Лунный осколок острее клинка

Надежды Сюэ Яна на возрождение старых взаимоотношений оказываются напрасными. Сяо Синчэнь не проявляет и доли былого участия, не вступает в разговор, скрывается в тихой комнате целыми днями, медитирует и ест всё так же насильно. На первую просьбу отказывается, на вторую — с подтекстом угрозы — берëт в руки палочки, клюëт, как птица, долго и размеренно, пока Сюэ Ян сидит напротив и смотрит ему в рот, контролируя процесс. В готовке не помогает, по дому – тоже. Несколько раз просит вернуть Шуанхуа, получает отказ и снова удаляется в свой угол на долгие часы молчания. Как бы Сюэ Ян ни старается вновь вывести даоса на эмоции, тот с каждым днём сильнее закрывается в себе и чахнет, как пойманная дикая канарейка, что устала биться о прутья клетки. Рутина, что прежде напоминала Чэнмэю былые времена и от того была приятна, постепенно начинает отягощать. В очередной раз на рынок он плетётся без капли энтузиазма: покупает нужное, уныло здоровается с кем-то, кто узнал его, но чьë лицо в собственной памяти не всплывает. – А что ж это вы в последнее время без приятеля своего? Того слепого заклинателя в белых одеждах, – интересуется добродушно кто-то из торговцев, шибко внимательный по мнению Сюэ Яна. Хочется огрызнуться, напомнить, для чего он тут вообще стоит, но Чэнмэй сдерживается. – К чему слепцу лишний раз в такую даль ходить? – И то верно, – соглашается мужчина. – Хотя ходит он, признаться, половчее некоторых зрячих. Жаль, конечно, что народ у нас злой, любого калеку обдурить хочет. Вон сегодня какой-то дурень пытался девчонку слепую обвинить в воровстве. Разве ж это по-человечески? Как бы она взяла-то? Сюэ Ян едва не роняет яблоко, не донеся его до корзины. Косится на торговца с нескрываемым любопытством. – Правда? А выглядела девчонка как? – Да как оборванка, – мужчина пожимает плечами. – Палка в руках, бельма на глазах, а личиком милая, ребёнок совсем. А чего спрашиваете? Знакомая? Сюэ Ян задумывается на мгновение. – Видел пару раз. Не волнуйтесь, такая не пропадет. Ехидно усмехнувшись продавцу, он отходит от лавки и движется прочь с рынка. В голове предательски возникает голос Сяо Синчэня, его тоскливое: «Ей бы понравилось». Может, и понравилось бы… Он запускает пальцы в рукав, нащупывая пару конфет, которые прихватил из дома, чтобы съесть по дороге. Затем вспоминает про лишний голодный рот, и возникшее желание разыскать беглянку гаснет само собой. – Эй, приятель, – кто-то трогает его за плечо, вынуждая обернуться. Сюэ Ян, выныривая из своих мыслей, окидывает недовольным взглядом незнакомца, быстро пряча конфеты обратно в рукав. Он ожидает увидеть по меньшей мере бродягу, но перед ним оказывается приличного вида мужчина старше его лет на двадцать, с мечом на боку, что выглядит куда хуже, чем одеяния хозяина: металл весь почернел, ремни на ножнах давно облезли и едва не рвались. Сам мужик почти с головы до ног увешан мешками и плетёными сумками, а в руке, обтянутой кожаной перчаткой, пачка талисманов. – Обереги от злых духов нужны? Хорошие, проверенные, по учениям самого Старейшины Илин. Сюэ Ян демонстративно морщится и отпихивает от себя руку с талисманами, которую торговец сунул ему буквально под нос. Того это не смущает. Напротив, Сюэ Ян чувствует, как к его спине прижимается чужая ладонь, намереваясь помешать сбежать так быстро. Чэнмэй сжимает зубы. – Не надо мне ничего. Уйди с дороги. Пихнув навязчивого торговца плечом, он отстраняется. Тело передёргивает от того, что кто-то чужой вторгся в его личное пространство, вызывая тревогу, перерастающую в гнев. Чэнмэй почти несётся за границу рынка, будто среди лавок ему стало тяжело дышать. Здесь, у дороги, уже почти не слышно голосов. Раздражённый, он тормозит и спешно вытаскивает из рукава конфету, разворачивает бумагу и забрасывает лакомство в рот, отодвигая языком под щеку. В прежние времена он бы показал придурку, что не работают его талисманы, когда пристаëшь не к тому человеку. От Цзянцзая в горле ни одна бумажка не защитит. Сейчас же он ограничен со всех сторон и ощущает себя на поводке даже сильнее, чем Сяо Синчэнь. Он вымотан. Он хочет спать, бездельничать целыми днями, практиковать тёмные заклятья, убивать, в конце концов… Иньская печать лежит бесполезным куском железа, Сюэ Яну приходится чуть ли не по рукам себя бить, чтобы лишний раз не прижать ладонь к манящему металлу. Дурное настроение только увеличивается с каждым шагом. Он раздражённо пинает мелкие камни по пути, чувствуя, что жар собственного гнева наполняет тело и заставляет руки чесаться в желании схватиться за рукоять меча. Проходит ещё пара минут, и тёмная энергия щупальцами начинает заползать под одежду, въедаться в кожу, почти обжигая, словно яд. Чэнмэй резко останавливается, чувствуя, как короткие волоски на тыльной стороне шеи встают дыбом. Это не тьма его печати… Сюэ Ян не шевелится. Пальцы сжимают Цзянцзай, но не вытаскивают из ножен. Он прислушивается к каждому шороху в округе, слышит шелест листьев над головой, слышит, как ветер перегоняет по дороге песчинки, как вдалеке шумит речной поток… И отскакивает ровно в тот момент, когда чужая когтистая лапа, отдающая зловонием болотной жижи, проходится по тому месту, где мгновение назад была его голова. Сюэ Ян, извечно готовый к схватке, приземляется на ноги, наконец обнажая меч и принимая устойчивую позицию для атаки. Зëлено-бурое создание отвратительно вида, выше его на две головы, топчется в нескольких метрах, издавая омерзительные булькающие звуки из того, что можно назвать его горлом. Водоросли свисают с его головы, плеч и конечностей, как потрёпанные мокрые грязные шали, а торчащие из пасти зубы, серые, блестящие от вязкой слюны, будто не вмещаются на узкой челюсти. Речной гуль?.. Монстр не даёт долго размышлять: бросается с новой силой и получает незамедлительный отпор лезвием, пропитанным энергией печати. Рана небольшая, с виду даже не заметная самому существу, что одичавше продолжает кидаться, силясь покромсать одинокого путника на куски. После очередного неудачного выпада монстра Сюэ Ян подаётся первым, подлетает почти вплотную к твари, обхватывая меч двумя руками, и приземляется фактически тому на голову, со всей силой рассекая лезвием череп. Чёрная кровь расплëскивается по сторонам, попадает на лицо и одежду. Она холодная, вязкая, как слизь. Монстр не визжит – кряхтит несколько секунд, дёргается в конвульсиях, пару раз замахнувшись лапами, и заваливается на землю с хрипом, постепенно затихая. Сюэ Ян, приземлившись на ноги, стряхивает с меча кровь и делает шаг назад. Угрюмо смотрит на чудище, затем – в сторону реки, до которой ещё немало идти. Такие твари в проточных водах не редкость: путешествуют, как рыба на нерест, не суются к берегу. С чего эта вдруг выбралась, да ещё и так далеко?.. Подумать как следует над этим Сюэ Ян не успевает, оборачиваясь на давно знакомое рычание. Ходячий мертвец, показавшийся впереди, упорно тащится в его сторону, несмотря на вывернутую ногу. Труп совсем старый, такой же мокрый, кожа слезает с него лоскутами, давно отделившись от мышц, вероятно, из-за долгого пребывания в воде. Утопленник, стало быть. – Да что вам всем надо?! – выкрикивает Чэнмэй, снова перехватывая оружие. Впрочем, повод потратить немного энергии слишком сладок, чтобы отказываться и возмущаться всерьёз. Он не использует печать, не пытается подчинить незваного гостя — атакует сходу, не дав тому даже приблизиться. Удар – и гнилая голова катится в высокую траву, оставляя тело пошатываться в вертикальном положении до тех пор, пока точка опоры не пропадает окончательно. Сюэ Ян сдувает с лица упавшую прядь волос. Оглядывается с подозрением по сторонам, снова прислушивается. Тихо. Дождавшись, пока сердце немного успокоится, он обходит оба трупа, внимательно осматривая тела. Оба мокрые, оба выползли из воды. От обоих тянет трясиной и илом. Оба вылезли из ниоткуда и с маниакальным желанием пытались его умертвить. Затаив дыхание, Чэнмэй тут же прячет меч в ножны и начинает осматривать себя, оттягивать одежду, проверять каждый карман. Затем грязно ругается, заводя руку за спину и срывая с собственной поясницы приманку. В ладони лежит талисман: старый, выцветший, нарисованный кровью, которая давно потемнела на солнце. Рисунок нечëткий, расплывшийся, но сработал, как надо. Приманил тварей с самого дна. Видно, те были единственные в ближайших окрестностях. Талисман вспыхивает в руке Сюэ Яна чёрным пламенем, и ветер подхватывает пепел, смешивая его с дорожной пылью. А вот собственную злость так просто не рассеять. Он разворачивается, двигаясь вновь по направлению к рынку. Чёртова корзина в руке начинает выводить из себя, она словно груз на шее, мешающий двигаться, полноценно жить. С каких пор это его забота? В его ведении – расправляться с тем, кто рискует выкидывать по отношению к нему подобные шутки. В голове уже расцветает иллюстрация будущего убийства горе-торговца в самых кровавых подробностях. Эта мысль настолько воодушевляет, что Чэнмэй почти не замечает, как снова добирается до скопления людей. От его вида шарахаются прохожие, уступают дорогу, кто-то шепчется за спиной, зовёт больным – ему плевать. Он уничтожит это отродье, пусть хоть для этого придётся залить его кровью каждую местную лавку. Он окидывает взглядом поредевших посетителей, зная, что тот будет выделяться среди местных. Народ снуëт по дороге, оглушает своей неугомонной болтовнёй: одни городские, да с ближайших деревень. Мужика, который подписал себе своей выходкой смертный приговор, не видно. Зато Чэнмэй замечает талисман у одного из торговцев: тот, отвлекшись от своей основной деятельности, хмуро рассматривает листок с замысловатым символом в своих руках, очевидно, пытаясь понять, что ему только что впарили. Сюэ Ян немедля направляется к нему, намереваясь выяснить, куда делся продавец столь чудесной вещицы. Ему не хватает всего пары шагов до цели — оглушительное: «Держи воровку!» с другого конца улицы заставляет обернуться в сторону шума всё ближайшее окружение. Чэнмэй не становится исключением, с интересом ожидая представления. И вскидывает бровь, замечая, кто плетётся по дороге, бестолково постукивая по земле своей чëртовой палкой. Решить простую задачку труда не составляет, когда за её спиной мелькает грузная фигура мужчины, что пытается нагнать «слепую» девчонку, не выпуская из рук два с виду тяжеленных, доверху гружёных мешка и корзину на сгибе локтя. Люди пропускали незрячую, а вот мужику дорогу неосознанно перекрывали дорогу, провоцируя столкновения и ругань в образовывающейся толпе. Сюэ Ян не двигается с места, с ухмылкой ожидает, пока девчонка подойдёт ближе и невольно уцепится за него взглядом. А-Цин тут же встаёт как вкопанная, стискивая тонкими пальчиками палку, что от давления неприятно скрипит, проходясь основанием по сухой земле. Её лицо бледнеет, губы дрожат, и почти видно, как мечутся мысли в её маленькой головке: продолжить двигаться прямо в руки Сюэ Яна, или резко свернуть и выдать себя. Чэнмэй наблюдает за этим зрелищем почти с минуту, прежде чем двинуться той навстречу. А-Цин напрягает плечи, заставляет себя продолжить переставлять ноги, и, невольно зажмуриваясь, позволяет себе врезаться в Сюэ Яна, дрожа, как капля росы в ветреную погоду. Чэнмэй тут же обхватывает её плечи руками, сжимает так крепко, что та коротко вскрикивает и тут же стискивает зубы и сжимается комком. За её спиной по-прежнему раздаются крики пострадавшего от рук юной воровки. Сюэ Яну нравится ощущать себя наковальней, удерживающей жертву перед встречей с молотом. Возникшая в голове идея, сформировавшаяся в то же мгновение, как Слепышка появилась в поле его зрения, остается толком не обдуманной, как и возможные последствия от поспешных решений. Вот только тоскливое лицо даочжана, застрявшее в памяти, подталкивает действовать безусловно. Он наклоняется к уху девчонки и произносит вполголоса быстро и чётко: – Выручу тебя, если сейчас же вернёшься в похоронный дом к даочжану. Выбирай: я, или эта визгливая свинья. А-Цин, не тратя время на раздумья, несколько раз коротко кивает, от чего чёлка окончательно прячет белесые глаза. Сюэ Ян удовлетворённо хмыкает. – Тогда делай, как скажу. Через минуту он отпихивает девчонку назад, себе за спину, так, что та едва не спотыкается: палка, став опорой, в последний момент спасает от падения. Сюэ Ян хватается за меч, с лязгом вытаскивая его из ножен и демонтируя окружающим лезвие, запятнанное гнилой кровью. Чэнмэй чувствует трепет. Всё тело буквально пробивает волной удовольствия от одних только зашуганных взглядов в его сторону. Руки подрагивают от нетерпения, желая отречься от воли хозяина и пойти вразнос, отсечь пару конечностей близстоящих зевак. Эта игра в добродушного соседа его до жути утомила, он из последних моральных сил борется с самим собой и своими истинными желаниями, выжидая, пока мужик, преследующий А-Цин, наконец, наткнëтся на него. Это происходит не столь динамично, как хотелось бы. Жирдяй добирается до него с жуткой отдышкой, со свистом вываливающий из себя воздух и хриплое: «маленькая… дрянь…» Всё равно, что подразнить волка кроличьим хвостом. Сюэ Яну не нужно спешить, он вытягивает руку и упирает конец лезвия в шею мужика аккурат над линией ворота, от чего тот тут же забывает о дыхании, вытягивается, сглатывает и упирается в Чэнмэя своими свинячьими глазками. – Ты… ты чего? Ты спятил, парень! – вопит он, пытаясь пятиться назад, но Сюэ Ян с безумной ухмылкой двигается следом, копируя его шаги, так, чтобы между его шеей и лезвием не оставалось пространства больше толщины травинки. – О, да, – довольно соглашается Сюэ Ян. – Зови меня безумцем, твои речи столь оригинальны! – Да что… тебе нужно?! – мужик снова делает попытку отойти, но Чэнмэй продолжает преследование. – Отвали! Что… Что я тебе… – Зачем тебе моя сестрица? – с вызовом спрашивает Сюэ Ян. – Преследуешь слепую девчонку, обвиняешь в воровстве, а сам гружёный, как перекормленный ишак. Что скажешь, всё твоё? Ни в жизнь чужого не брал, а? Он растягивает улыбку, лезвие плашмя прижимается к чужой шее, по металлу стекают крупные капли пота, вызывая у хозяина меча брезгливость. – Я… я… – заикаясь, мужик всё же крепче прижимает к себе свою поклажу. – Всё моё! Девка кошель у меня стащила, а ты её и прикрываешь! – Какие громкие слова… – Сюэ Ян, щурясь от удовольствия, царапает чужую кожу острием, заставляя последующие речи застрять в горле горожанина. – Хочешь, чтобы всё закончилось справедливо? Договоримся так. Если твои слова правдивы – я отдам тебе девчонку. Если же ты мне солгал – я отрублю тебе руку! Чэнмэй с трудом сдерживает смех, будучи в восторге от собственного решения. Мужик же его радости не разделяет: ойкает, нервно машет руками, жестами пытаясь что-то отрицать. С локтя падает корзина, переворачивается на бок, и Сюэ Ян, не опуская руки, пинает её по дну. Улыбается с горящим в глазах азартом и кивает напуганному мужику на землю. Тот, икнув, опускает взгляд и вздрагивает так, будто увидел перед собой призрака. Кошель валяется прямо среди выкатившихся из корзины локв. Сюэ Ян покачивает головой, несколько раз цокая языком. – Ну, что ж, – подытоживает он. – Сестрица моя, стало быть, невиновна. А вот ты… Он скользит концом Цзянцзая от яремной впадины до середины груди и вниз, к животу. – Условие обговорено. Левую? – Чэнмей утыкает лезвие в левое запястье. – Или правую? Выбирай. Мужика пробирает: глаза распахиваются, ошалевшие, дикие. – Не…не… – выдавливает он из себя, но даже не думает выпускать своё добро, чтобы унестись, сверкая пятками. Сюэ Ян, не отличающийся терпением, равнодушно пожимает плечами. – Тогда правую, – объявляет он и под испуганный визг женщин в толпе замахивается мечом. Лезвие в последнюю секунду рассекает воздух в стороне: А-Цин буквально повисает на руке Сюэ Яна, вцепившись в нее, как лори в ветку дерева. Жмётся и пищит, зажмурив глаза: – Братец, пожалуйста, не надо, братец! Пусть его боги накажут за его проступок! Я хочу домой, пойдём, пожалуйста! Сюэ Ян едва удерживается от того, чтобы сплюнуть в недовольстве и отвращении. Он почти позволил себе получить хоть каплю былого удовольствия, и снова вынужден отступать чëрт знает ради чего. Мужик не ждёт, пока тот примет решение: подхватывает своё (даже часть фруктов в корзину успевает вернуть) и удирает, грузно перебирая крупными ногами, прочь. Чэнмэй разочарованно выдыхает и стряхивает с себя А-Цин, как назойливое насекомое. – Ладно. Идём. Не увенчавшаяся попытка отыскать на рынке наглеца, заигравшегося в заклинателя, особо не расстраивает. Идя по дороге, он косится на девчонку, что привычно стучит по земле своей палкой, и видит в ней заслуженный трофей. В конце концов, ест она не так уж много, зато развлекать даочжана сможет целыми днями, а тот ещё и на побег вряд ли решится, не желая бросить Слепышку. Даже зная, что та вполне себе зрячая. – Эй! – Сюэ Ян резко останавливается и мыском ботинка пинает палку, выбивая ту из руки А-Цин. – Нет тут никого, так что не выделывайся и иди нормально. Иначе сделаю так, чтобы твоя чëртова палка была оправданна. А-Цин хмурится, надувает губы и подбирает свою трость, зажимая её под мышкой. Ссутулившись, бредёт дальше, шаркая ногами, как будто её тащат силой. Сюэ Ян и не думает завязывать разговор, воспринимает девчонку как домашнюю собачку в усладу для даоса, однако сама А-Цин долго молчать явно не умеет. Сначала она что-то невнятно бормочет себе под нос. Потом, то ли забывшись, то ли проверяя своего пленителя, тихо-тихо затягивает незамысловатую песенку, но прерывает её после первого же куплета. В конце концов задирает голову и смотрит на Чэнмэя, явно собрав в кулак всю свою волю. – Как так вышло, что даочжан на сбежал от тебя после того, что ты сделал? – спрашивает она довольно решительно. – Не мог он остаться с тобой добровольно! Что ты с ним сделал, пакостник?! Вопреки собственным ожиданиям, этот вопрос вызывает у Сюэ Яна короткий самодовольный смешок. – Конечно он остался добровольно! – объявляет он и наблюдает за поражённой реакцией А-Цин. – Даочжан принял решение продолжить жить со мной, потому что ему этого действительно хотелось! Сделав в безмолвии пару шагов, он добавляет: – Ну и потому что на переломанных ногах далеко не уйдёшь. А-Цин ахает, тормозит, прижимая руки к груди, смотрит со смесью страха и ненависти, поджимая губы. – Ты чудовище! Самое-самое настоящее чудище! На эти слова Сюэ Ян реагирует, как на комплимент, горделиво скидывая голову. – Правильно говоришь. Так что, коль попробуешь сбежать ты – и тебе сломаю. И буду ломать всякий раз, когда кости будут хоть немного срастаться, пока твоё тело не станет настолько покалеченным, что ты сможешь только ползать, опираясь на руках. Как думаешь, тяжело будет в таком случае использовать палку, чтобы находить дорогу? Он смеется, пока А-Цин стремительно бледнеет и затихает, покорно плетясь рядом, прикладывая все усилия, чтобы не показать ужаса, застывшего в белесых глазах. Слепышка стопорится у самых ворот, мнётся, дрожит, вжимая голову в плечи. Сюэ Ян равнодушно проходит мимо, останавливаясь лишь после того, как уже оказывается во дворе. Хмыкает, бросая равнодушное: – Решила-таки научиться ползать? А-Цин подскакивает на месте и почти несëтся следом, задевая палкой одну из створок. Во дворе тихо, будто здесь уже давно никто не обитает. Дверь в дом плотно закрыта, на окне кусок оторванной от рамы бумаги колышется от порывов ветра. Сюэ Ян молча направляется к дому, отпирает дверь и теряется в полутьме комнаты, отведённой для питания. А-Цин нерешительно заходит следом, оглядывается настороженно, а палку руками сжимает так, будто собирается кого-то бить. – Где… где брат Синчэнь? – спрашивает она тихо и уже куда менее решительно. – Я хочу… Она не договаривает. Реагирует на скрип двери в соседнее помещение и мгновенно вскрикивает так визгливо, что Сюэ Ян морщится. А-Цин же мгновенно подскакивает к появившемуся в проёме даосу, вцепляется в его руки, преданно глядя тому в лицо. Быстро осматривает его с головы до пят, осознаёт, что ноги его в порядке и заметно расслабляется. – А-Цин? – напряжение звенит в голосе заклинателя, но ладонь рефлекторно опускается на макушку девочки, когда та порывисто вжимается в грудь даоса. – Что ты здесь… Зачем ты пришла? – Я привёл! – гордо отзывается Сюэ Ян, разбирая продукты. – Ты тосковал, вспоминал её, я и подумал: почему бы не сделать тебе подарок? Вы только посмотрите! Он разворачивается к остальным, разводя руками. – Мы снова все вместе! Разве это не здорово? Сяо Синчэнь, почему ты не радуешься? – Ты солгал! –выкрикивает А-Цин, будто это было столь важно в текущий момент. – Сказал, что переломал ему ноги! – Не-а, –Сюэ Ян с ухмылкой качает пальцем перед её лицом. – Я сказал про то, что на сломанных ногах далеко не уйдёшь, но ни слова не говорил про даочжана. Тебе ли обвинять меня во лжи, Слепышка? Та не отвечает, лишь сильнее цепляясь за даоса, что не выражает ни единой эмоции, хотя бы отдаленно напоминающей одобрение ситуации. Держит при себе девчонку, рефлекторно закрывая её руками, стоит в напряжении, но не отвечает. Улыбка едва держится на лице Чэнмэя. Он ощущает себя нежеланным гостем, который принëс неугодный подарок и даже не услышал банальной благодарности за уделённое внимание. Синчэнь же, будто подтверждая это, разворачивается и уводит А-Цин с собой в тихую комнату, так и не сказав ему ни слова. Запирает дверь и оставляет Сюэ Яна в одиночестве. Тот ещё с минуту прожигает чёртову дверь взглядом, затем глубоко вздыхает и, помяв пальцы, распрямляет плечи. «Ничего. Завтра будет лучше». Но ни завтра, ни на следующий день ситуация не меняется. Разговоры снова становятся роскошью. Стоит Сюэ Яну только окликнуть Синчэня, как тот бросает все свои дела и демонстративно удаляется прочь, как капризная девица, оставляя его в неловком положении унизительного одиночества, которое нечем заглушить. Сил и терпения с каждым днём всё меньше, а внутри растёт желание принять и смириться с ситуацией: упрямство даочжана оказывается непреодолимым препятствием к возвращению их союза. Чэнмэй чувствует, будто его выпили досуха. Сон перестаёт восстанавливать энергию, пробуждение по утрам ознаменовывается дурным настроением и попытками функционировать через силу в течение дня. Сюэ Яну кажется, что его навьючили, как мула, и ударом хлыста погнали по дороге, а он всё бредёт неведомо куда ради какой-то эфемерной цели, которая, возможно, и недостижима вовсе. Успешная охота, обед, прохладный вечер. В доме непривычно оживлённо: беседа даочжана с девчонкой столь же громкая, сколь бестолковая. Точнее, заклинатель, как всегда тих и сдержан, а вот Слепышка болтает без умолку, нарушая привычное спокойствие. Не желая в этом участвовать, Сюэ Ян ищет, куда прибиться самому. Ощущает себя бродячим псом в который раз, и, как зверь, забивается в сарай, где сложены некоторые вещи и сухой хворост для печи. Здесь тихо и тепло, пахнет деревом и сеном. Он усаживается в дальний угол, поджимая под себя ноги, и с упоением дышит этими запахами. Они напоминают о детстве. В каких только конурах ему ни приходилось жить, в большинстве мест пахло именно так. Как в вычищенном стойле для скота. И это удивительным образом успокаивает. Позволяет мириться с неизбежным. Чэнмэй прижимается затылком к стене и закрывает глаза. Не шевелится, оценивает накрывшую его тьму и невольно думает о даосе. Так он видит всё ещё кипящую рядом с ним жизнь? Или там нет даже темноты? «Чувствует» ли он хоть что-то визуальное с тех пор, как окружающий мир для него просто исчез, превратился в скопление звуков и запахов, навеки лишившись красок? Это сложнее, чем кажется на первый взгляд. Сюэ Ян жмурится сильнее, но глаза привыкают, сквозь тонкие веки пробивается слабый свет, сочащийся сквозь щели старых досок. Темноты недостаточно. Чэнмэй особо не задумывается, когда стягивает с себя пояс, складывает его вдвое и прижимает ещё теплую, чуть покалывающую ткань к закрытым глазам. Так темнее. Облизнув губы в сосредоточении, он завязывает пояс на затылке и опускает руки, пытаясь распробовать накрывшую его тьму. Поначалу это даже успокаивает. Затем в темноте начинают появляться цветные пятна, что расплываются и гаснут, сменяя друг друга, как круги на воде. Он сидит так несколько минут, пока чернота перед глазами не прекращает быть плотной стеной: растворяется, становится невесомой, заполняя все вокруг. Ему кажется, что он смотрит глубоко в себя, что эта тьма заполняет собой не только пространство вокруг, но и его голову. Как символично… Синчэнь ощущает то же самое? А что дальше? Сюэ Ян тянет руку вперёд, вдруг понимая, что перестаёт чувствовать её своей. Он не видит движения собственной конечности, она кажется тяжёлой, не поддающейся контролю. Собственного колена будто касаются чужие пальцы, и это дико и восхитительно одновременно. Словно всё тело перестраивается, компенсируя утраченный орган. Ещё спустя несколько минут оживают звуки: скрип половиц, шелест бумаги на окнах и птичье щебетание на крыше рисуют картины прямо внутри, в сознании. Темнота рассеивается, Сюэ Ян больше не может её разглядеть — она сливается с новыми образами, которые он создает сам, в своей голове. Чэнмэй неровно выдыхает, чувствуя, как заходится сердце, и сползает спиной по стене, усаживаясь ниже. Улыбается. Звуки и запахи кажутся ярче в разы. И тактильные ощущения тоже. Он сжимает пальцами полы своего одеяния, прощупывает с большим интересом. Делать что-то подобное прежде ему бы никогда не пришло в голову. Любопытно, как даочжан учился познавать мир в первые часы своей слепоты? Каких вещей он касался в первую очередь? Наверняка, это был Шуанхуа, холод рукояти морозного клинка, должно быть, казался ему обжигающим. А что дальше? Одежды. Синчэнь выглядел безупречно, сколько Сюэ Ян его помнил, сколько ему потребовалось времени, чтобы научиться одеваться вслепую? А потом? Себя?.. Сюэ Ян невольно напрягается от этой мысли, оттолкнувшись от стены. Картинки в голове уже не остановить, они возникают сами собой: яркие, безумные, заставляющие кровь приливать к лицу. Он думает о том, как выглядел даос тогда, на реке, когда внезапно заскоблившая в груди совесть заставила его отвернуться. Как руки заклинателя касались обнажённого тела, смывали кровь и чужие прикосновения. А если бы ситуация была другая, если бы не было ни угрозы, ни жестокой ночи?.. В то время Сюэ Ян и не думал разглядывать даочжана, действовал почти наощупь, не собираясь выискивать в карающем процессе эстетическую составляющую. Но сейчас никто не мешает представить то, что он предпочел проигнорировать. Слепота усиливает ощущения, каково же даосу было касаться себя в первое время? А в последующие? Отзывалось ли праведное тело естественным импульсом, что должно было стать одним сплошным оголенным нервом после погружения мира в непроглядную вечную тьму? Поддался ли Сяо Синчэнь этому порыву, когда осознал, насколько чувствительным стало его тело? Сопротивлялся ли он в ту ночь так яро лишь потому, что опасался выдать свою постыдную тайну? Образ даочжана был слаб: размытое светлое пятно, не желающее собираться в узнаваемую фигуру. Но ладони вспомнили мягкость и прохладу бёдер, хрупкость талии, рёбра, проступающие сквозь прозрачную кожу. От этих воспоминаний внутри что-то загорается, и Сюэ Ян с упоением ощущает прилив возбуждения. Накатывает осознание, что, возможно, этого ему не хватало, чтобы, наконец, перевести дух после этой бесконечной бессмысленной беготни. Возникший порыв возбуждает одновременно стыд и жгучее желание. Он воображает, как даочжан в одиночестве, в полной тишине опускает руку и поднимает шёлковую ткань своего ханьфу. Как сминается, шепчет приятная ткань в его руках. Как пальцы забираются в петли шнура на нательных штанах, тянут, распуская, как те сползают с узких бёдер вниз по худым ногам. Сюэ Ян повторяет эти движения вслед за образом заклинателя в своей голове, ещё смутным, но узнаваемым по ощущениям. Он видит, как Синчэнь, переступая через себя, прижимает ладонь к собственному паху, сгорая от неловкости, ругая себя за вольность, и собственной рукой сжимает свою плоть. Та отзывается мгновенно, ярко, до искр перед закрытыми глазами. Он снова расслабляется, ведёт пальцами по горячей влажной коже, приподнимая бёдра. Звуки вокруг глохнут — остаётся лишь собственное воображение, где даочжан, бесстыдно разведя ноги, ласкает себя с долей неловкости, и на его щеках пунцовые пятна, а нижняя губа искусана почти до ран. Порочный Синчэнь, тот, который, наконец, пал на грешную землю и поддался человеческому искушению, манит и сводит с ума. В ушах гудит, рука движется быстрее, дыхание сбивается, и кажется настолько громким, будто им заполнено всё пространство старого сарая. Хочется зайти чуть дальше в своём нездоровом воображении, и даочжан, приоткрыв губы, шепчет так, что Сюэ Ян слышит почти наяву: «А-Мэй…» Выгнув спину, Сюэ Ян напрягает плечи, двигает рукой, активно стремясь ублажить себя, выплеснуть накопившуюся негативную энергию, и у него почти получается, когда тело ощущает подступление первой легкой судороги… Скрип старой двери заставляет едва ли не подскочить на месте. Сюэ Ян судорожно всхлипывает, подбирает ноги, скрывая обнажëнную часть тела, и резко сдëргивает повязку. Жмурится от яркой ослепившей его вспышки, силится сфокусироваться, но видит перед собой лишь то же размытое пятно, которым был даочжан в его сознании в самом начале. Ему требуется несколько секунд, чтобы зрение вернулось в норму, и стоящий перед ним даос будто только этого и ждал, прежде чем открыть рот. – Я хочу поговорить, – сообщает он, и тон его голоса выдаёт напускную решительность. Чэнмэй скалит зубы, рефлекторно прикрывая пах ладонью. Внизу живота всё ещё горит, возбуждение скопилось в одной точке, ожидая разрядки, которой не произошло, и от этого хочется скулить. – Не сейчас! – рявкает Сюэ Ян, почти сжимаясь в комок. – Уйди! Я сам приду к тебе! Синчэнь молчит, колеблется, но не отступает. – Нет. Мы поговорим сейчас. Я хочу, чтобы ты отпустил её. Я уже в твоём плену, Сюэ Ян, и А-Цин здесь ни при чëм! Чэнмэй раздражённо вздыхает, неудовлетворëнное тело пробирают мурашки. Да и даочжан сейчас прямо перед ним, живой, во плоти: хоть бери да заканчивай, не будь у того столь чуткий слух. – Сюэ Ян! – Синчэнь смелеет, не получив мгновенного отпора, в то время как ответом Чэнмэя служит убийственный взгляд, снизу вверх направленный на заклинателя. К болезненному возбуждению примешивается привычная злость, ядрёная дикая смесь, с которой он вырезал целые кланы, а сейчас может лишь недовольно сопеть, прикусывая собственные щëки изнутри. Хочется отмахнуться, уступить, в конце концов, ему наплевать: есть девчонка – нет её, но даочжану нужно развлечение, и именно за этим Слепышка находится здесь. – Она останется, – цедит он хрипло – горло сдавливает спазмом. Даос морщится от полученного ответа, качает головой и добавляет уже менее уверенно: – Что тебе нужно? Я… буду снова готовить. Прибирать в доме, могу ходить с тобой на рынок. Ты ведь этого хочешь? Чэнмэй выдыхает, поражаясь, насколько соблазнительными для него кажутся эти слова. Такие простые вещи, не требующие особого труда, но такие желанные. В его воображении даочжан уже помешивает суп в котле, привычно наклоняет корпус вперёд, вдыхает запах и пробует результат на вкус. От этих мыслей во рту становится сладко. – Отпусти А-Цин, и я сделают так, как ты скажешь. Манящая картина меркнет, а сладость сменяется горечью, заставляя морщится. – Считаешь, что в праве ставить мне условия? – его слова вновь сочатся ядом. – А тебе не противно? Даочжан, разве твои руки не слишком нежны для такой низменной работы, а? Великий заклинатель, постигающий бессмертие, тебя растили для того, чтобы вертеть перьями перед чернью. Посмотри на себя, тебе же претит простой человеческий быт! И на рынке не вступаешь в спор не потому, что настолько добр, а потому что много чести с крестьянами беседы вести! – Прекрати, – Синчэнь делает шаг к стене, словно пытается укрыться в тени, и отчаянно ищет скрытый угол в тесном помещении. – Я не ставлю себя выше других. – В самом деле? – Сюэ Ян усмехается в голос, с прищуром глядя на даоса, и намеренно сжимает рукой свою всë ещё требующую внимания плоть. – То есть, простые человеческие вещи тебе не чужды? И ты даже готов запачкать свои безупречные руки ради того, чтобы девчонка оказалась на свободе? – Конечно! – порывисто отвечает даос. – Что угодно. Что бы ты ни выдумал, я справлюсь, но ты выполнишь этот уговор. Прикусив губу, Сюэ Ян пару раз ведёт ладонью по своему члену, не сводя с заклинателя глаз. – Тогда подойди ко мне и опустись рядом. Сяо Синчэнь колеблется. Чэнмэй понимает, что дело не в попытке сориентироваться. Скорее,в неопределенности приказа. Но продолжает ждать до тех пор, пока даос не решается, сделав первый шаг. Остановившись у ног Сюэ Яна, он начинает медленно опускаться, но тут же оказывается перехвачен чужой рукой, падая коленями на ворох сухой травы. Белоснежный рукав ложится на ноги Сюэ Яна, и тот брезгливо смахивает его с себя. Хватает растерянного даоса за руку и без колебаний прижимает его ладонь к своему паху. – Приступай, – шипит он, крепко держа второй рукой Синчэня за талию. Тот застывает, задерживает дыхание; всё тело мелко содрогается на несколько секунд. Сюэ Ян смотрит внимательно, изучающе, как истинный экспериментатор на подопытного, выжидая, пока тот проявит себя. Даос, которого едва отпускает оцепенение, дёргается, рвётся прочь резким движением, настолько, что Сюэ Ян едва успевает ухватить того за край одежд. Ткань трещит, рвётся от натяжения, Сюэ Ян едва уворачивается от чужих рук, которыми даос оказывает почти звериное сопротивление. Его трясёт. Полный сил, сейчас он сопротивляется куда яростнее, чем в ту злополучную ночь. Чэнмэй готов приложить больше усилий, но перед глазами мелькает блеск стали, и реакции не хватает – лезвие достаёт до лица, вспарывает кожу на щеке почти насквозь, от чего пальцы на одежде заклинателя разжимаются. Даочжан отползает назад, путается в своем ханьфу и неуклюже поднимается на ноги, рванув к двери. Сюэ Ян рассержено растирает свежую кровь по щеке и, наспех завязав шнур на нательных штанах, нагоняет Синчэня уже на ступенях снаружи. Повинуясь порыву, он с силой толкает того рукой между лопаток, заставляя даоса рухнуть в своём безупречном одеянии прямо в дворовую пыль. Чэнмэй спрыгивает с порога, минуя ступени, держится в стороне, обходя даоса по кругу, пока тот, упираясь в землю разодранными ладонями, поднимается, срываясь с места. Сюэ Ян даже делает шаг сторону, пропуская Синчэня. – А-Цин! – выкрикивает он и руками упирается в попавшийся на его пути гроб. – А-Цин!! Ему не достает воздуха. Он хватает его губами, глотает и зовёт снова, пока девчонка не выбегает наружу, взлохмаченная, напуганная. Синчэнь чувствует её, слышит, поворачивает в её сторону голову и тянет к ней руку. – Бежим! Сейчас же! Ты должна бежать! Сюэ Ян, широко распахнув глаза, с любопытством наблюдает за этим представлением: Слепышка без промедлений несётся к нему, пока Синчэнь напрягает руку со своим единственным орудием, готовясь использовать его против любого, кто подойдет к ним близко. Он хватает девчонку за руку, тянет за собой к воротам, наверное, впервые передвигаясь столь торопливо за всю свою размеренную монашескую жизнь. Сюэ Ян лишь медленно поворачивается в их сторону, без суеты достаёт конфету, разворачивает и кладёт её в рот в тот момент, когда Сун Лань оказывается для них преградой на пути к свободе. Сяо Синчэнь не теряется: замахивается ножом, целясь в сердце, но промахивается, угождая в ребро. – А-Цин, убегай! Сейчас же! – требует он, сосредотачиваясь на схватке. –Братец, нет! – тут же отзывается она. – Не надо! Я останусь! Если ты не можешь идти, я тоже не пойду! Синчэнь, прилагая все силы, продолжает отбиваться, но пережитое не даёт сосредоточиться. Сюэ Ян, перекатывая конфету языком по рту, наблюдает за почти хаотичными движениями слепца. Это оказывается не столь увлекательно, как он представлял. –А-Цин, ты не понимаешь, что он за человек! Я прошу тебя! Почти взмолившийся даос едва не заставляет Чэнмэя подавиться конфетой. Их «первая ночь» царапает память с неприятным скрежетом. Сюэ Ян принимает решение закончить спектакль, и мертвец перехватывает запястья Синчэня, сжимает так, что чужие руки в конце концов выпускают перепачканный стылой кровью нож. Он выдерживает паузу, выжидает, пока осядет пыль, и коротко хлопает в ладоши, растягивая губы. – Какая трагикомедия! Прелестно! Восхитительно! – выкрикивает он, имитируя восторженного зрителя из зала. – Сколько экспрессии и страсти! Ах… Чэнмэй щурит один глаз, покачав в воздухе указательным пальцем. – Нет, страсти недостаточно. Страсть – это вовсе не про тебя, дорогой даочжан! Сюэ Ян обходит всех троих полукругом, как хищник, загнавший в угол свою добычу и оттягивающий удовольствие её сожрать. – Невинный, светлый даочжан!Безгрешное создание, у которого румянец на щеках проступает, стоит лишь упомянуть о непристойных утехах! Ещё бы! Ведь твои помыслы чисты, подобно первому снегу. И как я только посмел тебя коснуться! Срываясь, он подскакивает прямо к даосу, почти утыкается в него носом, приблизившись к чужому лицу. Сяо Синчэнь ощущает чужое дыхание, пытается отпрянуть, увеличить настроение, но Сун Лань за спиной неприступен и равнодушен к его порывам. – Что ты хочешь показать этим, Сяо Синчэнь? – цедит он озлобленно. – Что ты лучше меня? Что ты само совершенство, и, даже осквернëнный, не посмеешь переступить черту по своей воле? Для кого этот спектакль?! Не выдерживая, Сюэ Ян смыкает пальцы на горле заклинателя. Где-то в стороне вскрикивает А-Цин – ему плевать. Он смотрит, как Синчэнь раскрывает губы, как дышит через раз. – Смотри. Я касаюсь тебя своими грязными руками, даочжан. Ты знаешь, где были мои руки. Тебе противно?! Хватка становится сильнее, из чужого горла вырываются хрипы. – Делаешь вид, что низменные желания для тебя чужды. Весь такой хороший! Такой правильный! Чёртов небожитель! Лжёшь мне в лицо, не раскрывая рта, что у тебя и мысли недостойной за всю жизнь не возникало! Так, может, тебе и не нужно то, чем пользоваться не собираешься?! Резко разжав пальцы, Сюэ Ян делает шаг назад, выхватывая Цзянцзай и направляя лезвие в область паха заклинателя. – Я готов поступить благородно! Избавить тебя от неуëмных порывов грязных смертных! Я с точностью хирурга отрезаю языки — и с этим справлюсь! Его рука дрожит. То ли от нервного напряжения, то ли от нетерпения, ощущения в голове перемешиваются, разбавленные прогорклой обидой. Синчэня хочется наказать. Хочется так неистово, что тьма сама собой начинает подниматься по меридианам ощутимым жидким металлом. – Хватит! А-Цин выскакивает совершенно неожиданно, прерывая мысль и речь, становится прямо напротив меча, раскрывая руки в стороны. – Не трогай братца! Не смей! Ты, мерзкий пакостник! Только и умеешь, что чушь нести! Сюэ Ян, опешивший от такой смелости, непроизвольно опускает руку с мечом, уставившись на Слепышку, как на умалишенную. За её спиной вздрагивает, бьётся Синчэнь, и чем активнее его возня, тем более воинственно выглядит девчонка. – Ты что… Сахара переела? – недоуменно спрашивает Чэнмэй. – Уйди, пока не прирезал! А-Цин совершенно бесстрашно фыркает и складывает руки на груди, вздëргивая подбородок. – Ты со мной ничего не сделаешь. Знаешь почему? Сюэ Ян скрипит зубами. – И почему же? – Потому что я важна даочжану! – незамедлительно отвечает она. Прыснув, Сюэ Ян закатывает глаза. Гнев понемногу отступает, разум отвлекается, будто перед ним сейчас не взбалмошная наглая девчонка, а стайка щебечущих стрижей. Никто не станет кидаться на бестолковых птиц. – С чего ты взяла, что мне важны чувства даочжана? – вопрошает он, покачивая Цзянцзаем в воздухе. – Почему ты вдруг решила, что мне не наплевать? Может, я хочу чтобы он страдал! Может, я хочу видеть, как он убивается над твоим истерзанным телом! Как воет, подобно раненному зверю и проклинает меня, оскверняя своё горло бесчестными речами! А-Цин не впечатляет услышанное. Будто наоборот: что-то загорается в белесых глазах. Уверенная в себе и своих силах, она стоит на месте и глядит без былого страха. Как безумная. – Ты знаешь, что люди становятся собой, когда считают, что их никто не видит? – деловито спрашивает она. Сюэ Ян хмурится, сжимая губы. – А ты, дурак, считал, что я слепая столько лет, что просто забывался, когда мы с даочжаном были рядом, – бесстрашно продолжает А-Цин. – И я всё видела! Всё! Ты, негодяй, творил такие ужасные вещи! Просто отвратительные! Чэнмэй, расслабляясь, усмехается, закатывая глаза. Открывает рот, чтобы сообщить, насколько бессмыслены теперь её наблюдения, но не успевает сказать ни слова. – А ещё я видела, как ты смотришь на даочжана! – объявляет Слепышка. – Ты глядел на него глазами преданной собаки! Такое у тебя было лицо, когда ты считал, что никто тебя не видит! Взгляда от братца оторвать не мог, вздыхал украдкой, и всё глазел, глазел, как негодяй на красивую девушку! Сюэ Ян шумно, натужно выдыхает, ухмылка исчезает с лица, взгляд леденеет. И дрожь этим же холодом пробирает до самых костей. Рукоять меча оказывается стиснутой, и на этот раз рука его тверда. – Тебе есть дело до чувств даочжана! – не унимается А-Цин. – Потому что ты, хулиган и проходимец, влюблён в него! Ты влюблён в даочжана! Влюблён! Влюблён! – Нет! – повышая голос, выкрикивает Сюэ Ян, дëргаясь на месте. – Заткнись! Или я убью тебя! – Влюблён!! – кричит А-Цин, сжимая кулачки. – И тебя раздражает, что ты не нужен даочжану! Поэтому ты злой и жестокий! Ты никому не нужен! Никто тебя не полюбит! Никто! Сюэ Яну глаза застилает чёрной пеленой. Он перестаёт различать фигуры перед собой, всё расплывается, становится размытым тёмным пятном. Ярость накрывает с головой, заставляя захлёбываться в ней, как в грязной, мутной воде, что стремительно наполняет лёгкие. Не в силах даже прицелиться, он замахивается мечом практически вслепую, желая остановить этот поток, заставить девчонку замолчать навеки. В последний миг видит взмах белого рукава, каменеет, замедляя движение собственной руки, но не успевает преодолеть инерцию. Лезвие останавливается на уровне его груди; к привычным запахам улицы примешивается аромат свежей крови. В ушах звенит. Он выдыхает сбито, рвано, поднимает голову и натыкается взглядом на заклинателя. Бледные пальцы даоса сомкнуты на лезвии, и крупные капли крови стекают по ладони, растворяясь в белизне струящихся тканей. Чэнмэй таращится на это зрелище в недоумении, осознавая, что в какой-то момент утратил контроль не только над собой. Сун Лань, не двигаясь, стоит позади, не предпринимая попыток остановить Синчэня, а тот в свою очередь, не жалея руки, держит чужой меч над девчонкой, сжавшейся в комок у его ног. Сюэ Ян содрогается, держит руку на весу, боясь пошевелиться, чтобы Цзянцзай не скользнул в сторону, перерезая чужие пальцы. Слишком острое лезвие, слишком велик риск перерубить хрупкие кости. – Отпусти! – выкрикивает он в отчаянии, понимая, что не может ничего предпринять. – Отпусти!!! Страх лишить даоса конечности переполняет сознание, в котором, казалось, уже не осталось места для новых чувств. Синчэнь же словно не слышит его. Кривится в недовольстве и отвращении, будто не чувствуя боли. – Ты просто омерзителен, – выдает он, и его слова окутывают Сюэ Яна морозом, что иглами впивается в кожу. Заклинатель разжимает пальцы, и Чэнмэй, не удерживая, роняет меч в песок, оставаясь подле него, не в силах даже поднять. Синчэнь призраком проскальзывает мимо, и девчонка бросается за ним. Сун Лань так и продолжает бестолково стоять в воротах. Ему плевать на разыгравшуюся перед ним драму. И только он сейчас может видеть, как заблестели глаза Сюэ Яна, как старательно тот сглатывает ком в горле и морщится, когда солёная капля затекает в свежую рану на щеке. Как что-то бессвязно шепчет одними губами, умоляя о чём-то кого-то, кого больше нет рядом.