The World Outside Is Bigger Than Me

Повествование от лица Луи       Когда Гарри обнимает Луи, мышцы на его руках напрягаются под рукавами рубашки, когда он сжимает их в сокрушительном объятии, это почти невыносимо. Каждый вдох вырывается из его легких, комната кренится и кружит вокруг при соприкосновении. Внезапно Луи наполняется Гарри: его запахом в ноздрях, его теплом на коже, его теплым дыханием в ухе. Это уже слишком. Этого недостаточно. Нейроны в его мозгу срабатывают, приказывая ему паниковать, приказывая ему расслабиться, приказывая ему отпустить, приказывая ему любить. Он в опасности. Он защищен. Он любит его. Он презирает его. Он хочет его. Он вызывает у него отвращение. Луи прижимает ладони к грудным мышцам Гарри, напрягая руки, чтобы оттолкнуть его так сильно, как только может. Он хочет увидеть, как тот падает, увидеть, как он заскользит по плиткам в тумане боли и смущения. Он хочет, чтобы тот знал, что он чувствовал в тот день, когда они расстались. Мгновение падения перед тем, как рухнуть на пол, секунда спокойствия и растерянности, прежде чем боль начнет распространяться по всему телу.       Но это было раньше. До того, как он чувствует, как сердце Гарри забилось быстрее под его ладонью, до того, как он чувствует, как из его груди вырываются тяжелые вдохи, как будто он пытается не заплакать, до того, как он слышит жалобный вздох, когда тот, наконец, прижимает тело Луи к своему собственному. Вместо этого Томлинсон разваливается на части; его пальцы впиваются в дорогую рубашку Гарри и цепляются за нее изо всех сил. Ему нужно продолжать чувствовать это гулкое сердцебиение, оно заземляет его, успокаивает. Его лицо снова утыкается в то старое любимое место; складка там, где шея Гарри переходит в плечо, где от него всегда так сладко пахнет и где Луи всегда тепло, независимо от погоды. С каждым всхлипом он все глубже вдыхает эту складочку, пряный запах «Gucci Memoir» щекочет его чувства и возвращает в прошлое.       — Я не могу обещать, что смогу все исправить, Лу, но я могу пообещать, что буду обнимать тебя так долго, сколько ты мне позволишь, — шепчет Гарри, его горячее дыхание касается влажной кожи Луи.       Он не должен быть здесь. Он так усердно работает последние два года, чтобы избежать этого, зная, что будет чувствовать себя точно так же, как в эту самую минуту. Смятение бушует внутри него, потребность в объятиях пересиливает гнев и гордость. Но он так устал от усталости; он так долго был морально опустошен, что не может вспомнить, каково это — чувствовать настоящий покой. Когда-то давным-давно он просыпался каждый день, чувствуя себя готовым к работе и мотивированным, жизнь была удовольствием, каждый день — приключением. В последнее время каждый день для него — борьба, и он даже не уверен, чего именно он пытается достичь. Он плывет по Лондону, как пришвартованная лодка, направляясь в никуда, но не в силах остановиться.       — Прости, я не должен был этого делать. — Луи делает шаг назад, быстро вытирая слезы со щек рукавами толстовки. — Мне, должно быть, пора или что-то в этом роде. — Он выдавливает из себя смешок и глядит на Гарри из-под влажных ресниц.       — Не делай этого, Лу. — Гарри осторожно вытирает случайную слезинку, скатившуюся по щеке, и пристально смотрит на него. Томлинсон поднимает голову, упрямый хмурый взгляд уже возвращается на его лицо. — Не принижай свои собственные чувства из-за того, что боишься показаться слабым.       — Остынь, Опра, — тут же огрызается Луи, снова надевая маску. Ему не нужно, чтобы Гарри Стайлс подвергал его психоанализу из-за кратковременной ошибки в его суждениях. — Я думал, было совершенно ясно, что мне нужно быть каким угодно, только не слабым рядом с тобой.       Они смотрят друг на друга через всю кухню, небольшое пространство между ними с таким же успехом могло быть океаном. Луи скрещивает руки на животе, ему хочется сорвать одежду со своего тела, чтобы он ничего не был должен Гарри. Он хочет оказаться подальше от этого цирка, дома, с Клиффом и кебабом, который он обычно покупает по дороге. Он ждет неизбежного скандала; о темпераменте Гарри ходят легенды, а сарказм Луи часто является зажженной спичкой к этому фитилю. Луи испытывает болезненное удовлетворение при мысли о том, что будет дальше, это покажет ему, что он был прав, сохраняя свои стены и держась подальше от Гарри.       — Прости.       — Ч-что?! — лепечет Луи, не в силах сдержать потрясенное выражение лица. Это, беспрецедентно, меняет правила игры.       — Я сказал, что мне жаль. Мне не следовало вторгаться в твои личные границы.       — Верно… тебе действительно не следовало этого делать! Ты не имеешь права!       — Я знаю Луи, и мне жаль. Я больше не переступлю черту. Ты в порядке?       Томлинсон больше не знает, как справляться с данной ситуацией. Если он продолжит защищаться, значит, он будет выглядеть как придурок. Еще большим засранцем, чем он уже был. Он чувствует привкус гнева в глубине горла, Гарри, занявший высокую моральную позицию, выводит его из себя, этого не должно было случиться. Он должен был взорваться, разглагольствовать и бесноваться на Луи, может быть, даже вышвырнуть его за порог дома. Тогда он смог бы продолжить свой путь, его ненависть возродилась бы с новой силой, и, наконец, он смог бы жить дальше. Он может оправдать свои ребяческие выходки, купаться в самодовольстве от того, что снова оказывается прав насчет Гарри Стайлса и его неразумного отношения. Но Гарри больше не играет в эту игру. Он извиняется, хотя на самом деле извиняться не за что. То, что он говорит — правда, Луи презирает выглядеть слабым и ненавидит, когда кто-то знает, что он все еще оплакивает свою маму, когда ему плохо.       — Что ж, ничего не изменилось. Это все, что я могу предложить прямо сейчас. — Он все еще не может заставить себя заключить перемирие или предложить Гарри оливковую ветвь. Луи знает, что горечь может поглотить человека, отравить все хорошее в нем, но это защитное одеяло, на которое он привык полагаться. Причини боль в ответ прежде, чем оппонент причинит боль тебе, это единственный способ защитить свое разбитое сердце.       — Ты поужинаешь со мной? — Гарри снова склоняется над духовкой, приоткрыв дверцу, чтобы посмотреть, что там готовится внутри. До Луи доносится запах чего-то вкусного, и его желудок отзывается неприятно громким стоном.       — Похоже, ты голоден. Никаких шуток, просто еда.       — Зависит от того, что ты готовишь, — он знает, что ведет себя нелепо; капризные нотки в его голосе начинают действовать на нервы даже ему самому.       Гарри ничего не отвечает, просто смотрит на свои умные часы, а затем снова поворачивается к духовке. Томлинсон делает ответный шаг навстречу, огибая барную стойку, чтобы посмотреть, что сегодня на ужин. Он чувствует, как его голени обдает жаром, но его отвлекает Гарри, наклонившийся, чтобы дотянуться до подноса, обтягивающие черные брюки натягиваются на его ягодицах, подчеркивая все достоинства. Похоть бурлит в животе; его тело, очевидно, не подозревает, что Луи изо всех сил старается возненавидеть Гарри. Ему хочется прижаться, толкнуть его вперед, пока его лицо не прислонится к холодному мрамору, и прижать чужие запястья к стойке. Он хочет снова услышать ноющие стоны, вырывающиеся из горла, которые он так хорошо помнит, и смотреть, как Гарри распадается под ним на части. Луи хочет контролировать его, показать ему, почему он никогда больше не должен недооценивать его. Он никогда еще не был так благодарен мешковатым брюкам; они скрывают его возбуждение, его наполовину затвердевший член подергивается у бедра. Он отскакивает на шаг назад, когда Гарри выпрямляется, чтобы поставить поднос на столешницу слева от него.       — Цыпленок. Фаршированный моцареллой. Завернутый в пармскую ветчину…       — С гарниром из домашнего картофельного пюре, — Луи заканчивает предложение и недоверчиво смотрит на Гарри, когда тот кивает, его очаровательная щенячья улыбка странным образом вызывает привыкание. — И это просто совпадение, что ты приготовил мое любимое блюдо в тот единственный вечер, когда я появился на твоем пороге, как девица в беде?       — Конечно! — Лжет Стайлс. Откровенно плохо. Луи видит его насквозь. Это было рассчитано, он хочет, чтобы Томлинсон остался. Он хочет накормить его и утешить. Это самое меньшее, что Луи может сделать, — остаться и съесть еду, которую приготовил для него Гарри; это было бы, как всегда, вкусно, и это было чертовски лучше, чем возвращаться в холодную квартиру и есть лапшу на вынос.       Томлинсон глубоко вздыхает, действительно убежденный в том, что для него это нелегко.       — Ладно, хорошо, но я вызову такси.       Гарри не говорит ни слова, просто начинает раскладывать еду по черным квадратным тарелкам с изящным рисунком, которые Энн купила им, когда они переехали в свою первую квартиру. По тому, как его голова наклоняется из стороны в сторону, Луи может сказать, что тот широко улыбается. И хотя его не видно, Томлинсон тоже позволяет себе улыбнуться. Повествование от лица Гарри       — Что это за песня? На самом деле, она довольно неплоха, учитывая, что мы слушаем один из твоих плейлистов. — Луи откидывается на низкую спинку высокого стула, его ноги в кошачьих носках Гарри болтаются там, где они не достают до подставки для ног. У него брызги соуса спереди на кремовой толстовке и даже на бедрах светло-серых джоггеров. Гарри все равно, он никогда не был влюблен так сильно, как сейчас.       — Это «Glue», потрясающая песня, действительно классный текст! — Гарри облокачивается на барную стойку, держа обеими руками большой бокал красного вина. Он крутит его взад-вперед, наблюдая, как жидкость плещется по стенкам, но так и не проливается за бортики. Каждые несколько секунд он позволяет себе смотреть Луи в глаза; он выключил верхний свет, оставив только мягкий свет над плитой и тускло горящие лампочки под шкафчиком. Свечи, которые он зажег ранее, танцуют и мерцают, улавливая серебряные блики в радужках глаз Луи и оседая там постоянным блеском.       — Это одна из твоих хипстерских групп, которую ты так сильно любишь, Гарольд? — Томлинсон наливает себе еще вина, кажется, не замечая, как оно выплескивается за края и оставляет крошечные малиновые крапинки среди пятен соуса.       — Они братья. Из э-э-э… с канала «Disney». Не говори этого, Луи! — Стайлс хохочет — звук, который в наши дни редко слетает с его губ. Он все еще смеется, но не так, как раньше с Луи. Приятно услышать это снова.       — Ты такой веселый! Ты ведь это знаешь, верно?       — Ты только что сказал, что тебе это понравилось! Ты такой музыкальный сноб! Мне жаль, но ты слышал лирику? «Должен ли я просто сгореть изнутри или мне следует опустошить всех пауков, запертых в моем мозгу?» МУРАШКИ ПО КОЖЕ, ЛУ, НАСТОЯЩИЕ ГРЕБАНЫЕ МУРАШКИ ПО КОЖЕ!       Они смеются вместе, рука Луи поднимается, чтобы прикрыть рот, несмотря на то, что заразительное хихиканье прорывается наружу. Смех Гарри более глубокий, гортанный, но время от времени он издает громкое «ХА!», заставляя Луи резко откидываться назад всем телом и хвататься за живот. Чем больше смеется Луи, тем больше радуется Гарри, и тем больше смеется Луи — непрерывный круг радости. Его щеки пылают румянцем от напряжения, в глазах блестят слезы веселья. Он выглядит свободным и безумно счастливым. Он выглядит еще красивее, чем когда-либо.       — ПРЕКРАТИ, ГАРРИ! МЕНЯ СТОШНИТ, ЕСЛИ Я БУДУ ПРОДОЛЖАТЬ В ТОМ ЖЕ ДУХЕ! — голос Луи сдавленный и громкий, перекрикивающий нескончаемые смешки. Он ломается на последнем слове и поднимается на октаву; этого достаточно, чтобы Гарри снова рассмеялся, из его носа вырывается громкое фырканье, эхом отразившееся от кухонных плиток.       — ТЫ, БЛЯТЬ, ТОЛЬКО ЧТО ФЫРКНУЛ? — На этот раз, когда Луи откидывается на спинку стула, его ступни тянутся к ногам Гарри. Приняв решение за долю секунды, Стайлс ловит их и, пододвинувшись, забрасывает себе на колени. Это успокаивает — тяжелое тепло другого человека, устроившегося у него на коленях. Он ждет, что Луи скинет их, может быть, накричит на него или даст пощечину. Вместо этого тот скрещивает лодыжки и сползает пониже, устраиваясь поудобнее, как будто так и должно быть. Проходит еще два часа, близость углубляется с каждым выпитым бокалом вина. Когда ноги Гарри начинают неметь, а большой палец, которым он поглаживает лодыжки Луи, начинает болеть, Гарри предлагает им переместиться в уютное местечко на другой стороне кухни. Томлинсон с радостью соглашается, спрыгнув со своего табурета и сунув бутылку вина под мышку. Гарри идет за ним, как щенок, не сводя глаз с подпрыгивающей задницы Луи, скрытой объемной тканью джоггеров. Когда он наклоняется, чтобы поставить вино и свой бокал на выскобленный дубовый кофейный столик, Гарри приходится замаскировать стон в приступ кашля. Может быть, ему стоит притормозить с вином; оно всегда вызывает у него смехотворное возбуждение, и сегодняшний вечер не исключением.       — Это так мило! — Взвизгивает Луи, проводя рукой по белым покрывалам из толстой вязки, искусно накинутым на подлокотники коричневых замшевых диванов. — Включи камин!       Гарри послушно тянется к ручке сбоку чугунного камина и увеличивает огонь.       — Вуаля! — Он принимает театральную позу, его руки указывают на пламя, а бедро выпячивается наружу. Луи громко смеется и закатывает глаза.       — И это все? Ты повернул ручку, и все готово? Я ожидал увидеть какое-нибудь дерьмо Беара Гриллса, трение палочек друг о друга и все такое. — Он наклоняется вперед и тянет Гарри за пояс, дергая до тех пор, пока тот не заваливается на диван.       — Я никогда не думал, что доживу до того дня, когда Луи Томлинсон пожалуется на поворот ручки. Считайте, что я шокирован!       Они близко, слишком близко. Их бедра соприкасаются, рука Луи лежит на колене Гарри, когда он смеется. Они оба наклоняются вперед с каждым вдохом, их лица танцуют друг перед другом, и между ними едва слышится шепот. Они находятся на опасной территории; вино заглушает плохие воспоминания, но обида все равно дает о себе знать, ожидая, когда же они поднимут свои уродливые головы. Гарри нужно быть ответственным, ему нужно остановить это, установить некоторую дистанцию между ними, пока это не зашло слишком далеко. Ему нужно защитить Луи от неизбежного сожаления и ненависти к себе, которые придут утром. Но он околдован тем, как Томлинсон двигается, смеется, разговаривает, улыбается, бросает взгляды. В этот момент он бессилен; всасывает, разжевывает и выплевывает. Он должен остановиться после одной бутылки вина, он должен остановиться после трех. Но все же он вытаскивает пробку, наполняет бокалы и все это время знает, к чему это может привести и чем все закончится. Так было всегда, с той первой ночи в какой-то забегаловке в городе; Луи размыл границы ответственности в голове Гарри, он выманил из него безрассудство, он поощрял его отбросить осторожность на ветер.       — Ну, что я могу сказать, когда кто-то точно знает, что он делает, на поворот ручки жаловаться абсолютно не на что.       Луи прищуривается и смотрит на Гарри. Неправ ли он, или Луи действительно флиртует с ним сейчас? Так же ли он увлечен этим, как Гарри? Дистанция, им нужна дистанция. Гарри вскакивает с дивана, оттолкнув от себя Луи, когда тот подпрыгивает. У него нет времени задуматься, груб ли он или из-за этого выглядит странно, он просто знает, что если сейчас не встанет, то не будет отвечать за то, что сделает с Луи.       — Не хочешь немного перекусить? — Стайлс заглядывает в холодильник, но на самом деле не видит ничего из того, что там было. Его разум лихорадочно работает, все мысли в беспорядке. Его эмоции борются за первенство: печаль, счастье, возбуждение, любовь, похоть, гнев. Гарри потирает вспотевшие ладони о бедра и пытается выровнять дыхание. Вино внезапно сильно действует на него, голова кружится, а язык становится слишком большим для его рта. Луи оглядывается с озадаченным выражением на лице.       — Я… я поставил тебя в неловкое положение, Гарри? Извини, я просто пошутил. Я не собираюсь ломать тебе кости или что-то в этом роде, если ты сядешь обратно.       — Жаль, что я не могу сказать того же, — бормочет Гарри в холодильник. — Вовсе нет, Лу. Просто давай перекусим. — Стайлс поворачивается к своему бывшему жениху, широко улыбаясь, но умирая внутри. Когда он подходит к кофейному столику, расставляя закуски полукругом вокруг бокалов, Луи вскакивает и протискивается мимо него.       — Я ОБОЖАЮ эту песню! — Томлинсон начинает покачиваться на холодных плитках, обхватив себя руками за талию и закрыв глаза. Его лицо сияет блаженством, он так похож на прежнего Луи из первых дней, что Гарри приходится подавить рыдание. Он скучал по этому лицу.       — Роберта Флэк? Не думал, что ты ее знаешь.       Луи останавливается, его руки опускаются, а глаза бегают.       — Ты думал, что я не узнаю «First Time Ever I Saw Your Face»? Самую романтичную и проникновенную песню в мире? Разве ты не помнишь?       Конечно, Гарри помнит, он может вспомнить все в формате «4k». Конечно, обычно он вспоминает все это, когда он дома один и испытывает ностальгию по прошлому. Но все это по-прежнему тут, внутри него.       — Помню что? — Это звучит полушепотом. Они не должны говорить об этом. Это рискованно.       — Помнишь, как мы танцевали под эту песню? На рождественской вечеринке у Ариэль? Когда я попросил тебя выйти за меня замуж, а ты мне отказал. — Луи нежно улыбается при воспоминании. Они оба были неряшливо пьяны и медленно танцевали в толпе нетрезвых студентов, которые проклинали Ариэль за «чушь», которую она включила. Они чувствовали себя единственными людьми в мире, их сердца бились рядом друг с другом, и они были в восторге от жизни, рождественского настроения и глинтвейна из супермаркета. Луи невнятно прошептал Гарри на ухо предложение, и тот сказал ему, чтобы он сделал это снова, когда протрезвеет. Затем он прижался губами к губам Гарри, благодаря свою счастливую звезду за то, что он держал в руках подарок, о котором он только мог мечтать.       — Конечно, я помню. Как я мог забыть? На тебе был тот безвкусный рождественский джемпер, который вспыхивал красными и зелеными огоньками. У тебя с головы наполовину свисали оленьи рога. У тебя на губах были пятна от глинтвейна, похожие на спелые вишни. На вкус ты был как палочки корицы и сигареты. Твоя кожа пахла ванильным спреем для тела, который ты купил в «Бутс», когда мы ходили за рождественскими покупками ранее в тот день. Танцуя с тобой, я стал самым завидным парнем в комнате; все так или иначе хотели частичку тебя. И у меня был весь ты. Полностью.       — Еще один танец, Гарри? — Луи протягивает руки, слезы мерцают в его глазах, пока он ждет, когда Гарри обнимет его.       И он знает, что не должен этого делать, но Гарри устал бороться с этим. Он быстро и бесшумно пересекает пространство, его рука находит то место на талии Луи, где она идеально подходит, и притягивает их тела друг к другу. Каждый дюйм их тела встает на свое место, как будто они были созданы для того, чтобы вечно танцевать вместе. Он утыкается лицом в складку шеи Луи и вдыхает запах. Нога Луи просовывается между ногами Гарри, а его руки обвиваются вокруг его шеи. Гарри чувствует, как кончики пальцев касаются того места, где когда-то лежали его кудри, мышечная память побуждает Луи поискать их.       — Не могу поверить, что ты подстригся, Эйч; эти кудри были легендарными.       — Мне были нужны перемены.       — Что ты имеешь в виду? У тебя всегда были длинные волосы, это была твоя фишка.       — После того как ты ушел, я не мог смотреть на себя в зеркало. Я был просто ублюдком, который причинил тебе боль, и я всегда клялся, что убью любого, кто причинит тебе боль. Итак, мне пришлось что-то изменить. Первым делом нужно было избавиться от волос.       — Ух ты… Я не знаю, что сказать, — отвечает Луи, прижимаясь еще теснее. Кончики его пальцев продолжают свой ритм теперь уже по обнаженной коже шеи Гарри, отчего по спине бегут крошечные мурашки.       — Тогда ничего не говори. Нам не обязательно говорить об этом.       За кухонным окном мир окутан густой тьмой. Буря утихает, дождь теперь стучит ровно, вместо того чтобы хлестать градом. Ветер грациозно танцует в опадающих листьях; миниатюрные торнадо, которые парили над тротуарами, прекращаются, оставив соседям достаточно места для подметания, когда наступит утро. Это тот район, где вас не одобряют за то, что листья разбросаны по лужайке, или за то, что вы забрасываете свой дом и он приходит в упадок. Гарри знает, что о нем говорят соседи из-за этой дыры перед его крыльцом, но прямо сейчас он как никогда благодарен судьбе за то, что она там.       Песня заканчивается, и Гарри уже чувствует, как Луи начинает выпрямляться в его объятиях, готовясь отстраниться. Конечно, он не может просто продолжать в том же духе, как будто этого только что не произошло. Как будто они не в объятиях друг друга, их дыхание не смешивается, их сердца не прижимаются друг к другу, их движения совпадают. Луи, должно быть, чувствует это притяжение; магнетическую силу, сводящую их вместе и удерживающую на месте.       — Я все еще люблю тебя, — выдыхает Гарри на ухо Луи, и в ту же минуту, как слова слетают с его губ, его охватывает паника. Томлинсон напрягается, его руки соскользают с шеи Гарри и обхватывают за плечи. Он отталкивается назад, руки Гарри все еще обнимают Луи за талию. Они все еще связаны, и пока они остаются на связи, все в порядке.       — Гарри… Я думаю, мне пора домой. — Томлинсон убирает руки Гарри со своей талии и поворачивается обратно к кухонной двери, мысленно он уже за дверью.       — Луи, мне очень жаль. Послушай, уже поздно, тебе не обязательно сейчас уходить. Ты можешь остаться здесь, у меня есть свободная комната.       — Я не думаю, что это хорошая идея, понимаешь? Я не хочу, чтобы у тебя сложилось неправильное впечатление о том, что было между нами.       — А что происходит между нами, Луи? Что?! — Гарри, внезапно расстроенный, обводит рукой захламленную кухню; тарелки с их ужина все еще разбросаны по барной стойке, брызги соуса на плитках пола, пустые винные бутылки на столешницах. — Что мы здесь делали?       — Это все из-за тебя! Ты пригласил меня войти. Ты приготовил ужин. Ты открыл вино!       — Нет. Ты не можешь взваливать все это на меня, Луи. Конечно, я оказал гостеприимство. И был ли я счастлив видеть тебя и проводить с тобой время? Абсолютно. Но я не заставлял тебя оставаться. Я не заставлял тебя танцевать со мной, или смеяться со мной, или, черт возьми, флиртовать со мной!       — Я просто думал, что нам было весело! Я не думал, что ты купишься на примирение, Гарри; я просто наслаждался ностальгией. Впитывая то, чем, как я думал, мне больше никогда не удастся насладиться. Я не должен извиняться за это или брать на себя гребаную ответственность за твое разбитое эго!       — МОЕ СЕРДЦЕ РАЗБИТО, ТЫ, ГРЕБАНЫЙ ПРИДУРОК! — Гарри отворачивается от Луи и прикусывает свой кулак. Слышать эти слова вслух, знать, что Томлинсон может их увидеть, проанализировать и вынести суждение, ошеломляюще.       — Я задавался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем темперамент знаменитого Гарри Стайлса покажет свое лицо. Вызови мне такси, пожалуйста, Гарри, я подожду снаружи.       — Луи, пожалуйста. Давайте обсудим это. Мне жаль. Мне так, так жаль, что я накричал на тебя. Луи! Не уходи от меня снова, пожалуйста!       Томлинсон направляется к выходу, нетвердо ступая по коридору, их воспоминания наблюдают за ним со стен и насмехаются над Гарри, когда он заново переживает худшее, что с ним когда-либо случалось. Как он мог так быстро снова все испортить? Ему был дан этот шанс, божественное вмешательство сработало с удвоенной скоростью, и каким-то образом Луи снова навсегда собирается уйти из его жизни.       — Не пытайся обвинять меня, Гарри. Ты хоть представляешь, как мне тяжело от всего этого дерьма?! Ты хоть представляешь, как легко мне было бы остаться? Я не могу слишком долго смотреть тебе в глаза, потому что знаю, что это будет означать мою смерть! Я не могу пройти через все это снова, поэтому, думаю, будет лучше, если я просто уйду. — Луи балансирует на одной ноге, отчаянно пытаясь засунуть ноги в насквозь промокшие кроссовки, которые он скинул несколькими часами ранее.       — Нам не обязательно делать все это снова, мы можем просто поговорить? Я знаю, что ты мне ничего не должен, Луи. Просто, пожалуйста, не оставляй это так, пожалуйста? Мы можем поговорить?       — Я думаю, что нам не о чем было говорить тогда. Я уверен, что и сейчас.       Эти слова пронзают Гарри, словно лезвие. Это не может быть правдой, нет ни малейшего шанса на примирение, не тогда, когда чувства достаточно сильны, чтобы потопить корабль. Гарри в панике, не зная, что сказать, что сделать, чтобы просто заставить Луи дать ему шанс. Он пообещал, что не будет эгоистичным и не попытается навязать что-либо, что не происходит естественным образом. Но теперь все по-другому, теперь конец стремительно приближается к нему, и он сделал бы все, что в его силах, чтобы замедлить ход времени. Он знает, что если Луи уйдет сегодня вечером, то все закончится. И мечта, которая поддерживала его все это время, умрет. Он не готов оплакивать их любовь.       — Если уйдешь сейчас, значит, ты никогда не любил меня так сильно, как говоришь.       Наступает тишина, белый шум гудит в ушах Гарри. Томлинсон замирает, его губы недоверчиво кривятся, а взгляд устремлен в пол перед собой.       — Ух ты! Я имею в виду — вау! — Луи медленно поднимает голову, улыбка превращается в насмешку прямо на глазах у Гарри. Его красивое лицо создано для того, чтобы улыбаться и смеяться, а эта версия Луи чужеродна, уродливое выражение ей не подходит. — Что ты только что сказал? — Он выпрямляется во весь рост, выпятив грудь и расправив плечи. Его кулаки сжаты по бокам, пальцы сжимаются и разгибаются.       — Я просто имел в виду… — начинает Гарри, мгновенно осознавая, что задел за живое. Он думает, не собирается ли Луи его ударить. Они никогда раньше не проявляли физического насилия друг к другу, но он не уверен, что не заслуживает этого после того удара ниже пояса.       — На самом деле, меня не интересует то, что ты собирался сказать. Ты всегда был таким высокомерным, Гарри. Настолько уверен, что тебе виднее, что ты можешь читать людей как книгу и внезапно проникать в их психику, ауру или еще какую-нибудь чушь. Что ж, послушай меня и слушай внимательно, потому что на этот раз ты нихрена не знаешь. Я любил тебя больше, чем когда-либо думал, что это возможно. Я бы умер за тебя, не задумываясь ни на секунду. Знаешь, я думал, что был счастлив до того, как встретил тебя, а потом понял, что никогда не знал счастья; быть с тобой было все равно что осознать, что всю свою жизнь я буду слушать музыку через беруши, у меня никогда не было такого полного опыта. Я не мог понять, почему такой замечательный человек хочет иметь что-то общее с кем-то вроде меня, но я был благодарен каждый божий день за то, что именно я полюбил тебя. А потом ты уничтожил нас, и я ушел, и… и внезапно затычки для ушей вернулись. Весь мир лишился красок, музыки и света, и я пытался ориентироваться во всем этом самостоятельно. И так было в течение последних двух лет. Я кочую с одной дерьмовой работы на другую, я живу в дерьмовой квартире в центре Лондона, которую я не могу позволить себе отапливать зимой, а летом она не пропускает солнце. Я сравниваю всех, с кем встречаюсь, с тобой, и они никогда не подходят друг другу, поэтому я просто завязываю отношения на одну ночь, чтобы чувствовать себя любимым и желанным, хотя бы на несколько часов. А потом я просыпаюсь и чувствую себя отвратительно и дешево. Я делаю все покупки в час ночи, чтобы воспользоваться скидкой. Я гуляю только в тех местах, где, как я знаю, не будет никаких шансов наткнуться на тебя. Я скрыл твое имя в своей ленте новостей Google, потому что знал, что ты предназначен для великих свершений, и мне невыносимо видеть, как ты процветаешь без меня. Не тогда, когда я тонул без тебя. Любовь к тебе разрушила мою жизнь, Гарри. И хочешь услышать самое худшее? Мне все еще, черт возьми, не все равно, что ты думаешь обо мне. Я все еще хочу, чтобы ты хотел меня. Я все еще хочу, чтобы ты любил меня. И я не знаю, остановлюсь ли я когда-нибудь. И мне жаль, если это причиняет тебе боль, но… ты первый сломал меня.       Гарри не может сдержать слез, которые свободно катятся по его щекам, капая с подбородка на рубашку. Он продрог до костей. Голос Луи такой спокойный и ровный, но в нем чувствуется боль; Гарри хочется, чтобы тот кричал, вопил и дрался. Он хочет, чтобы Томлинсон ударил его, укусил и расцарапал ногтями лицо, если только это облегчит его боль. Что угодно, только не это страдание. Он наблюдает, как Луи наконец натягивает мокрый кроссовок на пятку и тянется к дверной ручке. Он хочет дотянуться до него, обнять и починить все эти разбитые осколки. Ему хочется убежать и закричать в темноту о том, как несправедливо обошлись с Луи.       — Луи, подожди…       — Вызови мне такси, я подожду у входа. — Он шмыгает за дверь и тихо прикрывает ее за собой, не дожидаясь ответа Гарри.       Стайлс пошатывается и прислоняется к стене, ноги наконец подкашиваются, и он растягивается на полу в холле. Гарри сворачивается в клубочек, боль в животе берет вверх. Итак, вот и все, Луи уходит, и на этот раз навсегда. Вся чушь, которую Гарри наговорил себе о том, что он сделает, если у него когда-нибудь появится еще один шанс, была бесполезна, и он упустил эту возможность.       Вспоминая, что Луи ждет снаружи, Гарри лезет в карман и достает телефон, чтобы заказать Uber. Он не хочет, чтобы тот слишком долго ждал на холоде, и, прокручивая приложение, молится, чтобы поблизости была машина, которая могла бы за ним приехать. Именно в тот момент, когда он просматривает варианты, прикидывая, какой из них будет самым быстрым, и почти не обращая внимания на цену, в его голове снова звучит голос. Более интенсивно, чем когда-либо прежде, его череп гудит и вибрирует, мозг пульсирует так, словно пытается вытолкнуть его из ушей. Гарри крепко зажмуривает глаза, не в силах решить, испытывает ли он боль, головокружение или просто дискомфорт. Он становится громче и напряженнее, коридор вращается вокруг него, пока он борется за ровное дыхание. Гарри роняет телефон, его ладони упираются в пол, а голова откидывается назад, прислонившись к стене, пока он борется с этим ощущением и пытается успокоиться. Это достигает кульминации, всего этого слишком много. Гарри в водовороте, его засасывает вниз и поглощает, он борется за то, чтобы оставаться в сознании, когда…       Дверной звонок звенит у него в ушах, старомодный звонок, который он так любит, пронзительный и дребезжащий, когда он приходит в себя после того, что только что пережил. Луи! Так быстро, как только позволяет его трясущееся тело, Гарри поднимается на ноги, выставив руку, чтобы удержать равновесие, и пытается подбежать к двери. Он дважды возится с йельским замком, прежде чем его негнущиеся пальцы в конце концов смыкаются вокруг него и распахивают дверь. От порыва холодного воздуха у него перехватывает дыхание, но когда он глядит на Луи, то думает, что больше никогда не сможет дышать. Он в таком же состоянии, как и Гарри, его глаза широко раскрыты и слезятся, кожа липкая и серая. Его лицо красное и в пятнах там, потому что он, очевидно, плакал, а конечности время от времени подергиваются. Он выглядит потерянным. Они так очевидно снова разделяют эти чувства, делятся необъяснимыми переживаниями, которые оставляют их опустошенными и оцепенелыми. И они становятся все сильнее.       — Я, эм. Я забыл… Я забыл свой бумажник, и, э-э, моя одежда все еще наверху…       Луи так и не заканчивает фразу. Гарри наклоняется вперед, зарываясь пальцами в мягкую ткань своей собственной толстовки, в которой утонуло тело Луи. Он сильно тянет, и Томлинсон, пошатываясь, шагает навстречу с неожиданной силой. Рука Гарри обхватывает щеку Луи на долю секунды, после чего их губы соприкасаются. Нет никаких колебаний, язык Луи немедленно скользит навстречу языку Гарри и пробует внутреннюю часть рта, которую он когда-то так хорошо знал. Электричество искрится между ними, статическое электричество потрескивает на их губах, когда они двигаются вместе, сначала мягко, а затем с глубокой интенсивностью, жгучей потребностью. Гарри шагает назад, закрывая дверь за плечом Луи, но так и не выпуская ткань, зажатую в кулаке. Их руки обвиваются друг вокруг друга, их ладони неистово касаются друг друга повсюду, поглаживая изгибы и впиваясь в мягкую плоть. Гарри проводит руками по спине Луи, обнаженная плоть струится под кончиками его пальцев. Пальцы Луи скользят в волосы Гарри и тянут. Они умирают с голоду, два года отчаяния и одиночества вытекают из них, поглощаемые, когда они разделяют долгожданный поцелуй между собой. Будут последствия, и они оба это знают. Но все, что сейчас имеет значение, — это пронзительная тишина, которую они дарят друг другу, и покой, который они оба чувствуют в своих сердцах.