавляет рыдание, пытаясь замаскировать его под кашель, но безуспешно.       — Боже, посмотри на себя. Луи, я знаю, ты ненавидишь меня, и ты не хочешь позволить мне помочь тебе каким-либо образом. Но, пожалуйста, позволь мне дать тебе какую-нибудь сухую одежду. Я не могу отправить тебя обратно в таком виде, я не смогу уснуть.       — Нет, все в порядке, просто покажи мне, где телефон, а потом я пойду и подожду снаружи. Мне не нужна твоя помощь, Гарри. Я прекрасно справлюсь сам.       Стайлс понимает, что он лжет; эта не очень тонкая попытка заставить его осознать, что он упустил, не говоря об этом вслух, могла бы сработать на ком-то другом, но не на Гарри. Он знает Луи досконально. Он знает, какие звуки издает Томлинсон, когда ему действительно нравится то, что он ест. Он знает, какие песни он поет в душе, когда счастлив, и какие выкрикивает в машине, когда ему больно. Он понимает, в каком настроении находится Луи, исключительно по шуму, который тот издает, когда потягивается, просыпаясь. По тому, как его губы изгибаются в улыбке, он понимает, действительно ли шутка показалась ему смешной или он просто вежлив. Гарри помнит, что, когда кожа над третьим ребром Луи натягивается, это означает, что он вот-вот кончит. Он знает, где на его лице появятся первые веснушки, как только выглянет летнее солнце. Он знает все, абсолютно все, каждую великолепную деталь, которая делает Луи самим собой.       — Я знаю, что с тобой все в порядке, Лу, я просто подумал, что тебе может быть неудобно. Это самое малое, что я могу сделать, правда.       — Не называй меня так, Гарри. Пожалуйста.       Стайлс замечает слезы, которые начали оседать на нижних ресницах Луи, когда он слышит некогда знакомое ласковое прозвище. Это рефлекс, и, по правде говоря, слышать это из собственных уст так же больно, как и самому Томлинсону. Гарри втягивает обе губы в рот и медленно кивает головой, молясь о том, чтобы ему удалось сдержать собственные слезы. Сейчас не время плакать. Это тяжело, он не хочет, чтобы Луи уходил, не хочет упускать эту возможность. Он полон противоречий; должен ли он просто пойти на это, выложить все начистоту и рискнуть отпугнуть Луи? Или ему следует вести себя спокойно, надеясь, что, может быть, Томлинсон однажды вернется и они смогут поговорить?       — Гарри? Сухая одежда не помешала бы, — голос Томлинсона мягкий и тихий, его взгляд снова устремляется в пол. Ему всегда трудно принимать помощь, он не желает показаться тем, кто не полностью контролирует свою жизнь.       — Верно! Отлично! Эм, ванная наверху. Я пойду принесу кое-какие вещи из своей комнаты и оставлю их там для тебя. Хочешь сначала воспользоваться телефоном?       — Нет, сначала я переоденусь. Знаешь, просто на случай, если они немедленно решат прислать такси, а я буду не готов.       — Конечно. Просто следуй за мной, когда будешь готов. — Гарри осознает, что они все еще стоят в темноте. Он наклоняется над консольным столиком, где хранит свою почту и ключи, и включает лампу, которую они купили во время их первого совместного похода в «Икею». Ему интересно, помнит ли Томлинсон об этом.       Теперь коридор залит теплым светом, входная дверь наконец-то закрыта, ветер по прежнему бушует снаружи. Гром продолжает греметь, и небо озаряется вспышками молний. Поднимаясь по лестнице, Гарри рискует оглянуться на Луи поверх перил. Тот рассматривает фотографии, нерешительно протягивая пальцы, чтобы погладить знакомые лица семьи и друзей. В порыве чистого наслаждения Гарри перегибается через перила и позволяет себе просто впитать все это. Луи. Здесь, в его доме, он выглядит так, словно никогда не смог бы принадлежать другому месту. Прекрасное отвлечение, каким он всегда был. Снизу раздается вздох, и Гарри понимает, что Томлинсон добрался до своей собственной фотографии, висящей на стене. Фотография, которую они оба всегда любили, фотография, которую они использовали для связи друг с другом, фотография, которая была в их профилях в течение нескольких месяцев, прежде чем они расстались. Они были на свадьбе Айви; недавно обрученный и счастливый подвыпивший Стайлс прижал Луи к груди и сделал фото. Их глаза сияли, рты были широко открыты в общем смехе. Луи снял свой галстук и повязал его вокруг запястья для «сохранности», а Гарри натянул солнцезащитные очки на свои длинные волосы в качестве импровизированной повязки на голову. В этой фотографии нет ничего особенно важного, за исключением того, насколько они были счастливы. Так счастливы, что Гарри задавался вопросом, когда же все это прекратится, потому что ничто настолько хорошее не может длиться вечно. И затем, несколько месяцев спустя, он доказал правоту этой своей пессимистической стороны.       Он вздыхает и продолжает подниматься по лестнице. Он обманывает себя, если думает, что они когда-нибудь смогут это вернуть.