Лунный осколок острее клинка

Остаток дня проходит в относительном спокойствии, если не считать очередной принудительной кормëжки. К ночи, однако, появляется другая проблема. Сяо Синчэнь не спит. Не ворочается в попытках уснуть, не терзается кошмарами – даже не пытается лечь. Изматывает себя, пытается медитировать, бродит из угла в угол, раздражая. Сюэ Ян, который даже сомкнуть глаз не может от этого мельтешения, уже думает о том, что было бы неплохо разобрать ещё одно из помещений и перетащить свои пожитки туда, чтобы иметь возможность высыпаться, пока даос упорно старается стать ходячим мертвецом путём изнеможения самого себя. – Да сколько можно… – цедит сквозь зубы Сюэ Ян, когда очередная попытка прикрыть глаза не заканчивается долгожданным глубоким сном. Спрашивать причину нежелания даочжана ложиться в кровать не имеет смысла: его напряжённые плечи и реакция на каждый шорох со стороны Чэнмэя говорят сами за себя. – Я не собираюсь тебя трогать, ложись! – не выдерживая, выкрикивает Сюэ Ян, приподнимаясь на кровати. – Или я уложу тебя силой! Не проходит и мгновения прежде, чем сам Чэнмэй понимает противоречивость сказанных им слов. Он ругается себе под нос грязно и хлëстко, и вскакивает с постели, от чего Сяо Синчэнь резко отступает назад к стене, обходит свою кровать, используя её как преграду. Сюэ Ян кривит губы, мрачно поглядывая на бестолковые попытки заклинателя отгородиться, вытаскивает Цзянцзай из-под соломенной перины и, продолжая недовольно ворчать, выходит из помещения, нарочно громко стуча наспех натянутыми сапогами. Входная дверь снова скрипит, ещё сильнее подстëгивая нарастающее раздражение. Сюэ Ян усаживается на крыльце, из последних сил держа отяжелевшие веки открытыми. На свежем воздухе сон наваливается сильнее, заставляет клониться к земле. Время глубоко за полночь, и небо, как назло, заволокло чёрной пеленой, скрывая луну и звëзды. Едва проглядываемая тьма не способствует бодрствованию, но Сюэ Ян продолжает упорно сидеть и ждать, пока даос, наконец, соизволит улечься. Взгляд его падает на гроб, в котором Слепышка предпочитала спать в особо тёплые ночи. В голове мелькает мысль, которую Чэнмэй тут же отвергает: для него там слишком мало места. Измучается только, а наутро ныть всё тело будет. Он пытается отвлечься на размышления, но тяжёлая голова пуста и не способна сформировать ни единой мысли. Он оглядывается по сторонам в попытке отыскать что-нибудь, чем можно занять руки. Не находя ничего интересного, вытаскивает меч из ножен, оглядывает безупречное начищенное лезвие и прячет обратно. В конце концов натыкается на маленький деревянный чурбачок, завалявшийся в углу, оглядывает его внимательно, прикидывая в уме, что из него можно сделать, и достаёт небольшой перочинный ножик, принимаясь высекать из бруска незамысловатую фигурку какого-то зверя. Осыпав себя стружкой, он смотрит на результат: ничего существенного, то ли медведь, то ли пёс… Вздохнув, он откладывает незаконченную фигурку вместе с ножом себе под бок, приваливается спиной к старому деревянном столбу, поддерживающему навес, и старается прислушаться к происходящему внутри дома, насколько позволяет едва прикрытая дверь. Главное – не вернуться слишком рано, не спугнуть. Иначе им обоим не выспаться. Бытовые дела требуют сил едва ли меньше, чем ночная охота, особенно когда встаёт необходимость периодически латать давно заброшенный и запущенный дом… Его будит всё тот же скрип входной двери, и первой же мыслью после пробуждения становится пометка смазать чëртовы петли. Сюэ Ян размыкает пальцы, которыми судорожно вцепился в Цзянцзай во время сна, с трудом разлипает глаза и тут же жмурится от яркого солнца. Шаги за его спиной мягки, ощущаются почти невесомыми. Ткань ханьфу с тихим шелестом задевает плечо и столб, под которым Сюэ Ян и заснул. Чэнмэй задирает голову, снизу вверх глядя на остановившегося за его спиной даоса. Тот выглядит достаточно свежим, даже повязку успел сменить. А вот Сюэ Ян, успевший отчасти отвыкнуть ночевать где придётся, ощущает, как ужасно ломит шею. Пытается наклонить голову, и короткий хруст позвонков отдаётся в ушах. – Если всё это было зря, и ты так и не поспал… – выдаёт мрачно Сюэ Ян, не заканчивая мысль. У Сяо Синчэня не должно быть возможности выходить из дома в это время суток. Чэнмэй проспал до полудня, сам удивлённый тем, что его так вымотало, что даже отсутствие постели не сказалось на качестве сна. Обычно в это время он уже успевал дойти до рынка и вернуться, и со вчерашнего дня Сун Лань по указанию хозяина сторожил даоса в этот период, не позволяя ему покинуть дом. Должно быть, если бы не скрипучая дверь, Сяо Синчэнь сбежал бы прочь, и думать забыв о своём драгоценном Шуанхуа. – Я спал, – отзывается даочжан вполне спокойно. Чэнмэй фыркает. – Прекрасно. Интересно, сколько мне не хватило продержаться, чтобы благополучно вернуться в свою постель, а не дрыхнуть на крыльце? – Нисколько, – просто отвечает Сяо Синчэнь, пряча кисти в рукава ханьфу. – Ты бы не смог вернуться: я запер дверь изнутри. Сюэ Ян аж теряется от такого откровения, бестолково хлопая глазами. Как будто перед ним сейчас стоит вовсе не тот неисправимый праведник, который всё делает согласно даосским устоям: на благо других. – …но там нет замка, – лишь выдаёт Чэнмэй первую мелькнувшую в голове мысль, припоминая дверь их «тихой комнаты». – Подпер ручку доской, – поясняет даос. Сюэ Ян скалится, злясь на то, с каким спокойствием, почти равнодушием Синчэнь сообщает ему об этом. С какого момента он перестал трястись при виде него и убиваться по тому, чего лишился, опасаясь повторения? – Я сам чинил эту дверь – я её и сломаю! – принимается за привычные угрозы Сюэ Ян. – В этом доме больше негде спать! Если так хочешь уединения – сам полезай в гроб! Но имей в виду: А-Ланя я уложу с тобой рядом! Ты же так тянешься к нему —разделите ложе! Это срабатывает. Сяо Синчэнь тушуется, поджимает в недовольстве губы и отступает. Короткая несмелая попытка взбунтоваться оказывается провальной, и Сюэ Ян этим почти удовлетворëн. Пока существуют столь простые рычаги давления на даоса, можно быть спокойным. Благо, без своего меча он беспомощен, как ребёнок. Даже если даочжану вздумается придушить его во сне – силёнок не хватит. Резко накативший гнев отступает так же быстро, но, по крайней мере, благодаря этой вспышке получается немного взбодриться. Время неумолимо торопится вперёд, лишая возможности поблаженствовать в остаточной неге после пробуждения. Нужно подниматься и тащиться на рынок, чтобы кормить этого доходягу… Главное, чтобы там хоть что-то осталось. Поднимаясь на ноги и разминая части тела после неудобной позы, Сюэ Ян прикидывает в уме мимолётно возникшую мысль, которая кажется ему чертовски привлекательной. Раз уж Сяо Синчэнь больше не пытается проклясть его на месте, пора возобновлять привычную им рутину. Он оборачивается, растягивая губы в улыбке: – Даочжан, а как насчет того, чтобы мы вместе сход… Дверь, жалобно скрипнув, захлопывается прямо перед его носом, обрывая фразу. Едва не влетев в неё, Чэнмэй резко тормозит, застывая на месте. Снова вспыхивает, как комок пуха от искры, и раздражённо бьёт ладонью по двери. Стоило бы пойти за ним, даже если даос успел задвинуть засов, выбить чёртову дверь или использовать окно, приказать Сун Ланю разобраться с задвижкой, добраться до заклинателя и впечатать его в стену!.. Нервная дрожь проходится по телу, Сюэ Ян встряхивает конечностями, стараясь сбросить напряжение. Ругается сдавленно и направляется к бочке с водой, чтобы, по крайней мере, умыться перед очередным походом за чëртовыми овощами. В одиночку. *** Как и ожидалось, рынок к моменту его прихода выглядит заметно опустевшим. Часть торговцев, избавившись от товаров, неторопливо собирает свои вещи, прочие – обмахиваются от жары, чем придется: от старых вееров до пачки листов с нарисованным Старейшиной Илин, приготовленных для продажи в качестве оберегов. На прилавках остались товары не самого высшего качества, но тем и лучше: можно попытаться сбить цену. Сюэ Ян подмечает прилавок с разложенными на нём остатками картофеля, мелкого, как слива, с прилипшими кусками земли. Рядом – пожухлая зелень, что вот-вот должна была начать желтеть. Он обводит взглядом прочие лавки, что стоят неподалëку, проходит чуть дальше, выискивая что-то более аппетитное. Это «что-то» обнаруживается случайно, в тени навеса, поодаль от остальных. Уединённое местечко с немолодым мужчиной за прилавком, который с особой педантичностью выкладывает пирамидку из завернутых в рисовую бумагу конфет. Чэнмэй наблюдает, как дети подбегают к небольшому столику со сладостями, что-то спрашивают у торговца, как тот с добродушной улыбкой отвечает им и протягивает раскрытую ладонь, в которую каждый из детей кладёт требуемую плату. Взамен торговец выдаёт им одну горсть конфет на всех: не трогает пирамидку, а достаёт из мешка, привязанного к поясу, одной охапкой. Сюэ Ян, у которого при виде этой сцены бегут мурашки вдоль позвоночника, одним взглядом прикидывает, сколько получится взять конфет, если хорошо сторговаться. В целом, даже если удастся урвать пару штук – и то хорошо. Кошелёк его никак не отяжелял, денег было в обрез, а выходить подрабатывать в город сейчас, когда приходится присматривать за даочжаном, было бы опрометчиво. Следовательно – нужно было экономить. Вот только детские хотелки мало что может перебить, даже потребность организма в растительной пище. Сюэ Ян сглатывает скопившуюся во рту слюну и отворачивается, решив не травить себе душу. Обходит ещё пару лавок и, не находя ничего интересного, возвращается к первой. Сжимая в руке корзину, Сюэ Ян подходит вплотную к столу, делая вид, что придирчиво осматривает товар, хотя ещё издали смог понять, чего ожидать от этих сомнительного вида корнеплодов. – Почëм это убожество? – спрашивает он, кивая на картофель. Торговца перекашивает от такого тона. Он складывает руки на груди, выпятив нижнюю челюсть вперёд прежде, чем назвать цену. Сюэ Ян мрачнеет на глазах, услышав цифру. Пальцы правой руки напрягаются, желая схватиться за рукоять клинка. – За такую цену хорошую картошку продают, а ты мне козлиное дерьмо всучить пытаешься. – Козлиное дерьмо я тебе бесплатно отдам, чтоб ты прямо передо мной его сожрал! – парирует заматеревший в бесконечных спорах с торгующимися продавец. Чэнмэй сжимает челюсти так, что зубы почти скрипят, грозясь раскрошиться. Тяжело, шумно дышит носом, но держится, смотрит горящими зарождающейся яростью глазами на мужика, мысленно уже представляя, как эффектно из распоротого живота вывалятся на прилавок его кишки. За спиной, шумно болтая и смеясь неприлично громко, проносятся несколько юношей. Резкий звук отвлекает, стирает из воображения столь желанную сейчас сцену простой кровавой расправы. Сюэ Ян лишь скалит зубы и опускает руку, так и не коснувшись оружия. – Скинь цену на треть. Вежливо просить не выходит: Сюэ Ян скорее шипит, чем говорит на человеческом языке. Торговец выгибает бровь и демонстративно сплëвывает в сторону. – Не скину. – На четверть, – продолжает упëрто Чэнмэй. Унять дрожь в руках становится всё сложнее. – Я лучше сам сожру, – отвечает торговец, надменно глядя на Сюэ Яна, как на нерадивого мальчишку с улиц, что клянчит еду. Или ему просто так кажется? Необходимо успокоиться. Сделать вдох, очистить голову. Он закрывает глаза и представляет, что рядом с ним даочжан и что ему ни в коем случае нельзя себя выдать. Поднимать переполох в городе слишком опасно: работы потом и вовсе не найдётся. Хмурый, разгорячëнный, он косится в сторону лавки со сладостями, и с досадой обнаруживает, что та спешно закрывается. Мужчина безжалостно сгребает с прилавка горку конфет назад в свой мешок и затягивает его тугим узлом. Тупая обида встаёт в горле: куда он тащит нераспроданный товар? Навязчивая идея бросить затею с покупкой овощей и нагнать мужчину, чтобы купить конфет, ощущается тугими узлами веревок на руках и ногах, что тянут за собой в сторону желанных сладостей. В конце концов, один день можно перебиться дичью. Ему в своё время и вовсе приходилось неделями есть пойманных болотных грызунов, большой проблемой это не стало. Сюэ Ян испытывает раздражение, осознавая, что с каких-то пор следует идеалам даоса, как будто его собственная привычная жизнь чем-то хуже. – Ну так что, брать будешь? Если нет, то проваливай: отпугиваешь рожей своей честных людей. Сюэ Ян снова напрягается, и кровавые картины вновь рисуются в голове, багровым туманом затягивая рассудок. Желая посмотреть этому ничтожеству, который в обычной жизни не стоил бы и капли его внимания, в глаза, Чэнмэй прежде натыкается взглядом на картофель. Мелкий, да. Грязный. Но от риса скоро воротить начнёт, настолько он приелся за последние дни. Да и зелень не так уж и плоха. Что скажет даочжан, если он вернётся с пустыми руками? А есть ли ему вообще дело до того, что скажет заклинатель? В конце концов, Сюэ Ян не раз убеждался, что под угрозами тот съест всё, что не предложишь. Чэнмэй старается распробовать эту мысль, понять, насколько она ему нравится. Как удачно всё складывается: его обязательства отныне зависят лишь от него самого. Никто не станет нудеть над ухом, как важно правильно питаться, вовремя ложиться спать и оказывать ближнему посильную помощь. Это ведь то, чего он хотел, будучи в шкуре «дорогого друга»: наконец расслабиться, позволить себе отступить от глупых правил, жить так, как он привык. Сюэ Ян раздражённо бросает на стол требуемую сумму. А затем, желая хоть немного потешить свое пожëванное самолюбие, выхватывает клинок, направляя его лезвием в лицо наглеца. Вот теперь тот смотрит совсем иначе: удивлённо, испуганно, недоуменно. – У меня друг – адепт школы хороших манер, великолепный пример для подражания. А ты, убогий, причина, по которой люди меня разочаровывают. Прояви вежливость и сложи эти огрызки в корзину, раз уж запросил за них полную цену. На этот раз торговец не огрызается, даже скорчить недовольную рожу боится. Принимается класть картофель и зелень в поставленную корзину, но не упускает момента между делом сгрести с прилавка деньги и засунуть себе в рукав. Такая покладистость немного успокаивает. Потребуется ещё какое-то время, чтобы с глаз окончательно спала кровавая пелена, но за пределами рынка это не станет проблемой. Сюэ Ян доволен собой. Однако упущенная возможность заполучить сладкое вскоре гасит запал от маленькой свершëнной мести. Вот только в голове мысли вовсе не о конфетах. Точнее, не только о них. Там мягкий шорох одежд и скрип старых половиц, изящная, тонкая рука, от которой ощущается такой знакомый аромат луговых цветов, подёрнутых инеем. Легкое касание подушки где-то за его головой и оставленные конфеты в волосах, рассыпанных сажей по белой простыне. Сюэ Ян в тот момент почти затаивал дыхание, нарочно, чтобы Синчэнь не понял, что тот не спит. Будь у даочжана звериный слух, он наверняка услышал бы, как бешено колотится сердце у Чэнмэя в такие моменты. Настолько сильно, что казалось, что с каждым ударом содрогается всё тело. Сюэ Ян теряет интерес к торговцу, забирает корзину и плетётся прочь с рынка. Полдня уже потеряно, и задерживаться не стоит. Даже собаку время от времени следует выпускать из дома, что уж говорить о чистоплюе Синчэне, который, будучи запертым в четырёх стенах на полдня, уж точно не переживëт случайного конфуза. Он ускоряет шаг, и впереди вскоре начинают маячить несколько фигур. Торговцы, покинувшие рынок, тоже шагают этой дорогой, и те, что сейчас впереди, явно не слишком торопятся домой. До ушей доносится хохот, кажущийся Сюэ Яну знакомым. Тот самый, что он слышал за своей спиной, едва вступив в перебранку с торговцем. Подойдя чуть ближе, он обнаруживает вполне типичную картину на безлюдной тропе: трое парней, окружив мужика, что-то старательно от него требуют. Сюэ Ян сторонится, отходит к краю дороги, идя по самой кромке растущей на обочине травы, лишь бы привлечь как можно меньше внимания. – Послушайте, у меня правда… правда нет… вот! Посмотрите! Голос мужчины невольно привлекает внимание, Ченмэй косится в их сторону, не поднимая головы, и с удивлением обнаруживает того самого продавца конфет с рынка. Картина моментально становится очевидной, особенно когда на глаза попадается отсвечивающее на солнце обнажённое лезвие клинка. – Посмотрите! – повторяет мужчина дрожащим голосом и вытаскивает из мешка несколько конфет, демонстрируя их всем троим. Тот, что сжимает в руке оружие, наотмашь бьёт торговца по руке. Остальные два со смехом втаптывают рассыпанные конфеты в землю. – Мы тебе что, дети? – парень подносит клинок ближе к груди мужчины. – Сам свои конфеты ешь! Нам деньги нужны! – Но у меня… у меня нет, я же… Я отдал всё, что было! Торговец рефлекторно пытается прикрыть грудь ладонями, отшатывается, но упирается спиной в того, кто пристроился позади, блокируя путь к отступлению. – Ну да, а с рынка ты ушёл, потому что солнышко припекло! – язвительно выдаёт первый. – Парни, обыщите его! Торговец начинает трястись, но попыток вырваться не делает. Да и куда вырываться: окружили со всех сторон. Сюэ Ян сбавляет шаг, и смотрит… Нет, не на мужчину и не на местных хулиганов, которые клинок держат подобно кухонному ножу. Он смотрит, как те топчут ботинками конфеты, как рвётся на них рисовая бумага, и как на карамель налипает пыль и песок с земли. То, что происходит под его носом, волнует его не столь сильно, как разгорающаяся в груди обида. Сколько им? На вид лет шестнадцать. Когда ему в тринадцать приходилось грабить прохожих, чтобы разжиться хоть какой-то едой, даже пара личи того стоила! Позже, в Ланьлин Цзинь, заклинатели, что воротили свои носы, недовольные пищей, что им преподносилась задарма, вызывали лишь одно желание: уткнуть тех мордами в чёртову миску с супом, так, чтобы горячее варево разъело им кожу, оставляя уродливые пузырящиеся ожоги. От размышлений отвлекает хохот: мужик падает на колени, поднимая пыль, так отчаянно умоляя о пощаде, что у Сюэ Яна скулы сводит. Пахнет кровью. Особой жалости к нему он не испытывает, а вот раздражение по отношению к проходимцам только растёт. Кровь ему разогрели ещё на рынке, и теперь она почти полыхает, подстëгивая вмешаться, размять конечности и насладиться привычным делом. Выпущенная из руки корзина падает на землю. Звон Цзянцзая разливается музыкой. Сюэ Ян расплывается в улыбке, ощущая, как тёмная энергия растекается по телу, смешивается с Ци, и фокусируется в солнечном сплетении. Никто из нападавших даже обернуться не успевает на звук его шагов, как лезвие одним плавным, будто совсем не требующим сил движением входит в шею самого болтливого ублюдка. Тот издаёт забавные булькающие звуки, закатывает глаза и валится на спину. Багровое пятно, разливающееся под ним, кажется почти чёрным на фоне серой сухой земли. В нём чарующе отражается блик от солнечного диска. Растянув улыбку шире, Сюэ Ян неспешно направляет меч на второго, который, кажется, и слова вымолвить не может без своего главаря. – Выглядишь, как отличный корм для бродячих собак, – комментирует он, оценивая внешний вид разбойника. Наетые бока говорят о вполне сытой жизни, и тем он только сильнее бесит Чэнмэя. Парень, застыв с широко распахнутыми глазами, шарахается назад и заваливается спиной на дорогу, нервно поджимая к себе ноги. Он готов ползти, барахтаясь в пыли, но Сюэ Яну хватает одного рывка чтобы преградить ему дорогу. Тот сам натыкается спиной на Цзянцзай, неглубоко, но достаточно, чтобы завизжать от неожиданности и боли. Сюэ Ян довольно проводит языком по своей нижней губе. Она горчит от осевшей на кожу пыли. Хочется поиграть. Развлечься так, чтобы хватило на ближайшие несколько суток, чтобы разжиженная кровь ещё неделю обжигала кожу изнутри. Скулёж торговца отвлекает, и Чэнмэй нехотя переводит на него взгляд. – Эти… эти ничего не сделали, у них нет оружия, господин! Пусть… пусть идут! Не берите лишний грех на душу! Сюэ Ян криво усмехается. Возвращает внимание лежащему на земле парню, глядя на него, как на свежепойманную дичь. Просто взять и отпустить? Третий удрал почти сразу, как первый замертво рухнул на землю. Можно выследить, нагнать, прибить поодаль от сердобольных горожан. Чем не доброе дело? С картинным великодушием Сюэ Ян отводит меч и закидывает его себе на плечо. – Забирай тело своего приятеля и проваливай отсюда. Я здесь частый прохожий. Ещё раз попадешься мне на глаза – расчленю на куски и продам на рынке под видом свиньи. Хоть какую-то пользу принесëшь! Разбойник судорожно кивает, пытается что-то вымолвить, но воспроизводит только несвязанное блеяние. Позабыв про собственную рану, вскакивает, кряхтя, подхватывает с земли тело и тащит прочь с невероятной скоростью, будто сзади кнутом подгоняют. Наконец-то наступает относительное удовлетворение: напряжение в мышцах ослабевает, затихает пульс. Для полной разрядки недостаточно, далеко нет. Для такого требуется настоящая бойня с достойным противником, но с голоду и крошка хлеба в сладость. Он поднимает корзину, намереваясь продолжить пусть, всё же внутренне рассчитывая, что третий скрылся неподалёку, и ещё удастся отыграться на нём, как его окликают: – Молодой господин, постойте! Мужик вполне бодро поднимается с земли, несмотря на довольно глубокий порез на плече. Сюэ Ян бегло оценивает его рану и не находит ничего критического: даже без ядра затянется за несколько дней. – Позвольте мне вас отблагодарить! Вот уж не вернуться бы мне сегодня домой в целостности, если бы не вы! От этих слов Чэнмэю неуютно. Они звучат, будто издёвка. – Не стоит, – отзывается он и торопится уйти, но очередной оклик снова вынуждает остановиться. – Я этим ведь правду сказал. Нет у меня денег, не продал я почти ничего за утро. Засобирался так скоро, потому что жена на сносях, разродится вот-вот, к ней спешил. – Вот и спеши, – скучающе бросает Сюэ Ян, не испытывая к этой беседе ни капли интереса. – Молодой господин! – не унимается торговец. – Ну не могу я вот так, да не отблагодарив. Вы не думайте, я не сужу ничуть! Прикончили, да и хорошо! Признаться, в городе без этого негодяя спокойнее будет. Не одного меня мучал в последнее время. Ли Чжоу, соседа моего, так и вовсе… – Мужик, послушай, – разворачиваясь, Сюэ Ян устремляет на торговца утомлённый взгляд. – Жив — и хорошо. Ступай давай к жене, без тебя ж не разродится. – У вас дети есть? Вопрос загоняет Чэнмэя в тупик. – Может, братья, сестры младшие? Не дожидаясь ответа, торговец отвязывает от пояса мешок, куда прежде сметал с прилавка все конфеты. Крупный, увесистый, размером с треть корзины. – Уж простите, нечем больше отблагодарить. Так есть если дети в семье вашей, угостите их, порадуйте! Наверняка ведь кто-то есть! Сюэ Ян застывает, таращится на мешок, который набит так туго, что сквозь ткань видны очертания конфет. Целый мешок… Ему требуется пара мгновений, чтобы собрать мысли в кучу. – А… сестра. Сестрёнка есть, – выдает он. И ведь почти не врёт. С языка слетает то, что крутится в голове. Случайно мелькнувшая мысль о том, что Слепышка обрадовалась бы такой подачке. – Ну вот и славно! – воодушевлëнно произносит мужик и буквально суëт мешок в руки окончательно растерявшемуся Чэнмэю. – Пусть знает, что гэгэ у неё настоящий герой! – …ага. Торговец прощается, машет рукой и уходит прочь, а Сюэ Ян так и стоит посреди дороги рядом с лужей крови и трепетно прижимает к себе мешок, не в силах поверить, что всё сложилось именно так. Он ведь и добра делать не собирался, просто решил потешить себя да пустить в дело скучающий Цзянцзай, а ему в комплиментах раскланялись, да ещё и… Он быстро кладёт мешочек в корзину, раскрывает его пальцами свободной руки и вынимает случайную конфету. Так же торопясь, будто сейчас кто-то решит отнять заветную сладость, он разворачивает бумагу и закидывает конфету в рот, прижимает языком к нëбу, ощущая, как та начинает таять, разливаясь сладким фруктовым соком. Плотно сомкнув губы, он смотрит вслед уходящему прочь торговцу и улыбается, ярко, с прищуром, как будто его только сейчас начало слепить солнце. Вместо огня по венам разливается приятное, ласкающее тепло. – Даочжан! – Сюэ Ян буквально влетает в дом, бросая корзину на столе, но подхватывая из неё мешочек, в который по дороге залез по меньшей мере трижды, и тот с виду ни капли не опустел. Он должен продемонстрировать свою добычу, что досталась ему действительно честным путем. В груди растёт предвкушение одобрения со стороны даочжана, перед глазами уже мерещится привычная мягкая улыбка: «Хорошая работа, дорогой друг». Он угождает сапогом в лужу, едва преодолев кухню и достигая порога спальни. Странный плеск под подошвой привлекает внимание, вынуждая опустить голову. Запах достигает носа в тот момент, когда Сюэ Ян обнаруживает на полу свежеразлитую кровь. Краска отливает от его лица, он оглядывается, отыскивает взглядом Сун Ланя, что привычно стоит в своём углу, не реагируя на внешние раздражители. Кровь скопилась и под ним. Сюэ Ян медленно подходит ближе, прищуривается, осматривая мертвеца. Тот оказывается исколот в нескольких местах, но криво и бестолково. Потерял достаточно крови, но стоит, как ни в чем не бывало и, похоже, вполне работоспособен. Прикусив кончик языка, Сюэ Ян косится на закрытую дверь «тихой комнаты». Подходит, прислушивается, но Сяо Синчэнь умеет вести себя тише полёвки во время охоты ночных хищников. Удары на теле Сун Ланя не похожи на удары Шуанхуа, скорее, столовый нож… Чэнмэй вскользь размышляет о том, что если даос сейчас караулит его под дверью, рассчитывая проделать в нём очередную дыру, шансов, что тот сходу попадёт в жизненно важный орган, не так много. Сюэ Ян открывает дверь резко, так, что та ударяется о стенку и по инерции, оттолкнувшись, движется назад. Сидящий на кровати заклинатель вздрагивает, и Чэнмэй понимает, что только что грубо вырвал его из медитации. У даоса часто вздымается грудь, – так бывает, когда резко выдëргиваешь человека из глубокого сна или транса. Он, пожалуй, даже принёс бы извинения, если бы одежды даоса не были перепачканы чёрной кровью, а повязка – пропитана алыми слезами. – Сюэ… – бормочет Синчэнь рассеянно и упирается левой рукой в кровать перед собой. Он настороже, готов быстро подняться, а уж кинуться или бежать прочь, Сюэ Ян определить не может. – Цзэу-Цзюнь, – язвительно бросает Чэнмэй, обходя даоса стороной. – Где он? Синчэнь поворачивает голову на звук его шагов, отталкивается ладонью от кровати со странной неуклюжестью и встаёт, одëргивая ханьфу. – О чëм ты… – Не делай из меня идиота! – Сюэ Ян срывается за долю мгновения, подскакивает к даосу так близко, что тот невольно задерживает дыхание. – Где ты достал нож? Заклинатель не стремится отвечать. Ощущая напор, чувствуя чужую энергию, что вторгается в его личное пространство, он упирается левой рукой в грудь Чэнмэя, прикладывает силу в попытке оттолкнуть. Ему это почти удается: Сюэ Ян скорее на рефлексе, чем под давлением, отступает назад. – Я не стану с тобой говорить, – отрезает даос в очередной попытке проявить характер. – Что бы ты ни предпринял в отношении меня, хуже уже не будет. Хоть запытай меня до смерти — я готов умереть! В первый миг поражённый бесстрашием заклинателя Сюэ Ян усмехается после последней фразы. – Чушь. Ты каким-то образом достал оружие и, вместо того, чтобы покончить с собой, решил заколоть старого друга. Тебе, конечно, не привыкать, но есть ли в этом логика, даочжан? – Он не заслуживает такого существования! – почти выкрикивает даос, впервые повышая голос с той самой ночи. Мрачнея, Сюэ Ян снова делает шаг к нему, но натыкается на вытянутую руку, которой Синчэнь старается сохранить дистанцию. Снова левую. Сюэ Ян, соображая, косится на вторую, скрытую в тканях ханьфу. Ох уж эти даосские одеяния, в них не только нож можно спрятать – целый арсенал при желании. Хитростью просветлённый Сяо Синчэнь не отличается даже в незначительной степени: не так его растили и воспитывали, а сейчас учиться уже поздно. Сюэ Ян обходит его справа, не спуская взгляда с даоса, и резким движением смыкает пальцы на запястье его правой руки. Он ожидает попыток вырваться, воспользоваться припрятанным оружием, но вздрагивает от резкого болезненного крика. Даочжан, пошатнувшись, сжимает зубы, шумно выдыхает, ссутулив спину. На висках под краем повязки выступают капли пота. Слишком хорошая актерская игра для святоши. Сюэ Ян ослабляет хватку и, хмурясь, задирает рукав, бегло оглядывая руку. Сяо Синчэнь сдавленно скулит от каждого движения. Наученный горьким опытом, подаренным улицей, Чэнмэй быстро понимает, в чëм заключается проблема. Даос не прятал оружия. Рука просто вывихнута и почти не поддается управлению, отзываясь тупой болью в теле изнеженного, по мнению Сюэ Яна, заклинателя. Откуда травма, догадаться не сложно: Сун Ланю отдан приказ охранять и останавливать даоса, но не убивать. Лучший способ остановить – схватить за любую конечность, а там уж как жертва предпочтёт выворачиваться из стальной хватки мертвеца. Хоть до переломов. Сюэ Ян отпускает заклинателя, даёт ему время отдышаться, прийти в себя. Смотрит почти с жалостью. – На твоей Горе вас учили вашим магическим фокусам, но не потрудились объяснить, как банально вправить плечо? Ясное дело, почему старуха не желала отпускать своих учеников: домашняя зверюшка быстро подохнет в условиях реального мира. В его словах почти не проскальзывает иронии, лишь разочарование и капля презрения. Не к Синчэню – к изнеженным заклинателям, которые мнят себя сильнейшими мира сего, а, чуть что — мрут от занозы в пятке. – Что, не справляется твоя драгоценная Ци? Помощь нужна? – уперев руки в бока, он поглядывает на руку, прикидывая, как к ней подступиться. Он не ожидает просьбы о помощи: гордость Сяо Синчэня заметно закалилась с предыдущей ночи, теперь просто так не пробить. Сюэ Ян невольно гадает, откуда такая прыть. Можно предположить, что даочжану просто нечего больше терять, но в таком случае куда делось неистовое желание присоединится к небожителям? Оставляя этот вопрос в подвешенном состоянии, Сюэ Ян закатывает собственные рукава. – Ладно. Сядь полубоком и не двигайся. Он тянется к одежде даоса, и тот ожидаемо отклоняется, нервно выдыхая. Сюэ Ян изо всех сил борется с желанием отвесить ему затрещину, хватается за пояс и освобождает талию заклинателя. Приспуская только верх ханьфу, он замедляется, с особой деликатностью стягивая рукав с пострадавшей руки. Синчэнь больше не дёргается, лишь вздрагивает время от времени, возможно, не первый час испытывая изнуряющую боль. – Свою руку я лечил себе сам, – начинает он разговор, намереваясь и опытом поделиться, и отвлечь даочжана от предстоящей неприятной процедуры. – Когда ты один в целом мире и попадаешь в такую ситуацию, у тебя только два выхода: поддаться панике и умереть, или забыть, как тебе больно, и сделать всё возможное, чтобы выжить. Отыскать чистую прокипячённую воду, травы, которые остановят кровь и не допустят заражения. Мне повезло: нашёлся кое-кто, кто согласился наложить швы простыми портновскими нитками наживую. Он усаживается за спиной даочжана, продолжая говорить, и одновременно сгибая его правую руку в локте через лëгкое рефлекторное сопротивление чужого тела. – Забавная история. В тот раз я выполнял безобидное поручение ради сладостей, а в итоге получил тяжёлую травму, которую так и не смог залечить. А сегодня… Знаешь, просто выручил одного мужика. Я даже не собирался, но его окружили местные хулиганы, пришлось пугнуть. И ты гляди, что он мне дал. Перед тобой, – вынужденно приобняв даочжана, он направляет его левую руку в сторону мешка с конфетами. Тот, поддаваясь тактильному указанию, обхватывает мешок, прощупывает его, довольно ловко разворачивает, запуская внутрь пальцы. – …конфеты? – с удивлением уточняет он. – Ага. Они самые, – отвечает Чэнмэй и резким движением вправляет чужую руку под почти оглушающий вскрик. Синчэнь бросает конфету на кровать и хватается за руку. Алые пятна на повязке расплываются, доходя до краёв. Сюэ Ян, удовлетворённый результатом, встаёт и забирает мешочек обратно себе. Даос, насколько он помнит, никогда не проявлял к сладостям особого внимания, значит, и предлагать угоститься не нужно. – Он спросил, есть ли у меня дети, братья или сестры. Соврал, что сестрёнка есть. А ведь если бы ты не размахивал своим Шуанхуа направо и налево без предупреждения и объяснения причин, получается, что и не соврал бы. Правда, пришлось бы делиться… Он заглядывает внутрь раскрытого мешка, прикидывая количество оставшихся конфет. – …и не поделился бы? – тихо спрашивает Синчэнь после короткой паузы. Всё ещё испытывая ожидаемую слабость, он говорит сипло, сдавленно. Сюэ Ян, который уже решил, что его вовсе не слушают, неопределённо пожимает плечами. – Я и раньше делился, когда их мало было. Мне не жалко, ясно? – Ясно, – отвечает заклинатель, принимаясь через остаточную боль разминать свою руку. – У них… сливовый аромат. Ей бы понравились. Ченмэй недовольно морщится. Пресвятой даочжан, даже зная об обмане, говорит о Слепышке с нескрываемой тоской в голосе. Это раздражает. Бесполезная наглая девчонка, да ещё и лгунья. Он, конечно, тоже не праведник, но, по крайней мере, не висел на шее Синчэня балластом из-за собственной прихоти. – Я не стану её искать и тащить назад! – выдаёт разгорячëнно Чэнмэй. – Ещё один рот кормить – нет уж! – И хорошо, – незамедлительно выдыхает Синчэнь. – Уж она точно не заслужила быть твоей пленницей. Эти слова Сюэ Ян воспринимает как-то особенно болезненно. Он не рассматривает даочжана как своего пленника и никогда не считал его таковым. Просто… Просто старается всё привести к былой норме. Чтобы перелом зажил, вправленную кость надо зафиксировать. Уж ему ли не знать. Он не желает комментировать это, хочет просто уйти, избежать этого нудного разговора, объяснений и оправданий. А оправдаться хочется так сильно, что потребность в этом чувствуется почти физически, отдаваясь мерзким, ноющим ощущением, похожим на зубную боль. Синчэнь всё ещё сидит полубоком, и Сюэ Ян, пытаясь заглушить бунтующий разум, поддаётся какому-то необъяснимому порыву: подходит, чтобы накинуть ханьфу на обнажённое плечо некогда вывихнутой руки, затем на вторую, находя в этом действии странное умиротворение. Ткань скользит по руке, обнажая правую кисть с зажатым в ней перочинным ножом. Его ножом. Сяо Синчэнь держит его наготове, острием направляя аккурат в сторону Чэнмэя. Перепачканное в уже засохшей крови лезвие кажется почти черным. Сюэ Ян первым же делом бьёт ладонью по голенищу своего сапога, убеждаясь, что игрушка принадлежит ему. – Когда ты… – он почти восхищён. Не сберечь оружие для босяка равноценно смерти, так что стащить нож у разбойника, выращенного улицей, всё равно, что отнять кость у спящего тигра. Сюэ Ян медленно встаёт, попутно силясь понять, когда допустил такую оплошность. Синчэнь вытягивает руку. Его пальцы плотно охватывают небольшое оружие, держат крепко и уверенно. Угроза с виду смехотворна, и ничто не мешает Сюэ Яну сейчас же выхватить Цзянцзай и перерубить даочжану запястье. Ничто… кроме толики солидарности. Перед ним сидит такой же калека, как и он сам. Кто знает, может, именно на этом извращëнном равновесии держались долгие годы их почти безупречные отношения. Сяо Синчэнь подаёт голос, на этот раз отвечая на заданный вопрос: – Я много раз слышал, как ты от скуки высекаешь фигурки из дерева. Всегда одним и тем же ножом. У тебя есть привычка класть его вместе с недоделанной работой, если ты планируешь её закончить. Сюэ Ян впечатлён. Столь незначительная мелочь вообще не должна откладываться у кого-то в голове: мало ли чем он занимался на протяжении всего времени, что они провели вместе. Он не привык к честным поединкам, в балансе нет никакого веселья. Но сейчас он чувствует себя побеждённым, и это даже не тревожит. Наоборот, закаляет, возбуждает. Он вспоминает шорох одежд за своей спиной сегодня утром. Вспоминает, как чужое ханьфу касалось его плеча, шелестело над ухом. Тогда казалось, что Синчэнь спросонья просто не смог соблюсти дистанцию, шагнул слишком далеко, не ощутив его искаженной Ци. Но всё оказывается куда элегантнее. А Синчэнь продолжает удивлять. Он складывает нож и, не скрываясь, прячет его в рукав, умудряясь сделать это практически одной правой рукой. Не собирается ни нападать, ни отдавать свой маленький трофей. Сюэ Яну это кажется справедливым. Пока Синчэнь не пытается навредить себе, нет ничего страшного в том, чтобы тот держал при себе небольшую игрушку. Принятое решение позволяет, наконец, немного расслабиться. Они будто только что решили серьёзную дилемму, которая грузом висела на душе. Но всё меняется, когда мысли перетекают к размышлению о быте – теперь неотъемлемой части его жизни чëртовой домохозяйки. Недовольно поджимая губы, он протягивает Синчэню раскрытую ладонь. – Верни ненадолго. Мне… картошку чистить. Он уверен, будь у даочжана глаза, он бы закатил их к самому затылку. Но просьбу тот выполняет, хоть, кажется, едва держится, чтобы хоть раз в жизни не разразиться на действительно грубое слово в адрес своего мучителя. А жаль. Сюэ Ян бы послушал, как это звучит из его нетронутых уст.