The World Outside Is Bigger Than Me

Повествование от лица Луи       Чувствуется определенная неловкость, возникающая из-за того, что его оставили одного в чужом доме, в другой комнате. Требуется вести себя определенным образом, казаться вежливым, но не холодным, заинтересованным, но не любопытным. Когда Луи начинает просматривать личную художественную галерею боли Гарри, это просто для того, чтобы чем-то заняться. Он не ожидает увидеть множество версий самого себя, своей семьи и своих друзей, смотрящих в ответ. Ему кажется, что он попал в ловушку какого-то временного провала, как будто он получил представление о том, какой могла бы быть жизнь, если бы они просто обсудили это и Луи не сбежал, как он всегда делает, когда что-то становится трудным. Купили бы они этот дом? Или искали что-нибудь рядом с хорошей школой? Были бы они женаты? Десятки вопросов натыкаются друг на друга в голове Луи, мечты и воспоминания сталкиваются, создавая неразбериху. Ему нужно выбраться отсюда как можно быстрее; просто находиться здесь опасно, он становится мягким, он тоскует. Гребаной ностальгии есть за что ответить. Как только он снова увидел эти чертовы глаза, он начал тонуть. И теперь он тонет, задыхаясь и хватая ртом воздух. Ему нужно выбраться отсюда.       Томлинсон вытаскивает ноги из промокших насквозь кроссовок и аккуратно ставит их у входной двери. Он избегает класть их рядом с выброшенными ботинками Гарри, это кажется слишком домашним и интимным для того, чем это есть на самом деле. Он знает, что это сведет Гарри с ума; его полная неспособность ставить вещи на места годами приводила к бесконечным глупым ссорам. Он просто никогда не считал это важным, какое это имеет значение, если обувь стоит у двери, а не на обувной полке? Он собирался надеть их обратно на следующий день. Но, конечно, сейчас все по-другому, Луи теперь какая-то извращенная версия гостя, а Гарри слишком вежлив, чтобы упрекнуть его за то, что он не поставил свою обувь на нужное место. Это требует близости, знания. У них этого больше нет.       Почему это так сильно задевает? Пребывание в этом доме сбивает с толку; это дом Гарри. Гарри, который обнимал Луи, который смеялся вместе с ним, плакал вместе с ним, кричал в ответ, когда выходил из себя. Это Гарри, который знал полные имена и дни рождения всех братьев и сестер Луи и который мог отличить сестер-близнецов друг от друга, даже когда они не стояли рядом. Гарри, который знал все слова любимых песен Луи, даже те, на которые он закатывал глаза, когда они звучали. Гарри, который точно знал, что нужно Луи, обычно раньше, чем он сам это осознавал. Находиться здесь чуждо и неловко; это должен быть его дом, его жизнь, его вечное счастье. Но это не так, они никогда не целовались на кухне и не боролись за пульт от телевизора на диване. Они никогда не планировали, какая спальня «однажды» станет детской, и не ходили за цветами в тихое воскресенье. Их планы рухнули, превратившись в ничто в мгновение ока. Это было удушающе, этот клубок эмоций, который Луи не мог распутать.       Наверху раздается лязгающий стон, когда Гарри включает бойлер. Тепло в конце концов потечет по трубам, прогревая дом до самых краев, но к тому времени Луи уже не будет. Он должен уйти. Он осторожно пересекает холл, словно боясь к чему-либо прикоснуться, и начинает подниматься по лестнице. Ванная находится прямо напротив лестницы, и через небольшую щель в двери Луи может видеть Гарри, с закатанными рукавами и сброшенным пиджаком, наклонившегося над ванной, чтобы включить душ. Он напевает себе под нос что-то, чего Луи не узнает, подставляя руку под струю воды, чтобы настроить температуру. Капли стекают по его предплечьям, кожа все еще едва загорелая после короткого, как им кажется, лета. Его татуировки блестят, а мускулы перекатываются, когда он крутит рукой из стороны в сторону. От каждого движения у Луи по-прежнему захватывает дух, он великолепен, так искусно красив и непринужденно грациозен. Ему хочется ворваться в дверь и подхватить Гарри на руки. Он хочет поцелуями развеять все их проблемы, раствориться в его губах до тех пор, пока не исчезнет всякая боль и они не смогут вернуться к тому, что было раньше. Он хочет забыть резкие слова, громкие ссоры и глубину предательства Гарри. В ту долю секунды, когда Луи чувствует, что его решимость ослабевает, когда его рука тянется к двери, Гарри поворачивается, и их взгляды встречаются через щель.       — Ох! Ты напугал меня. Тебе не обязательно стоять там, ты мог бы войти. — Гарри широко распахивает дверь, отступая назад, чтобы пропустить Луи.       — Нет, я имею в виду, да… эм. Я как раз собирался, э-э-э, постучать. — Томлинсон прекрасно осознает, что румянец неуклонно расползается по его щекам, а кончик носа блестит так, как это было с тех пор, когда он был ребенком. Его застукали за подглядыванием, и ему кажется, что у него на лбу вытатуировано «Я все еще люблю тебя». Он чувствует себя беззащитным.       — Тебе не обязательно пользоваться душем — просто хотел дать тебе возможность, и я не был уверен, как это сформулировать, чтобы это не прозвучало так, будто я пытаюсь раздеть тебя! — Гарри смеется, но смех получается заикающимся и невыразительным. Его рука тянется к затылку и нервно взъерошивает волосы. Сейчас они короче, что делает его более взрослым и выдающимся для бизнесмена, которым он становится. — Извини, это прозвучало безвкусно. — Он умоляюще смотрит на Луи, в немой просьбе глазами сказать что-нибудь, чтобы снять неловкое напряжение.       Несмотря ни на что, Томлинсон улыбается, ему нравится Гарри, когда он становится таким. Он был точно таким же прямо перед их первым поцелуем. Его тело внезапно стало слишком большим для него, когда он, спотыкаясь, прошел через комнату, его намерения были очевидны по бледности его лица и слегка слезящимся глазам. Он был очарователен. А потом Луи взял все в свои руки и поцеловал его первым; внезапно Гарри перестал быть очаровательным. Он был огнем. И вот они здесь, почти двенадцать лет спустя, а Луи все еще не может оторвать глаз от губ Гарри. Он все еще помнит вкус того первого поцелуя; тот привкус, который ощущаешь, когда облизываешь батарейку, когда он настойчиво просовывал свой язык в рот Луи, остатки пиццы, которую они ели вместе за ужином, ментоловый привкус жевательной резинки, которую поспешно проглотили, когда он впервые прижал их губы друг к другу. Этот поцелуй был на вкус как первая любовь, как невинность, надежда и волнение. Теперь он движется вперед, подходя ближе к Гарри, гадая, каков он будет на вкус сегодня, взрослый мужчина с сожалениями в душе и извинениями на языке.       — Лу… — Гарри шагает вперед, сокращая расстояние между ними, его глаза уже начинают закрываться, готовясь.       И чары разрушаются. Томлинсон отшатывается назад, словно его ошпарили, его желудок подкатывается к горлу. Он борется с тошнотой и поворачивается к Гарри спиной. Он не может смотреть на него, не может видеть, как вытягивается его лицо и слезятся глаза. Он ненавидит себя за свою слабость, но рядом с Гарри всегда чувствовалась неспособность контролировать себя; именно по этой причине он избегал встречаться с ним все это время. Он знает, что если бы он вернулся к разговору, они бы сгорели в страсти, спор был бы забыт до следующего раза, когда он почувствует себя неуверенно и это нахлынет на него снова. Луи хочет быть сильным и независимым, но Гарри ломает все это и делает это невозможным.       — Да, спасибо, я приму душ, если ты не возражаешь.       — Луи, посмотри на меня. Луи?       — Оставь это, Гарри. Я согреюсь и обсохну, а потом исчезну. Просто, пожалуйста, оставь это. — Томлинсон наблюдает в отражении матового стекла, как Гарри вздыхает и поворачивается, выходя из комнаты. В последнюю минуту он хватает пушистое белое полотенце из сушилки и осторожно кладет его на полотенцесушитель. Он снова оглядывается через плечо туда, где стоит Луи, застывший и едва дышащий.       — Я оставил тебе кое-какую одежду на своей кровати, — бормочет Гарри, после чего пожимает плечами и выходит из ванной, тихо прикрывая за собой дверь.

***

      Томлинсон на цыпочках вышел из ванной, наконец-то прогревшись насквозь. Его лицо покраснело и распухло от слез, которые он выплакал под душем, когда воздух наполнился знакомым запахом геля для душа Гарри, а пена скатилась по его телу и закружилась в водостоке. Отголоски их первой встречи отзываются эхом спустя годы, но она искажена ядом сердечной боли, и все переворачивается с ног на голову. Бабочки превращаются в мотыльков смерти, которые толкаются в животе Луи в поисках спасения, счастливое тепло превращается в леденящий душу ужас, его некогда полное сердце опустошается и болит. Он пересекает лестничную площадку, прекрасно понимая, что находится в чужом доме, одетый только в полотенце. Его собственная мокрая одежда все еще валяется комком на полу ванной, вокруг нее на кафеле неуклонно образовывается лужа. Ему придется попросить у Гарри пакет или что-то в этом роде; мысль о том, чтобы стоять перед ним и пытаться подобрать слова, путается в голове Луи, и он снова борется с подступающей тошнотой.       Спальня Гарри не становится для Луи шоком. Дверь с трудом открывается, волочась по толстому белому ковру. Если бы он знал Гарри, а он, конечно, знал, спальня была бы первой комнатой, которую он отремонтировал. Он большой сторонник того, чтобы спальня была святилищем, местом расслабления, которое следует использовать только для трех целей: сна, секса и болезни. Он позволяет своему взгляду блуждать, вбирая все в себя. Деревянные панели на всех стенах, кроме одной, выкрашены в темно-черный цвет, который каким-то образом умудряется казаться теплым и манящим. Единственная оставшаяся стена представляет собой коллаж из контрастирующих черно-белых фотографий; знаки мира, Инь и Ян, шахматы, торнадо, руки, протянутые навстречу любви, змеи, штриховой рисунок, поникшие деревья с полумесяцами… это прекрасный хаос, который изображает Гарри. Это должно было быть громко и властно, но каким-то образом успокаивает Луи, напомнив ему о первой квартире, в которой они жили вместе. Они обклеили стены разнообразными плакатами и старыми рекламными объявлениями, когда не могли позволить себе обои. Гарри так гордился собой, переходя от картинки к картинке и используя фломастер, чтобы добавить свои собственные детали: татуировки у пенсионеров, выбитые зубы у политиков, зияющая черная дыра под маленькой девочкой на качелях. Луи чувствует, как тепло облизывает его ноги, и смотрит вниз, на чугунный камин, в котором мерцают маленькие поленья. Гарри, должно быть, зажег его, когда выходил из ванны. Слева от него стоит телескоп на подставке и мягкое кресло, на подлокотнике балансирует знакомый блокнот с загнутыми уголками — дневник Гарри. Тихая трель позади него заставляет Луи вздрогнуть, и когда он поворачивается к кровати, то видит пушистого белого персидского кота, лениво выгибающего спину дугой.       — Привет, приятель. Почему я не удивлен, увидев тебя, а? — Томлинсон опускается на кровать и тянется к кошке. Она кружится вокруг него, останавливается на покрывале из овчины, которое искусно накинуто на изножье кровати, и протискивается ему под руку, громко мурлыча и помахивая хвостом. Луи осознает, что то, что он видит, — это кошка с тремя лапами и отсутствующим глазом; для Гарри типично иметь породистую кошку, которая каким-то образом повреждена. Он находит красоту в вещах, которые отличаются друг от друга и идут вразрез с реальностью. Если только этим чем-то не был Луи…       Томлинсон проводит пальцами ног по разноцветному тряпичному коврику, который лежит идеально параллельно кровати, и окидывает взглядом эклектичное сочетание фотографий и китча на встроенных полках. Снизу сияют мягкие белые светодиодные фонари, а среди деталей время от времени мерцают свечи. Некоторые предметы он узнает по поездкам и отпускам, воспоминания нахлынывают на него, и легкая улыбка трогает губы. Гарри — кошмар для сувенирных лавок, его охватывает детское возбуждение, когда он осматривает полки в поисках самых безвкусных вещей, которые только может найти. Он всегда привозил их домой, а потом рассказывал всякую чушь всем, кто приходил, заставляя их поверить, что это какая-то редкая находка из антикварного магазина. Когда его взгляд останавливается на идоле Помоса, который он нашел за семь евро, когда они провели неделю на Кипре, его тянет обратно к Гарри, рассказывающему историю о том, как он получил его; он убедил их друга Найла, что нашел его на археологических раскопках, которые были организованы как экскурсия от отеля. Он раскрутил всю эту историю; пыльные руины, надутый старый гид, то, как он копался в песке руками, отчаянно желая что-то найти, и то, как гид позволил ему забрать это домой в качестве приза за то, что он откопал это, хотя это была реликвия. И бедный Найл наслаждался этим до тех пор, пока Луи больше не смог сдерживать смех. Рядом на полках горизонтально лежит стопка книг, а сверху стоит крошечная ваза. Все книги — классика, и у Луи вошло в привычку покупать их Гарри на каждый день Рождения и Рождество, а ваза — подарок ручной работы от его сестры Физзи, когда она еще училась в школе. Его сердце заколотилось, и плач вырывается из горла, когда он опускает взгляд на следующую полку; фотография его мамы, занимающая почетное место среди кусочков метеорита, которые они купили после ее смерти, и они сказали детям, что она должна пойти и помочь ангелам зажечь звезды. Гарри и Джей были лучшими друзьями, всегда смеялись и о чем-то сговаривались с бокалом вина в руках, склонив головы друг к другу. Было так тяжело, когда они потеряли ее, оба разваливались на части; Гарри отчаянно пытался отодвинуть свою вину в сторону, чтобы быть сильным ради Луи. В конце концов, они нашли утешение в том, что развалились вместе, вцепившись друг в друга на случай, если какой-нибудь из их осколков отвалится.       Луи встает с кровати, ударившись спиной о деревянную раму и содрав кожу там, где выступает позвоночник. Он даже не чувствует боли, горе внезапно поглощает его и угрожает остановить его сердце. Боже, он скучает по своей маме. Он нуждается в ней здесь, ему нужен ее совет, ему нужно одно из ее объятий, пахнущих домом. Его эмоции балансируют на острие ножа, внутри все в беспорядке, пока он борется за то, чтобы держать себя в руках. Слезы льются из-за Джей, из-за него самого и, как всегда, из-за Гарри. Из-за жизни, которую они упустили, из-за времени, которое они потратили впустую, и из-за любви, которую они потеряли. Он подтягивает колени к груди и засовывает кулак в рот, воя в костяшки пальцев и обещая отдать свою душу любому, кто его выслушает, если они просто заставят все это перестать причинять боль. Луи устал, и ему надоело бороться каждый день, чтобы заставить себя двигаться дальше, когда он понял, что все сломалось в тот день, когда он ушел от Гарри. Повествование от лица Гарри       Стайлс суетится по кухне, звук душа все еще звучит где-то на задворках его сознания. Это странное утешение — знать, что Луи здесь, наверху, и делает что-то подобное каждый день. Это заставляет этот маленький домик чувствовать себя живым, эта дополнительная энергия бурлит вокруг и исследует все новые щели. Его вечера всегда такие безжизненные и серые: ужин в одиночестве, бутылка вина, чтение с кошкой. У него никогда не бывает никаких соседских драм, за которыми он мог бы тайком наблюдать из-за жалюзи, как раньше с Луи. В их первой квартире, той, где зимой свистели дырявые половицы, жила группа парней через дорогу, которые регулярно выходили на улицу подраться. Они с Томлинсоном выключали свет и высовывали головы из-за занавески, чтобы посмотреть, разделяя одеяло на двоих и накинув его на плечи. Мужчины обычно были слишком пьяны, чтобы причинить друг другу какой-либо реальный вред, это было больше увлекательным театральным поединком, но это давало двум молодым парням некоторое развлечение на те два года, что они там жили и не могли позволить себе ничего, кроме бесплатного телевидения.       Это было до того, как что-то стало иметь значение, до того, как они начали спорить о том, кто должен быть главным в закладной или чья очередь выносить мусор. Они падали в постель в конце ночи, дешевое вино задерживалось в их дыхании, а магия — на кончиках пальцев, которые погружались в мягкую плоть и чертили линии на покрытой мурашками коже. У них было не так уж много, но они были счастливы.       Момент, который они только что разделили в ванной, тяжелым грузом ложится на плечи Гарри; он чувствует, как атмосфера меняется, момент, когда завеса ненависти спадает с глаз Луи, пусть всего на минуту. Как только шутка слетает с его губ, он жалеет об этом. Вот Луи, в конце ужасного дня застрявший в доме бывшего бойфренда, которого он никогда больше не хотел видеть, и теперь этот бывший отпускает дерьмовые шутки о сексе и дергает себя за волосы, как пятилетний ребенок. А потом Томлинсон улыбается, и сердце Гарри трепещет, оно чувствует эту крошечную оттепель и взывает к Луи. Он не знает, что делать, когда расстояние между ними начинает сокращаться, ему приходится убедиться, что это не он делает шаги, его рука тянется к краю раковины для пробы; его глаза прикованы к Луи, и он никак не может разрушить чары. Но именно Томлинсон делает этот шаг, преодолев разрыв. Его глаза прикованы ко рту Гарри, его язык облизывает собственные губы, готовясь к этому. Гарри на минуту чувствует, как дно его мира уходит из-под ног, он снова падает, тот восемнадцатилетний мальчик в его голове оживает при мысли о простом поцелуе. В тот момент, когда он произносит имя Луи и подходит ближе, реальность возвращается, как пощечина. Вуаль снова опускается, и Томлинсон не может даже взглянуть в ответ.       Когда Гарри спускается вниз, его сердце снова разбивается, он решает, что самое лучшее, что он может сделать, — это открыть бутылку вина и зарыться в свой уютный диван. И хотя это работает около десяти минут, что-то все еще кричит ему в ухо, что он не может упустить этот шанс, что ему нужно бороться, иначе он будет сожалеть об этом каждый день своей жизни. Вопрос в том, как бороться за того, кто этого не хочет? Луи всегда был закомплексованным человеком, и ему было гораздо удобнее прятать свои чувства до конца своих дней, чем сталкиваться с ними лицом к лицу. Он умел затаить обиду и мог быть чрезвычайно упрямым. Несмотря ни на что, он был милашкой. Он умел любить только полностью, никогда не наполовину, и если бы он хотел сделать кого-то счастливым, он сделал бы все, что потребуется, пока не достигнет этого. Он не был похож ни на кого, кого Гарри когда-либо встречал ни до, ни после; абсолютная аномалия в человеческом спектре. Он был подарком.       В голове Гарри наполовину формируется план, способ попытаться воспользоваться этим шансом без массовых эмоциональных излияний или умоляний на коленях. Беззаботность: если они собираются поговорить, это должна быть идея Луи, иначе он никогда не согласится на это. Гарри собирается начать готовить, им обоим нужно поесть, а Луи — ужасный шеф-повар, так что, возможно, ему просто нужно задержаться еще немного. Еда, пара бокалов вина, свечи... и если все пойдет наперекосяк, то это будет уютная одноразовая ночь. Он пытается убедить себя, что не взволнован, не стоит питать надежд, но то, как бурлит у него в животе, говорит об обратном. В его ушах звучит тихий голос, подбадривавший его продолжать попытки, продолжать создавать возможности. Он просто должен попытаться, ведь там, наверху, его мальчик, единственный человек, который когда-либо заставлял его душу парить.       Когда духовка гудит, извергая тепло и согревая воздух, комната наполняется аппетитными запахами, которые смешиваются со сладкой свежестью свечей, зажженных Гарри и расставленных по комнате. За большим окном в черном небе продолжает бушевать буря. За забрызганным дождем стеклом ничего не видно, только уютное отражение Гарри, хлопочущего на кухне. Ему требуется минута, чтобы выдохнуть холодный воздух изо рта и взъерошить волосы, которые начинают падать ему на лоб. Радиаторы вибрируют, когда старый котел проталкивает горячую воду по металлическим трубам; на кухне жарко и влажно, по окну и французским дверям стекает конденсат. Для Гарри осень и зима именно такие: приготовление комфортной еды на уютной кухне, пушистые носки, скользящие по деревянному полу на пути к дивану с бокалом вина, защита от холода каждый раз, когда ты бежишь к мусорному ведру или открываешь входную дверь. Тот же самый дом, который эхом отзывается вокруг одного человека, те же переживания, которые вызывают чувство одиночества и немного грусти, когда ты один, внезапно приобретают большее значение, когда наверху другой человек, занимающийся своими делами. Дом становится настоящим домом.       Над его головой скрипят и стонут половицы; Луи, должно быть, выбирается из душа и направляется в спальню. Это любимая комната Гарри в доме, идеальное сочетание эклектики и спокойствия; это его любимый проект и, безусловно, самый большой предмет его гордости. Прислонившись спиной к барной стойке, Гарри прибавляет громкость на своем Alexa и начинает подпевать своему кухонному плейлисту. Он всегда немного увлекался составлением правильных плейлистов для любой ситуации; Луи находил это забавным, предпочитая один массивный микшап из любых песен, которые вызывали у него интерес. Большую часть времени он не узнает и половины песен, которые добавлял в момент спонтанности. В этом есть своя прелесть, он снова и снова открывает для себя скрытые жемчужины и переживает эйфорию, которая приходит только от песни, проникающей в твой желудок и будоражащей твои внутренности красивой мелодией и мощным текстом. Мир мог бы добиться большего, если бы был немного больше похож на Луи, более свободолюбивым и хаотичным.       Звук шагов на лестнице нарушает приятные мысли Гарри, и в животе у него все переворачивается, когда он думает о Луи, появляющемся в дверях кухни. Те нервы на первом свидании никуда не деваются, бабочки порхают внутри Гарри каждый раз, когда он видит красивую улыбку Луи, у него перехватывает дыхание каждый раз, когда Томлинсон двигается рядом.       — Эй, — почти шепчет Луи, — твой душ — нечто особенное.       Гарри поворачивается к нему лицом, облокачиваясь на кухонную столешницу и вытирает руки кухонным полотенцем. Он знает, что должен стараться сильнее, но не может скрыть своей нежной улыбки, глядя на Луи в спортивных штанах и толстовке с капюшоном. Ткань небрежно свисает с его хрупкого тела, длинные штаны топорщатся вокруг колен. Рукава толстовки свисают с тыльной стороны ладоней, татуировка «28» едва выглядывает из-под потертых манжет. Он скучал по Луи в режиме комфорта, скучал по тому, как его любимая одежда обволакивает парня после долгого дня и горячего душа. Мысли Гарри начинают возвращаться к душу, который они принимали вместе почти каждый день, и он быстро отворачивается, прочищая горло.       — Ты знаешь, как я отношусь к душу; чем сильнее струя, тем лучше.       — Это то, что он бы оценил.       Тихо, но это определенно шутка. Может быть, это просто временный сбой, но Гарри готов впитать все.       Он оглядывается на Луи через плечо, и от дьявольской ухмылки на его щеках появляются ямочки. Это восхитительно, мгновение, застывшее во времени, которое, как он думает, никогда больше не повторится. В воздухе все еще витают нотки неловкости, но они только усугубляют атмосферу. Гарри может быть не единственным, кто ощущает болезненную нервозность в животе.       — Приятно видеть, что некоторые вещи никогда не меняются. У тебя всегда был талант к подтексту в любой момент.       Луи поджимает губы в легкой улыбке, в уголках его глаз появляются морщинки. Гарри знает, что Томлинсон ненавидит их, всегда думает, что из-за них он выглядит старым, но они — часть его самого, и это делает их прекрасными. Гарри сжимает кулаки и борется с желанием прижаться губами к этим морщинкам, провести носом по контурам лица Луи. Это труднее, чем он думал, кажется нелепым, что они могут быть так близки и все еще так далеко друг от друга.       — Я видел фотографию моей мамы в твоей спальне. Это... что ж, это много значит для меня, Гарри. Спасибо. — Луи закатывает рукава, желание занять пальцы чем-нибудь, когда он уязвим, — черта, которая была у него с самого начала. В тот день, когда он признался Гарри, что хочет быть кем-то большим, чем просто друзьями, он плел гирлянды из маргариток, как будто они когда-то выйдут из моды.       — Где бы мы ни были, Луи, что бы ты ни думал обо мне — я очень сильно любил твою маму и всегда буду вспоминать ее только с теплотой.       — Я скучаю по ней.       Это обрушивается на Гарри, как тонна кирпичей; голос Луи хриплый от непролитых слез, и теперь, когда он действительно осмеливается посмотреть в ответ, его лицо воспаленное и опухшее. Ему больно, и не только от того, что он скучает по своей маме. Гарри видит глубокую усталость в темных кругах его глаз, подавленность в его позе. Как бы сильно он ни пытался продать идею о каком-то сказочном холостяцком образе жизни, Луи борется изо всех сил, и это слишком тяжело для Гарри. Не раздумывая больше, он в два шага пересекает кухню и прижимает Томлинсона к своей груди. Следует недолгое сопротивление, спина Луи напрягается, а его руки упираются в грудь Гарри, чтобы оттолкнуть его. Но затем он смягчается, его конечности ослабевают, а тело обмякает. Руки, которые пытаются увеличить расстояние между ними, сжимаются и тянут Гарри за рубашку, в тихом отчаянии вдавливая твердые кончики пальцев в плоть под ней. Запах свежевымытой кожи Луи наполняет ноздри Гарри, интимность в знакомом аромате его собственного мыла смешивается с запахом другой кожи. Он еще крепче обнимает Луи, одной рукой проведя по его спине так, чтобы его пальцы могли запутаться в длинных волосах на затылке. Он крепко зажмуривает глаза, чтобы сдержать собственные слезы, в то время как Томлинсон дрожит и стонет, уткнувшись в шею.       — Я не могу обещать, что смогу исправить это, Лу, но я могу пообещать, что буду обнимать тебя так долго, сколько ты мне позволишь, — шепчет Гарри в макушку Луи, больше не заботясь о том, выглядит ли он отчаявшимся или нуждающимся, он просто хочет утешить прекрасное создание, которое разрывается на части в его руках.       Если Томлинсон и слышит, то не показывает этого, но и не отпускает. И каким бы маленьким ни был этот проблеск надежды, Гарри будет цепляться за него вечно.