Лунный осколок острее клинка

Синчэнь в очередной раз предпочитает изоляцию. Сюэ Ян даже не заходит в дом: стоит на пороге, глядя на закрытую дверь. Из-за неё слышится лепет девчонки, что сильнее выводит из себя. Первая волна эмоций давно сошла на нет, и с наступлением сумерек становится немного легче: мысли проясняются, и вечерняя прохлада остужает голову. Разместившись на крыльце, Чэнмэй крутит в руках свой нож, поднятый с земли после короткой стычки. На нём всё ещё запекшаяся кровь Сун Ланя, но Сюэ Яна мало волнует лезвие. Он сжимает пальцами рукоять, силясь ощутить тепло, которое отдалось ей от руки даоса. Хоть малую его часть, жалкие остатки, которые сейчас могли обогреть подобно разожжённому костру. Сюэ Ян угрюмо косится на тонкий матрас, расстеленный под старым, ветхим навесом. Он привык дремать на нём днём, когда ещё не было столько забот, и теперь прикидывает, что будет, проспи он буквально на земле всю ночь. Ему в целом не привыкать, но на утро запланированы неотложные дела, ставшие частью его жизни. Пару раз в голове мелькает мысль о том, чтобы пойти и выломать дверь, улечься на собственную кровать и, быть может, выгнать из тихой комнаты вообще всех. Пусть спят где хотят. К полуночи он, наконец, решается на этот шаг и встаёт, пряча нож за поясом. Но, развернувшись, застывает на месте, таращась на девчонку, что застыла в дверях со сложенным в руках покрывалом. Та явно намеревалась прошмыгнуть, но выбрала неподходящий момент и так же замерла, угрюмо глядя на Сюэ Яна. – Сбежать удумала? – без лишних размышлений спрашивает Чэнмэй. А-Цин закатывает глаза и крепче прижимает к себе покрывало. – Спать иду, – сообщает она с наигранным равнодушием и, набравшись храбрости, проходит мимо к своему прежде облюбованному гробу. Сюэ Ян прослеживает за ней с удивлением. – Почему сюда? – с искренним недоумением интересуется он и складывает руки на груди. – Даочжан ведь тебе мою кровать предоставил: и тепло, и безопасно. – Здесь тоже тепло, а безопасности в этом доме нет нигде, – рассудительно отвечает Слепышка. Сюэ Ян, которого такой ответ совершенно не устраивает, подходит ближе, наблюдая, как девчонка раскладывает в гробу покрывало. – Но ведь вдвоём всё равно не так страшно, а? – не унимается Чэнмэй. А-Цин вдруг психует, бросает подушку посреди гроба, едва начав взбивать её руками. Напрягает плечи и, вытянув руки вдоль тела, разворачивается к Сюэ Яну. И, если бы не полутьма, можно было бы заметить, как покраснели мочки её ушей. – Даочжан хоть и братец, но всё же мужчина! – выдаёт она, едва не давясь словами от переживаний. – Негоже юной девушке в одной комнате с мужчиной спать! Сюэ Ян, опешив от такого заявления, первые мгновения бестолково глядит на девчонку. А затем позволяет себе рассмеяться, прижимая ладонь к животу. – Ну ты даёшь! – хохоча, высказывается он. А-Цин его эмоций не разделяет: сжимает кулачки и, не выдерживая, вдруг слабо бьёт Сюэ Яна в плечо. Тот с трудом отходит от веселья, но улыбка так и застывает на обычно лишённом искренней радости лице. – Тебе не понять! – девчонка резко разворачивается и залезает в гроб, кутаясь в одеяло, как в кокон. – Уходи. Ты — тоже мужчина, хоть и противный. – Ой, да кому ты нужна, – с насмешкой отзывается Сюэ Ян, но всё же отступает назад, к крыльцу. Настроение немного проясняется, будто небо после затянувшейся грозы. Проблема решилась сама собой. Дверь в тихую комнату оказывается приоткрыта, когда Чэнмэй заходит в дом. За ней не слышно никаких звуков, но Сюэ Ян всё равно ступает осторожно, крадясь, чтобы не разбудить очевидно спящего даоса. Заглянув внутрь, он убеждается в своём предположении. Синчэнь лежит на своей кровати, мерно дыша. Если прежде он всегда спал на спине, чопорно сложив руки на груди, то сейчас даочжан выглядит как приблудный кот, свернувшийся клубком на краю кровати в стремлении сохранить тепло. Одеяло почти соскользнуло с краю, ханьфу задралось до колен, являя оголённые ноги заклинателя. Сюэ Ян ухмыляется уголком губ, предполагая, что именно это и напугало Слепышку. Недолго думая, он приближается и поднимает одеяло, расправляет его и накрывает даочжана до самой шеи. Щемящий приступ нежности накатывает на Сюэ Яна так неожиданно, что того аж передёргивает. Сейчас беззащитность Синчэня не провоцирует. Напротив, побуждает склониться над спящим даосом, ощутить тепло его дыхания на собственной щеке. Он поддаётся этому порыву и клонит голову, но не решается опуститься ниже, замечая, как участилось дыхание даочжана. Сюэ Ян замирает. Смотрит, как хмурится лоб Синчэня и старается не дышать, выжидая, пока тот снова погрузится в сон. Или же проснётся окончательно. Отсутствующие глаза не оставляют шанса опознать состояние даоса в этот момент. Чэнмэй облизывает губы. Ждёт, когда лёгкий выдох сорвётся с приоткрытых губ, и даос снова заснёт. Затем опускается на колени перед его кроватью, складывая руки на краю и положив сверху голову. Он смотрит в спящее лицо, и губы сами собой растягиваются в улыбке. Глаза щурятся, будто от Сяо Синчэня в самом деле исходит лунный свет, что во мраке ночи кажется ослепляющим. Ведь луна так близко, только протяни руку, коснись… И Сюэ Ян тянется. Сначала опускает руку поверх края покрывала, что лежит на кровати, затем осторожно размещает ладонь поверх лежащей рядом руки. Успевает ощутить уютную лунную прохладу от нежной кожи буквально на миг, прежде чем даос резко поднимается, рефлекторно хватаясь за рукав, намереваясь вытащить нож, который потерял прошедшим днём. Отпрянув, Чэнмэй поднимается на ноги, но взгляда не отводит. – А-Цин? – Синчэнь дёргается, буквально переползает по своей кровати, тянется рукой к соседней, но та, не отыскав спящего тела, проваливается в пустоту, едва не заставив даоса потерять равновесие. – А-Цин! – зовёт он уже повышенным тоном и бестолково вертит головой по сторонам. Предупреждая попытку поднять больший шум, Сюэ Ян резко хватает даочжана за руки, фиксируя их перед собой. – Зачем же так вопить: разбудишь девчонку, – он тянет едкую улыбку на лице, от чего его слова становятся тягучими, как патока. Сяо Синчэнь дёргает руками, стараясь вырваться, сжимает зубы, с каждой секундой теряя самообладание. – Где она? Что ты с ней… – Спит! – перебивает даоса Сюэ Ян. – Сдалась она мне! Удрала в гроб свой во дворе. Потому что ты тут свои прелести перед ней открыл, пока спал. Напугал бедняжку. Сюэ Ян не сдерживает короткого смеха. В полутьме слишком сложно различить, проступил ли на лице даоса румянец, но его застывшее маской лицо в целом говорит о многом. Выхватив, наконец, руки, Синчэнь нервно ощупывает себя, убеждаясь, что ощущения в теле его не обманывают, и ханьфу всë ещё на нём. Сюэ Яна не волнует, верит тот ему или нет. Он просто доволен результатом. – Я буду спать на своём месте, – сообщает он. – Как в старые добрые… – Выметайся, – цедит за спиной даос. На миг Сюэ Яну кажется, что в комнате шипит дикая кошка. – С какой это стати? Это и моя тихая комната тоже. Чэнмэй старается вести себя отрешëнно, игнорируя то, что под кожей понемногу греется кровь. Да, Слепышка ляпнула сущую чепуху, но разве мог даочжан поверить в это и обозлиться настолько, что напрочь утратил чувство страха? – Я не хочу делить комнату с тобой, – холодно заявляет Синчэнь и, недолго думая, сам направляется к двери. Сюэ Ян рефлекторно вскакивает с постели, на которую едва успел присесть, хватает даоса за рукав и с силой дёргает назад. – Нет! Будем спать вместе! Он пытается ухватиться за чужую руку, скрытую помятой после сна тканью, но под пальцами будто оказывается камень. Находящийся в напряжении даос вмиг теряет свою природную пластичность. Но Сюэ Ян продолжает с упорством тянуть на себя старого врага. В какой-то момент он уворачивается от замахнувшейся на него руки и смеётся, опускает голову и с ухмылкой глядит исподлобья на Синчэня. – Почему ты так торопишься уйти? Разве я тебя каким-то образом оскорбил? Это мне впору возмущаться! Будто проверяя даочжана на прочность, Сюэ Ян резким рывком задирает полы чужого ханьфу. Лёгкий сквозняк мимолётно облизывает обнажённые худые ноги, покрывшиеся мурашками. – Зачем ты снял нательные штаны? – не скрывая любопытства, интересуется Чэнмэй. – Неужто было настолько жарко, что ты предпочёл избавиться от них, вместо того, чтобы допустить, чтоб хоть кто-то увидел благородного даочжана без его ослепительного шэньи? Попадает. В самый центр хаотичной цели одним выстрелом. Синчэнь застывает, румянец на лице резко сменяется бледностью, от чего всё сильнее кажется, что нежная, гладкая кожа лица даоса почти светится. Он неловко одëргивает свои одежды, прячет ноги, но Сюэ Ян уже начал свою привычную причудливую игру и не поддаётся сопротивлению. – Вряд ли ты раздевался перед девчонкой. Что же тебя побудило сделать это до того, как вы забаррикадировались тут? Не мог же в, самом деле, с таким великим заклинателем случиться какой-то нелепый конфуз, требующий смены… – Замолчи, – снова цедит Сяо Синчэнь и отступает, упëршись спиной в закрытую дверь. Пытается нащупать пальцами ручку, но не успевает: его руки снова перехватывают. – Замолчу, если останешься и ляжешь спать без истерик, – предлагает ультиматум Чэнмэй и выжидающе смотрит в чужое лицо, считывая раздробленные в вечном хаосе новой жизни эмоции даоса. – Ну? Или мне продолжать? Как именно продолжить давление, Сюэ Ян представляет слабо. Поступок Синчэня в самом деле довольно странный, но давить на одно и то же больное место несколько раз глупо: боль притупляется. К счастью, даочжан об этом не думал. Тихое «я останусь» прерывает минутную тишину, и Сюэ Ян расслабленно выдыхает. Он выполняет обещание: сторонится, чтобы дать даосу пройти, и тот нехотя следует к своей кровати. Берётся за край одеяла, в первый миг желая встряхнуть его и расправить, но вдруг застывает, сжимая пальцы, и резко выпрямляется, оставляя покрывало всё в том же сбитом положении. А затем укладывается, как и прежде, с самого краю, как будто вторая половина кровати для него неприкасаема. Сюэ Ян всё это время наблюдает за странным поведением даочжана. Смотрит, как тот ложится едва ли не в самому углу, сжимаясь в клубок, и хмурится, не находя этому объяснения. В конце концов всё же подходит, берётся за одеяло, чтобы самостоятельно укрыть Синчэня. В сущности, какая разница между тем, чтобы накрывать спящего даоса и тем, чтобы защитить от ночной прохлады бодрствующего заклинателя? Всего лишь небольшая услуга, очередная монета в копилку долга Синчэня перед ним. Его руку перехватывают за запястье в тот момент, когда он почти успевает встряхнуть одеяло. Синчэнь приподнимается, выхватывает ткань из пальцев Сюэ Яна и кладёт на место. Чэнмэй недоуменно смаргивает. – Замëрзнешь же! – Не замëрзну, – отрезает даочжан. – Отойди. – Дай я просто укрою! – настаивает Сюэ Ян, но при очередной попытке Синчэнь снова вступает в борьбу за одеяло. Возможно, в любой другой ситуации эта сцена повеселила бы Сюэ Яна, но сейчас, посреди ночи, ему просто хочется выполнить задуманное и лечь спать. Природное упрямство не позволяет отступить. Раздражëнный, в конце концов он просто выдëргивает одеяло из рук даоса и, скомкав в бесформенный шар, бросает его на собственную постель. И только в этот момент замечает, как Синчэнь резко хватает рукой сложенные и прежде спрятанные под одеялом нательные штаны и, что вызывает у Сюэ Яна ещё большее недоумение, скрывает их под длинным рукавом. – Отдай одеяло! – нервным, сбитым голосом произносит даочжан. А Чэнмэй так и стоит на месте, уставившись на эту картину. Сюэ Ян, вопреки привычке казаться окружающим простаком, глупцом не является, и очевидный вывод быстро напрашивается сам собой. Прячет. Он что-то прячет. Оружие? Талисманы? Снял штаны, как самый незаметный с первого взгляда элемент одежды, чтобы завернуть в них что-то ценное. Сюэ Ян злобно щурится. Нож остался у него, а вот прочие, спрятанные в первый день заточения заклинателя, он давно не проверял. Если талисманы, то какие? И откуда? Девчонка принесла? Что ещё можно спрятать в таком свёртке? Терпение коснулось границы и пошло трещиной. – Верни одеяло! – повторяет Синчэнь уже более требовательно, но Сюэ Ян пропускает его просьбу мимо ушей. – Что ты прячешь? – напрямую спрашивает он. – Отыскал себе оружие? Я хочу знать! Думаешь, сейчас уместно устраивать мятеж? – У меня нет оружия. Будь оно у меня, поверь, я бы не вёл с тобой праздные беседы! Чэнмэй усмехается, снова щурит глаза. – Ну конечно. А штаны свои ты прячешь потому, что они великую ценность для тебя имеют. За идиота меня держишь? Не желая больше болтать, Сюэ Ян запускает руку в ворох даосских тряпок и после непродолжительной борьбы отнимает желаемое. Синчэнь борется до последнего, будто из его рук ускользает не элемент нижних одежд, а бесценный Шуанхуа. – Отдай! – почти в отчаянии вскрикивает даос, но Сюэ Ян лишь отмахивается от него рукой, отходя в другую часть комнаты со своим «призом». Сосредоточившись, он в предвкушении разворачивает штаны даоса над своей кроватью… И не обнаруживает ничего. С минуту он смотрит с недоумением, не понимая, как так вышло, что его предположение не подтвердилось. Оглядывает штаны, ощупывает их со всех сторон, полагая, что может отыскать потайной карман с талисманами… но рука натыкается на нечто иное. В первый миг Чэнмэя мелко передёргивает. Он разворачивает штаны другой стороной и подносит их ближе к лицу, стараясь разглядеть. Снова дотрагивается до тонкой корочки в районе паха и привыкшим к полутьме взглядом наконец замечает небольшое белёсое пятно. От собственных щёк мгновенно отливает кровь. Уж ему ли не знать, что это такое. У него самого подростковый период прошёл без духовных практик, а потому изобиловал самоудовлетворением, порой даже совершенно не поддающимся контролю. Молодое тело реагировало на всё, что могло вскружить голову неискушëнному юнцу, но то были совсем ранние подростковые годы. Даочжану же уже за двадцать. Несмотря на всю его былую чистоту, как… Так и сжимая в руках несчастные штаны, Сюэ Ян медленно поворачивает голову в сторону кровати даоса. Тот сидит с самого дальнего краю, поджав колени к груди и уткнувшись в них пылающим лицом. Его бестолковые попытки спрятаться в тесной комнате, сидя на собственной кровати, выглядят нелепо. Сюэ Ян продолжает смотреть. Долго, безотрывно, замечая, как постепенно ускоряет свой темп собственное сердце. На такую реакцию благородного даочжана должно спровоцировать что-то по-настоящему серьёзное. Что-то, что могло затуманить будущему небожителю разум и распалить душу. Что-то… Сюэ Ян вдруг косится в сторону окна. Бумага закрывает обзор, но он знает, что там, во дворе, спит пятнадцатилетняя А-Цин, вовсю зреющая цветущая девица, которая вдруг сбегает посреди ночи от названного братца. Неужели?.. – Так ты… Сам не успевающий уловить, когда гнев раскалённым металлом поднимается от живота к горлу, Чэнмэй в два шага подскакивает к даосу, нависая над ним и грубо хватая того за волосы. Вынужденный поднять голову всё ещё краснеющий Синчэнь плотно сжимает губы, но молчит. – Неужели знаменитая даосская сдержанность – всего лишь миф? – ядовито выплёвывает Сюэ Ян. – И главное кто – Слепышка! Омерзительно! И после этого я отвратителен до тошноты?! Источник собственного гнева Сюэ Ян не осознаёт. Будто их несколько, и каждый отдаёт свою тёмную энергию, заставляя этот огонь разгораться от мелкой искры до бушующего пламени. Но даос вдруг произносит короткую фразу, будто выплёскивает в это пламя ведро ледяной воды. – …А-Цин? При чëм тут она? Его голос звучит слабо, но в нём слишком чётко прослеживается удивление. Сюэ Ян приходит к довольно очевидному выводу, в то время, как Синчэнь искренне не видит этой связи. Это заставляет Чэнмэя впасть в короткий ступор. – …А кто? Вопрос срывается сам собой, Сюэ Ян даже подумать не успевает, насколько глупо спрашивать о подобном. В сущности, какое ему дело, что творится в голове у этого потрёпанного лебедя, которому он в любой момент может свернуть его нежную шейку. Синчэнь ожидаемо не отвечает. Когда Сюэ Ян сам разжимает пальцы, заклинатель снова превращается в комок. Повисает тишина. Даочжан сжимается под чужим взглядом, ощущает его физически и, в конце концов не выдерживая, почти шепчет: – Хватит… Отойди от меня. Пожалуйста. Сюэ Ян с трудом приходит в себя. Сжимает в руке чужие штаны и смотрит то на них, то на заклинателя. – Пожалуйста, – повторяет Синчэнь, и его голос звучит болезненно жалко. Сюэ Ян уже не понимает, о чëм вообще тот просит. Он анализирует прошедший день и, в конце концов, приходит к единственному оставшемуся варианту. Сарай, его попытка в очередной раз обесчестить даочжана, затем ряд грязных угроз и раскрытие тайн… разумеется, выдуманных девчонкой! А затем уединение Сяо Синчэня. Уединение… Сюэ Ян сам не замечает, как пожëвывает собственную нижнюю губу. В какой-то момент штаны в его руках начинают казаться ему настоящим трофеем, и он невольно прижимает к себе этот тканевый ком. – Уходи! Голос даоса срывается, а сам он, будто используя остатки духовной энергии, резко встаёт с кровати и гневно замахивается рукой, впрочем, даже не ожидая, что сумеет по чему-то попасть. – Ты сказал, чтобы я остался. Я останусь. Но ты уйдëшь! Чэнмэй ещё какое-то время тупо пялится на даочжана, такого взъерошенного, преисполненного нервного возбуждения, с пылающими щеками и алыми пятнами на повязке. Губы Сюэ Яна сами собой растягиваются в довольной ухмылке, а огонь в груди начинает пылать с новой силой, но отдавая в каждую часть тела совсем иной жар. – Уйти? – переспрашивает он ехидно. – Как же я теперь могу уйти? Всё внезапно оказывается так просто. Чистота даоса давно растворилась в омуте порока, но когда именно это произошло? Когда, воя в голос, Сяо Синчэнь отчаянно отбивался от своего насильника? Или когда нежная рука праведника была запятнана прикосновением к чужой плоти? Или под давлением угроз, когда одно точное движение могло навсегда обратить его в евнуха, навеки затушив внутри пламя людских страстей? Какой же неопытному и робкому в любовных делах даочжану понадобился толчок, чтобы столь позорно излиться прямо в собственные штаны? Сюэ Ян представляет эту картину слишком хорошо. Плоть крайне требовательна и не подчиняется разуму в момент внутреннего возгорания. И в то же время слишком грязна для таких неженок, как Синчэнь. Чэнмэй ясно видит перед собой картину: как заклинатель, преисполненный стыда и отчаяния, сжимает себя пальцами сквозь слой ткани, как сквозь барьер, отделяющий его от пропасти. Как, не контролируя себя, неумело мнёт свою плоть и кусает губы, пальцы, внутреннюю сторону щёк. Как впервые в жизни сталкивается с экстазом, от которого тело на мгновения рассыпается тысячей песчинок, становясь бесформенным и бесконтрольным. Как, придя в себя, в ужасе ощущает под чуткими пальцами растекающееся пятно в паху и как, стыдливо сглатывая кровавые слëзы, стаскивает с себя штаны и прячет их от собственных рук в попытках обмануть самого себя. Сделать вид, что ничего не произошло. От всех этих видений у Сюэ Яна перехватывает дух. И он, не думая, задаёт вопрос в лоб: – Это ведь был твой первый оргазм? Синчэнь бледнеет, застывая изваянием. Его ресницы трепещут так сильно, что даже плотно прилегающая повязка словно отдаётся мелкой рябью. Ответа не следует, как и протеста, и Сюэ Ян предполагает, что выразился слишком сложно. Без тени улыбки он указывает пальцем на брошенные нательные штаны даоса, будто тот может это увидеть. – Это был оргазм, ясно? Ты выплеснул своё семя, достигнув пика. Серьёзно? Тебя даже в такие вещи нужно посвящать? Бледность лица даочжана сменяется пунцовой маской. Синчэнь сжимает зубы, на аккуратном округлом лице выступают скулы. – Это не твоё дело, – произносит он, вот только голос его совсем слаб и полон дрожи. Уверенность заклинателя быстро тает, а желание забиться в угол, напротив, возрастает в разы. Сюэ Ян видит это отчётливо. Ему хватило прошедших лет, чтобы научиться определять эмоции даоса по малейшим движениям его тела. Быстро осознав, что расспросы и поучения ни к чему не приведут, Сюэ Ян с минуту размышляет о произошедшем. Перебирает эти мысли в голове, словно камни вэйци в ладони, прежде, чем рассыпать их по гобану и начать игру. В любом случае, право первого хода остаётся за ним. Когда он подходит к даочжану, тот успевает лишь вжаться спиной в стену позади. От неуклюжего движения рукой и без того истрëпанная бумага на окне с треском рвётся, но никто не обращает на это внимания. Синчэнь набирает в грудь воздух и затаивает дыхание, пока Сюэ Ян, точно хищник, загнавший в угол дичь, крутится перед ним, уже опаляя горячим дыханием открытый участок кожи чуть выше ключиц. – Чего ты хочешь? Кажется, Сяо Синчэнь сам не верит, что его вопрос имеет хоть какой-то смысл. Он не ждёт ответа, лишь дёргается, когда чужие руки перехватывают его запястья и сжимают их вместе. Лебединое сердце стучит как в последний раз, бьётся о рёбра, выдавая жертву с головой. Чэнмэй сжимает губами кончик языка и откровенно пялится на это перекошенное новой волной ужаса лицо. – Хочу увидеть своими глазами, как ты кончаешь, – всё же отвечает Сюэ Ян похабно и дерзко, от чего даос рефлекторно дёргается и с шумом выпускает воздух из лёгких. Каким бы уверенным в себе Синчэнь ни был при Слепышке, в его руках он лишь пичужка с подстреленным крылом, и только ему решать, насколько туго затянуть силки. И Сюэ Ян выбирает более мягкий вариант. – Я отпущу твои руки, если будешь послушным, – заявляет он со свойственным ему озорством в голосе. – Тогда всё пройдёт тихо, и мне даже не придётся звать твоего друга, чтобы он составил нам компанию. А будешь кричать и сопротивляться – девчонка непременно услышит. В ней столько безумной храбрости, что эта дурёха немедленно прибежит тебя спасать. Как думаешь, ей понравится зрелище? Вместо того, чтобы уточнять, что именно сможет узреть девчонка, Чэнмэй быстрыми точными движениями развязывает и распахивает шёлковые одежды даоса. Лёгкая, скользящая ткань водой стекает с узких плеч, а отсутствующие на худом теле нательные штаны и вовсе оставляют даочжана без малейшей защиты. Но в отличие от того дня на реке, когда Сюэ Ян упорно не поддавался искушению взглянуть на "дорогого друга", сейчас, несмотря на темноту, он стремится изучить каждую черту, каждый изгиб, угловатый на тазовых косточках и плавный, идущий от шеи к ключицам. В своей худобе и бледности кожи Синчэнь кажется истощённым, но Сюэ Ян не обманывается этой мнимой картиной: даос куда сильнее, чем может показаться на первый взгляд. И тем вкуснее ощущается его воля, сжатая в покалеченной руке босяка из Куйчжоу. Сюэ Ян хватается за талию даочжана прямо под рёбрами, надавливая подушечками больших пальцев на мягкую, податливую плоть. Болезненный нажим заставляет Синчэня на миг сбиться с дыхания, выгнуть спину в попытке отстраниться. – Зачем… тебе это… – будто уже не веря в то, что сумеет избежать очередного постыдного акта, даочжан подаёт голос, словно только так может удержать себя в сознании. – У тебя что, совсем нет совести?! Сюэ Ян, не сдержав короткого смеха, невольно ослабляет давление, позволив заклинателю дышать свободно. – Помнишь, ты заявил мне, что я омерзителен? — интересуется он. – Что же стало тому причиной? Выдумки Слепышки? Или то, что я пытался спасти твою никчёмную руку, которой ты, едва излечив себя, принялся ублажать свои низменные желания? Сюэ Ян перехватывает чужие руки в момент яростной попытки даоса оттолкнуть от себя нежеланного компаньона. – В любом случае, раз я «омерзителен», зачем ты задаёшь мне такие бессмысленные вопросы? Вскинув голову, Чэнмэй впивается взглядом в лицо Синчэня с такой решимостью, что тот может прочувствовать её даже будучи незрячим. – Я могу делать с тобой что угодно, – его голос понижается почти до шипения. – Я могу достать нож и использовать тебя, как деревянный брусок, чтобы вырезать из твоих костей фигурку, а «стружку» скормить бродячим псам. Я могу прокусить артерию на этой птичьей шейке и напиться твоей крови, пока мы оба не умрём в этом затхлом сарае, захлебнувшись в кровавом омуте. Какая восхитительная сцена будет ждать Слепышку наутро! Он не может удержаться, смеётся, сдавливая дрожащие плечи даочжана. И, кажется, его самого трясёт. И голова идёт кругом. – А могу… могу… Он запинается, оглядывает стоящее перед ним тело, покрывшееся мурашками от холода, и теряется, не зная, что предпринять. Даочжан сейчас здесь, весь в его распоряжении, и взгляд мечется вверх-вниз, как если бы в далёком детстве после многонедельного голода ему бы вдруг предстала возможность отобедать с богато накрытого императорского стола. Даочжан был дорогим, недоступным беднякам блюдом. Блюдом, которому, в сущности, должно быть всё равно, съест ли его богач или бездомный. Сюэ Ян облизывает губы. Он испытывает поистине звериный голод, но не знает, с какой стороны откусить, и лишь сглатывает выделяющуюся слюну. Наконец принимает решение впервые в жизни не торопиться, попробовать сначала немного, прочувствовать вкус. С какой стороны будет вкуснее всего?.. Он тянется к губам даоса рефлекторно. Прижимается к ним своими, обхватывает, оттягивает, мнёт и мягко прикусывает. Он успевает вкусить эту сладость прежде, чем ошеломлённый даочжан резко мотает головой и поджимает успевшие налиться кровью губы. Чэнмэй доволен. Эта первая капля раздразнила аппетит. И он тянется снова. Целует с каждым разом всё настойчивее, глубже. Он не ждёт ответа, лишь забавляется, пытаясь догнать внутри язык заклинателя, который, как перепуганная мышь, забивается в угол, лишь бы избежать встречи с котом. Когда Синчэнь издаёт невнятный звук, нечто среднее между мычанием и стоном, Сюэ Ян отстраняется. Тонкая ниточка слюны на миг провисает между их губами и рвётся, растворяясь в сумраке. Не отрывая взгляда от чужого покрасневшего лица, Чэнмэй проходится руками по выступающим ребрам, задевая каждое подушечками пальцев, будто играя на замысловатом музыкальном инструменте. Снова целует, на этот раз коротко и быстро, а затем в странном порыве кусает заостренный, по-девичьи аккуратный подбородок. Синчэнь дёргается, на этот раз не проронив ни звука. Такой нежный. Откуда, чëрт возьми, в заклинателе столько нежности? Хочется окунуть в неё руки — и одновременно истрепать до мелких клочков. Слишком притягательно и слишком чуждо. Его хватает лишь на то, чтобы рывком опрокинуть Синчэня на его кровать. Собранная из старых досок, та отдаётся скрежетом, рискуя развалиться, но Сюэ Ян без страха добавляет сверху и свой вес. Звериный страх заклинателя ощущается как щедро приправленное блюдо, от которого печёт рот и выступают слëзы. И всё же это слишком вкусно, чтобы вот так просто остановиться. И потому он продолжает сжимать тиски. Дышать запахом чужого тела, затем отстраняться и смотреть, выделяя взглядом каждую черту. Даже в темноте, даже перепуганный до полусмерти, Синчэнь выглядит как удивительно человечная фарфоровая кукла, прекрасная и изысканная, созданная лишь для того, чтобы мужчины смотрели на нее с жадностью, а девушки – с завистью. Какого чëрта?.. – Почему ты такой? – непроизвольно срывается с губ Чэнмэя. Он хмурится, испытывая смесь негодования и злости. Синчэнь приоткрывает рот: будь у него глаза, тот наверняка бы уставился на своего пленителя с недоумением, но вслух не решается произнести ни слова. Впрочем, этого и не требуется. Сюэ Ян не делает тайну из источника своих эмоций. – Ты… Чёртов даос! Почему ты настолько безупречен? Сколько раз тебя нужно испачкать, чтобы ты перестал быть… таким?! Ему слишком сложно описать большее. Заклинатель под его руками мягкий, как перо, прохладный и гладкий, как нефрит, и на удивление чувствительный, как непорочная дева, едва достигшая зрелости. Сюэ Ян видит это по коротким прикосновениям и недвусмысленной реакции чужого тела. Будто стоило лишить Синчэня путей отступления, как он стал кротким и покорным, без сожаления принимая свою судьбу. Чэнмэй не умел дарить ласки. В постели он всегда был холоден и груб. И обязательно вёл, контролируя каждый вздох партнёра. Но сейчас его непрерывно мотало. Каждый выдох даоса сбивал с мысли, которых и так было немного. – Что ты такое?! – пылко выкрикивает он и стискивает пальцами правой руки щëки, продавливает их под скулами, ощущая под тонкой кожей ряды зубов. Сяо Синчэнь замирает лишь на мгновение. Приходит в себя и дёргает головой, скидывая чужую руку. В местах давления пальцев остаются красные следы. Второй попытки Чэнмэй не делает. Он быстро находит в себе новый порыв и грубо придавливает узкие плечи заклинателя к кровати, нависая сверху с устрашающим оскалом. Синчэнь не видит, но чувствует тепло чужого дыхания на своем лице и застывает, сжимая губы. Сюэ Ян наклоняется ниже, будто проверяя, настолько сильно даос сможет вжаться в постель. Достаточно ли, чтобы исчезнуть? – Чем… чем ты заслужил от рождения походить на небожителя? Взгляни на себя! Ты… Ты ничем меня не лучше! Сюэ Ян понятия не имеет, что пытается доказать. Слова вырываются сами собой, будто, не выскажи он их, те застряли бы в горле и довели бы его до удушья. – Да тебе никого не жаль! Ты не настолько любишь этот чëртов мир, как пытаешься показать! И людям служишь только потому, что не знаешь, как надо иначе! Идиот! Беспросветный придурок! Проходит немного времени, в течение которого ответа он так и не получает. Дымка, застелившая глаза, начинает медленно рассеиваться. Синчэнь не отвечает на провокацию. Лежит молча, лишь время от времени подрагивая от холода и боли от осколков разбитых границ. Сюэ Ян опускает голову, глядя туда, где его ноги соприкасаются с ногами заклинателя. Видит острые колени с чётко выступающими контурами костей. Недолго думая, кладёт ладонь на одну из них, обхватывает коленную чашечку и давит, стискивает, будто порываясь сместить, выкрутить. Нарочно делает больно и смотрит с прищуром на лицо даоса, который кусает губы изнутри и шумно выдыхает через нос. Держится. Азарт огненной искрой вспыхивает в глазах Сюэ Яна. Немного изменив собственное положение, он давит на надколенник снизу основанием ладони. Приложи он чуть больше усилий, при желании можно было бы одним точным ударом сместить коленную чашечку и посмотреть, взвоет ли сдержанный монах от резкой боли. Но сейчас он просто бессмысленно давит на чувствительные точки, будто ведёт остриём ножа по только что обожженной неглазурованной глине, и наблюдает, сколько пленник сможет выдержать подобную пытку. Увлечённый своей затеей и не желающий, чтобы иссякнувшее терпение даоса прервало его, Сюэ Ян рывком подаётся вверх, хватает Синчэня за запястья и быстро, не позволяя заклинателю успеть оказать сопротивление, стягивает тому руки собственным поясом. Удовлетворённо вздыхает и выпрямляет спину, любуясь проделанной работой. Даочжан снова здесь. Снова в его постели, кроткий и покорный, смирившийся с текущим положением дел. «Смирившийся?» Чэнмэй хмурится. Высказывавший прежде всё своё недовольство, сейчас Синчэнь лежит так, будто готов добровольно принять приговор. Он дышит медленно, глубоко. Лишь сжавшиеся в кулаки пальцы выдают нервозность даоса. Сюэ Ян смотрит на это некоторое время. То ли ожидая хоть какой-то реакции, то ли пытаясь выдумать, как эту реакцию заполучить. Мысли слишком сумбурны. Он сидит прямо на ногах Синчэня, прижимаясь к ним своими коленями по обеим сторонам. Несмотря на внешнюю холодность, от его ног бёдрам тепло, а тело окутывает странная истома. Так, должно быть, бывает, когда нежишься в объятиях дорогого человека. Возможно. Откуда ему знать? Удручает, что Синчэнь так и не показывает себя. Лежит, сжимает губы. Терпит или… ждёт? Пламя азарта затухает, уступая место другому желанию. Желанию, которое выдаёт слишком много слабостей. Сюэ Ян думает, пока горит палочка благовоний, и с последней струйкой ароматного дыма решается. Опускается рядом и жмётся к тёплому телу тесно и настойчиво. Силится спрятать голову на чужой груди и дышит давно манящим его морозным запахом. Слышит его сердцебиение, гулкое, частое. Прижимается ухом к груди, закрывая глаза, и отсчитывает удары. Десять, двадцать. Пятьдесят… Пока он не шевелится, хрупкий орган, защищённый рёбрами, постепенно снижает свой темп. Будто лошадь, переходящая с галопа сначала на рысь, а затем — на шаг, спокойный и размеренный. – Даочжан… – голос мягкий, разбавленный чуждой убийце нежностью, нарушает затянувшуюся тишину. Ответа не следует, и Сюэ Ян зовёт снова: – Даочжан. Сердце выдаёт даоса: начинает биться чуть быстрее. – Что тебе нужно? – спрашивает в самом деле давно переставший сопротивляться Синчэнь. Что нужно… Сюэ Ян, прижавшись щекой к чужой груди, смотрит в пустоту и тщетно пытается отыскать там ответ. «Ты», – упрямо вертится в голове, но Чэнмэй скорее сдастся в руки влиятельному клану, чем произнесёт это вслух. Он поднимает руку, замирая так на несколько мгновений. Затем прижимает ладонь к обнажённой груди. Бездумно водит по коже вверх-вниз, пока случайно не задевает пальцем сосок. Совсем немного. Самым концом. Но та дрожь, которая мгновенно пронзает тело даоса, соизмерима лишь с болезненной судорогой. Сюэ Ян слышит сбитый выдох, чувствует, как чужие мышцы вопреки воле хозяина каменеют и пульсируют. Заинтересованный результатом Сюэ Ян в сосредоточении задевает сосок уже намеренно. Сначала едва касаясь. Затем — сжимает его пальцами. Рука слушается плохо, дрожит, невольно передавливает чувствительную плоть от приложенной силы. И до ушей вдруг доносится всколыхнувший кровь тихий отчаянный стон. Синчэнь резко начинает возиться под ним, силится перевернуться, отстраниться. Отворачивает голову и упирается в плечо Сюэ Яна связанными руками. Чэнмэй останавливается. Реакция даоса не вызывает ни злости, ни разочарования. Он готов отмахнуться от неё, как он назойливого насекомого, прервавшего сладкий сон. Потому Сюэ Ян просто отстраняет от себя чужие руки и прижимает кисти к груди заклинателя. Синчэнь тяжело вздыхает, будто собственные руки кажутся для него тяжёлым грузом, сдавившим грудную клетку. Сюэ Ян же, в предвкушении прикусив губу, медленно, оттягивая сладостный момент, поворачивает голову и смотрит вниз: туда, где даочжан отчаянно сжимает ноги, сгибая их в коленях, чтобы скрыть от любопытных глаз позорную реакцию слабого тела. Чэнмэй смотрит заворожëнно, в первое мгновение не веря собственным глазам. Всё оказывается настолько просто? Его даочжан оказался столь чувствительным, что хватило пары касаний — и вот он уже силится сжаться, скрыться, страдая от упущенного контроля. Сюэ Ян, который в любой другой ситуации предпочел бы высмеять произошедшее, сам сбивается с дыхания. Заворожëнный, он тянет руку вниз, всем своим нутром желая дотронуться до столь манящей плоти свободной рукой. Но первое же касание горячей кожи заставляет Синчэня извиваться словно змей на раскалённом солнцем песке. – Нет… – окончательно утративший твёрдость голос даоса достигает его ушей. – Пожалуйста. Что угодно, только не… Не трогай. Дай мне сохранить… – Сохранить? – Сюэ Ян не сдерживает усмешки. –Тебе ещё есть, что сохранять? – Прошу тебя… Чэнмэй кривится, и, если прежде он хотел проявить хоть немного ласки к этому изнеможённому телу, то теперь он крепко сжимает пальцы на чужой плоти и давит так, что Синчэню приходится впиться зубами в собственную губу, чтобы не взвыть. – Неужели так плохо? – с ухмылкой интересуется Сюэ Ян и делает пару резких движений, от чего заклинатель ведёт бёдрами в стороны, силится заглушить выбивающие разум ощущения. – Да нет, – отвечает он на свой же вопрос. – В отличие от тебя, я прекрасно вижу, как откликается твоё тело. Посмотри… Давай же, посмотри! Второй рукой он дёргает связанные запястья даоса вниз и, преодолевая сопротивление, силой сжимает его пальцы вокруг плоти, накрывая сверху своими ладонями, не позволяя отстраниться. – Держи крепко! Держи! Хочу посмотреть, как ты на моих глазах кончаешь от собственных рук! Чтобы впредь не смел называть меня отвратительным! Удерживая бёдра Синчэня собственными ногами, Сюэ Ян заставляет даоса двигать руками, с каждым разом с силой сдавливая чужие пальцы, когда те пытаются разогнуться. Как бы даос ни напрягал руки, пытаясь вырваться, Чэнмэй каждый раз обрубает это побуждение на корню, стискивает его ладони крепче, нарочно причиняя боль при каждом рывке сопротивления. Однако та самая чувствительная часть тела, которой не стоило касаться без нужды, так и пылает желанием вопреки чужим всхлипам и кровавым слезам. Алые капли вовсю стекают по щекам, скрывая разлившийся по лицу румянец стыда и противоестественного возбуждения, и теряются в щели между дрожащими губами, время от времени так же глухо молящими о пощаде. Сюэ Ян не стремится к нежности, в его давящих, направляющих движениях нет ни капли деликатности. Он давит коленями на чужие ноги, оставляя алые следы, что в будущем будут отмечены яркими кровоподтёками. Он не замечает, в какой момент его собственная хватка становится слабее, а руки даочжана почти начинают двигаться сами собой. Дëргано, неуверенно. Не знающий, как доставить себе удовольствие, Синчэнь мечется по кровати, выгибает спину, хнычет, но выполняет требование. Даже когда Чэнмэй сначала меняет захват на лёгкое касание, а затем и вовсе убирает руки. Выпрямившись, он смотрит. То на лицо, перемазанное кровью и искажённое приближающимся оргазмом, то на налитую кровью плоть с сочащейся прозрачной жидкостью. Сглатывает. Желание пойти чуть дальше почти непреодолимо. Он позволяет себе сместить руки на бёдра заклинателя, огладить следы от собственных пальцев и колен, приласкать нежную кожу с наружной и внутренней стороны. Мягко, почти незаметно для тонущего в греховной страсти Синченя, он чуть разводит в сторону худые ноги, открывая себе лучший вид. Сбито выдыхает. С губ срывается необдуманная, заглушëнная бешеным сердцебиением просьба: – Позови меня «А-Мэй». Затаив дыхание, Сюэ Ян поднимает голову, чтобы уловить реакцию. Но её нет. То ли он произнёс это слишком тихо, то ли сам даос оглушëн происходящим. Повторить он не решается. Но вместо этого, вдруг набравшись храбрости, возвращает внимание промежности заклинателя и быстро облизывает собственный указательный палец. Идея кажется безумной, но слишком манящей, чтобы остановиться сейчас. Убедившись, что Синчэнь поглощён самоудовлетворением настолько, что даже данная ему свобода не стала причиной прервать этот акт, Сюэ Ян упирается рукой в кровать и заводит ладонь вниз. Сидя на чужих ногах, обездвижив даоса, Чэнмэй с запалом вводит палец в мгновенно сжавшееся тело. Синчэнь тут же содрогается, вжимает голову в плечи, хочет уйти от вторжения, но из-за затуманенного рассудка не контролирует движения, насаживаясь сильнее. Тугие стенки вмиг отдаются пульсацией, а кажущиеся слабыми ноги даоса дëргаются с такой силой, что Чэнмэй вынужден сползти с них и отстраниться. Даочжан тут же сгибает колени и запрокидывает голову, приоткрыв губы в подавленном крике. И через несколько секунд расслабляется, выжатый и потерянный. Белесая жидкость стекает по его ладоням и пачкает пояс Сюэ Яна, а сам он не может оторвать взгляда от этих блестящих в тусклом лунном свете капель. Он хотел большего. Хотел дойти до конца, но, несмотря на то, что в штанах всё ещё пульсирует время от времени живущий по своим законам орган, Сюэ Ян чувствует себя удовлетворённым. Довольно улыбаясь, он берётся за собственный пояс и приподнимает ослабевшие руки даоса, держа их на весу, пока семя ещё не застывшими каплями падает тому на живот. – Ну вот, – подытоживает он. – Может, теперь ты перестанешь быть таким нудным, даочжан? Думаю, завтра мы повторим нашу первую ночь, и в этот раз… Он не успевает договорить. Не замечает, как напрягается под ним только что бывшее разомлевшим телом. Чужая пятка резко бьёт в солнечное сплетение, выбивая весь воздух из лёгких. Чэнмэй теряется. Вдыхает со свистом и ошарашенно смотрит на Синчэня. Этот удар был сродни настоящему предательству. Будто накормил уличного пса, а тот «в благодарность» цапнул за ногу, прокусив сапог. Умиротворение мгновенно сменяется злостью. Настроение Синчэня так же резко подвергается переменам: зачатки истерики уступают место раздражению, что сильнее распаляет и без того лишившегося запланированного удовольствия Сюэ Яна. – Я ни за что не лягу с тобой в одну постель, – цедит даос, будто всаживает иглу в горло несостоявшегося партнёра. Сюэ Ян мгновенно взрывается яростью. Он вскакивает на ноги и хватает заклинателя за связанные руки, тянет на себя, стягивая с кровати, так, что тот едва успевает коснуться ступнями пола. Сглатывая злобу, комом застрявшую в горле, Сюэ Ян тащит Синчэня к двери, как провинившуюся псину. А затем рывком выбрасывает его в соседнее помещение, обнажённого, перемазанного собственным семенем, смешанным с потом. Даос оступается, ударяется плечом о полку, но сердце Чэнмэя не вздрагивает. Его лицо искажено неконтролируемым гневом. – Не ляжешь – и пусть. Можешь спать здесь! – выкрикивает он, не заботясь о том, что может разбудить девчонку. Так даже лучше: пусть поглядит, как прекрасен её драгоценный братец. Авось помочь захочет – плевать. Сюэ Ян использует ту же доску, которой Синчэнь прежде закрывался от него, и подпирает ею ручку. А затем, рассерженно топая ногами по скрипучему полу, добирается до своей кровати и заваливается прямо на расстеленное поверх одеяло. За день он дважды был лишён удовлетворения, и сейчас всё, что ему хотелось сделать – заставить страдать того, кто причинил ему столько неудобств своим избирательным характером. Сон не приходит. Едва Сюэ Ян ощущает, что морок застилает сознание чёрной дымкой, как назло, в голове вспыхивает мысль: что с Синчэнем? Он прислушивается, переворачивается то на один, то на другой бок, затихает на пару минут, снова переворачивается — и снова слушает. Без толку. Несмотря на слепоту, даос передвигался, словно хлопковый пух, подгоняемый ветром, что едва касается земли. Знай он, что заклинатель бродит за дверью, было бы спокойнее, и сон пришёл бы куда охотнее. Так, по крайней мере, кажется. Сюэ Ян возится до тех пор, пока луна не перестаёт светить сквозь дыру в порванной на окне бумаге, сместившись по небосклону. Затем не выдерживает: с грохотом ставит босые ступни на пол и, поднявшись, шлёпает до двери, резко дёргая деревяшку, так, что в пальцах едва не остаются с десяток заноз. Войдя в обеденное помещение, он тут же замечает Синчэня. Даочжан сидит в углу, близкому к входным дверям и самому дальнему от тихой комнаты. Поджав ноги и обхватив колени руками, он, уткнувшись в них лицом, не шевелится. Лишь подрагивает от холода. Его плечи напрягаются, стоит Сюэ Яну приблизиться, но даос так и не поднимает головы. Глупо было бы считать, что тот с радостью вернётся в тёплую постель. Принципиально предпочитает морозить голую задницу на грязном полу из полусгнивших от влаги досок. Несмотря на темноту, Сюэ Ян видит достаточно. Опять этот чëртов свет: он будто выделяет чужую фигуру на фоне едкой мглы. И в ней Синчэнь кажется чужеродным, как карп кои в грязной дождевой луже. Чэнмэй присаживается напротив и, сам того не осознавая, с упрямством ждёт, когда заклинатель отринет свою гордость и заговорит первым. Вот если бы он сейчас обратился с просьбой вернуться в свою кровать, никто бы ему не отказал. Но Синчэнь упрямо сжимает губы и продолжает дрожать. Тонкие, редкие волоски на светлой коже встают дыбом от холода. Сюэ Ян, не сдержавшись, проводит над ними пальцами, едва касаясь кончиков, от чего чувствительного даочжана передёргивает, и тот сильнее сжимается в комок. Что-то обрывается внутри Чэнмэя в этот момент. Внезапный порыв, не поддающийся контролю, заставляет его перехватить тонкое запястье, но, вместо того, чтобы потянуть даоса на себя, Сюэ Ян вжимается в него сам. Стискивает замёрзшее тело, не говоря ни слова, борется с очередной попыткой сопротивляться, пока заклинатель не сдаётся, обмякнув в этих странных объятиях. Стоя на холодном полу коленями, Сюэ Ян буквально загребает Синчэня, игнорирует тихое, брошенное скорее для вида: «Оставь меня» и встаёт уже вместе с ним. Он всё ещё легкий, несмотря на рост. Тонкий, почти прозрачный, как птичий пух. Сюэ Ян тащит его в тихую комнату, не прилагая особых усилий. В какой-то момент голову посещает неприятная мысль: даочжан плохо ест? Но Чэнмэй тут же отвергает её. В конце концов, он наблюдает, следит за каждым приёмом пищи даоса. Значит, дело вовсе не в голодании. Он сам по себе такой: невесомое облако, в которое так хочется запустить руки. Синчэнь не сопротивляется, когда его кладут на кровать. Он хочет отвернуться, сжаться, но Сюэ Ян пристраивается сзади и притягивает заклинателя к себе. Его горячая ладонь ложится на впалый живот, согревая контрастно холодную кожу. Чэнмэй утыкается носом в заднюю сторону шеи даочжана, вдыхает его запах и тихо млеет, отдавая Синчэню весь свой огонь до последней искры. – Ты похож на шелкопряда, сбежавшего с фермы и сумевшего вылупиться из бесценного кокона. Никто их твоих собратьев не дожил до стадии бабочки. Теперь ты один и не знаешь, куда тебе лететь. Зачем существовать, если единственная твоя задача: отдать свою жизнь за возможность бесчестным людям носить изысканные платья? Он прижимается ближе, соприкасается грудью и бёдрами с даосом. – Бесполезная бабочка шелкопряда… Тебе некуда идти. В твоей жизни больше нет смысла. Так зачем ты так упрямо куда-то рвëшься? Сюэ Ян прикрывает глаза. Цикады за окном поют свою незатейливую песню, слышатся крики ночных птиц. Тело в его руках согревается, становится пластичным, как подтаявший воск. -… останься со мной, – не требует – просит он под давлением усталости. Обнимает крепче и не ждёт ответа. Он засыпает быстрее, чем даос вообще каким-то образом реагирует. И не слышит тихого всхлипа. Не ощущает, как мелко дрожит чужое плечо под прислонившейся к ней щекой. Не видит, как вновь пропитывается алым белая повязка, не сдерживая кровавые капли, пачкающие красивое лицо. Утро встречает слепящим светом, проникающим сквозь дыру в надорванной бумаге на окне, и неприятным сквозняком. Он чувствуется острее из-за отсутствием рядом тела, с которым довелось заснуть ночью. Сюэ Ян лежит с открытыми глазами и смотрит на распахнутую дверь, открывающую взору часть обеденной комнаты. На пол со стороны выхода падают продолговатые тени, извиваясь по старым доскам подхваченным ветром шёлком даосских одеяний. Синчэнь проходит мимо проёма, затем обратно, будто высчитывая шаги и измеряя пространство. Сюэ Ян знает, что у двери стоит Сун Лань, который не выпустит заклинателя без должного указания. Чэнмэй прикрывает глаза, глубоко вздыхает и тянет наверх руки, разминая застоявшиеся мышцы. Зевает во весь рот, не заботясь о приличиях (будто его может кто-то увидеть) и отдаёт безмолвный приказ. Марионетка отступает, проходит мимо даоса и замирает в тени дальнего угла. Пусть свободен. Синчэнь ничего не говорит. Стоя в проеме, он даже не поворачивает головы в сторону Сюэ Яна. И так же в молчании покидает дом, оставляя за собой тишину, разбавленную тихим скрипом старого строения. Когда тишина начинает давить на виски, Чэнмэй заставляет себя встать и выйти на улицу, чтобы наполнить лёгкие свежим воздухом и умыться. Застаёт у бочки с водой Синчэня, всё так же безупречного, если не считать явно мокрой повязки на глазах. Умывался, не снимая? Сюэ Ян, усмехнувшись, молча расходится с даосом и принимается обливать нагревшейся за вчерашний день водой лицо. Если не задумываться, не смотреть на Синчэня и не видеть его презрительного выражения лица, всё ещё можно представить, что беззаботная жизнь, наполненная совместным бытом, продолжается. Сейчас он приведёт себя в порядок, приготовит завтрак, а там… –А-Цин! Сюэ Ян замирает с набранной в ладони водой. Слышит суету за спиной и, едва не облив из-за спешки одежду, оборачивается, возвращаясь во двор. Он застаёт заклинателя, склонившегося над гробом девчонки. Со стороны может показаться, что это лишь трогательная картина старшего брата, склонившегося над почившей сестрицей, вот только Слепышка вполне себе живая и просто сидит в этом самом гробу, напуганно сжавшись в изголовьи. – А-Цин, прошу, скажи, что случилось?! Встревоженный голос даоса заставляет напрячься и Сюэ Яна, что тут же призывает к себе Сун Ланя на случай, если поблизости есть опасность. – Что… – он хочет приблизиться, но громкая фраза заклинателя оказывается брошенным под ноги камнем, о который Чэнмэй немедленно спотыкается: – Что он сделал с тобой?! Нет нужды выяснять, о ком шла речь. Сюэ Ян в раздражении сжимает челюсть и шумно выдыхает носом, хмуро пялясь в спину даоса и игнорируя то, как растерянно и нервно качает головой девчонка. – Ничего! Ничего не сделал! Всё хорошо! – каким-то непривычно пищащим голосом отвечает она. – Братец, тебе не о чем беспокоиться! Слова Слепышки даоса не убеждают. В его крови намешано слишком много благородства, чтобы отмахнуться от близкого человека, над которым нависла потенциальная угроза. Сюэ Ян убеждается в этом, когда снова сталкивается взглядом с мрачным, искажённым раздражением лицом даочжана. – Что ты с ней сделал? – сдавленно проговаривает он, будто с трудом сдерживая эмоции. Чэнмэй, искренне не понимая, по какой причине все палки снова летят в его сторону, недовольно кривит губы. – Я с тобой всю ночь проспал, дурак. Что я мог ей сделать? Оправдываться не хочется, но ситуация вынуждает. Утро, тело и голова ещё слишком расслаблены, чтобы выходить на открытый конфликт. Однако ответ Синчэня не устаивает. Он мрачнеет лишь сильнее. – У неё кровь, – сообщает он. – Я слепой, но с обонянием у меня всё в порядке. Если я сумел отыскать тебя в болотной трясине, думаешь, я не узнаю, что А-Цин ранена? – Даочжан! – девочка почти взвизгивает, хватаясь пальцами за край гроба. – Всё не так! Честно! Словно не слыша её, Синчэнь продолжает стоять перед Сюэ Яном, будто грозно расправивший крылья лебедь, готовый кинуться на позарившуюся на гнездо лисицу. Чэнмэй его энтузиазма не разделяет и косится на Слепышку, что неожиданно выглядит невероятно бледной, с покрасневшими глазами и лихорадочным взглядом. Она кажется скорее больной, чем раненой. – С чего ты взял, что я в этом виноват? Не склонный к переговорам Чэнмэй до последнего пытается следовать пути дипломатии, но видя, что это не производит на даоса никакого эффекта, медленно обходит его, держась на расстоянии, чтобы подойти к гробу. Расслышав его шаги, заклинатель также спешит приблизиться и взмахивает рукой, разрезая пространство между Сюэ Яном и А-Цин. – Не подходи к ней, – цедит Сяо Синчэнь. – Можешь пытать меня. Хоть жизни меня лиши, но её трогать не смей! Она ни в чëм не виновата! – Невинных не бывает, дорогой даочжан, – ухмыляется Сюэ Ян. – Даже новорождённый младенец ещё хранит воспоминания о своих злодеяниях из прошлой жизни. – Пусть так, но и тебе судьей не быть! – повысив голос, он буквально пригвождает им Чэнмэя к земле. Каждое проявление характера даоса – как новый виток затягивающейся на шее лески, что режет до самых костей. Сюэ Ян сглатывает, наблюдая, как Синчэнь склоняется над девчонкой, осторожно спрашивая её о ране. Но в ответ на его деликатные вопросы Слепышка лишь сильнее бледнеет и кутается в одеяло, будто стараясь исчезнуть. Чэнмэй с прищуром наблюдает со стороны, невольно вспоминая ночной инцидент с нательными штанами даоса, но тут… Девка же… Девка. Сюэ Ян мгновенно вспыхивает от осознания, подскакивает к заклинателю, уже позабыв о его гневе, и рывком оттаскивает того за руку от гроба. – Синчэнь, не глупи! Не ранена она! Даос раздражённо выдëргивает руку, настолько резко, что та шлëпается о бедро. – Если бы я проигнорировал свои ощущения, когда отыскал тебя, ты бы умер прямо там, в кустах! Иногда я грешным делом думаю, что лучше бы так и… – Нет там ран, ты, идиот! – выкрикивает Сюэ Ян, силясь его перебить, не желая слышать из благородных уст слова, очерняющие даоса своей лживостью. – Слепышка – девчонка, отсюда и кровь! Следующая за тем тишина кажется неестественной, тяжелой, давящей на голову и плечи. Замолчали птицы, прекратился стрëкот в траве. Воздух незаметно наполнился металлическим предгрозовым запахом. Прежде, чем Сюэ Ян успевает осознать, что высказал вслух нечто до боли неприличное, он слышит жалобный скулёж со стороны гроба. А затем тихий стыдливый всхлип. Когда он поворачивает голову, А-Цин уже успевает выпрыгнуть из своей импровизированной кровати, едва не запутавшись ногами в покрывале. То повисает с краю, продержавшись ещё с пару секунд прежде, чем соскользнуть на всё ещё сухой песок, укрывая его от первых сцеженных небом капель. Пунцовая, как свёкла, девочка бросается к воротам, позабыв о своей палке. Сяо Синчэнь, до которого медленно доходит осознание собственной ошибки, резко оборачивается в её сторону, цепенея с каждым удаляющимся гулким ударом подошвы о землю. – … А-Цин! А-Цин, подожди! Девочка и не думает оборачиваться. Удирает быстро, уже вскоре теряясь за поворотом дороги, и даже шаги перестают быть слышны. Синчэнь расстроенно опускает плечи и молчит, не шевелясь. Сюэ Ян же, без труда пережив развернувшуюся трагедию, пытается гадать, что у того в голове. Стыд? Раскаяние? Явно не желание извиниться за несправедливые обвинения. Каково это для благородного даоса: стать причиной столь нелепого и постыдного положения для юной девы? Должно быть, смерти подобно. Сюэ Ян невольно усмехается этой мысли. Ему всё равно. Пусть упивается своей драмой, пока не захлебнëтся. Чэнмэй разворачивается и уходит в дом, прячась от накрапывающего снаружи дождя. Внутри потемнело, утро накрыло их скромное убежище пасмурной тенью, от чего глазам требуется немного времени, чтобы привыкнуть. Сюэ Ян переключается на привычную рутину, вытаскивая на стол заготовленные накануне продукты для завтрака. Уголок его губ невольно приподнимается, когда в руки снова ложится рукоять ножа, что некогда сжимал даочжан. Странная приятность ощущается, когда то же лезвие нарезает овощи для будущей похлёбки. Будто увлечённая хозяйка, не ведающая забот, Сюэ Ян продолжает заниматься бытом, не отвлекаясь даже на тихий скрип досок под лёгкой поступью. Он видит фигуру даоса краем глаза, но продолжает топить печь. Сяо Синчэня нужно накормить: пусть, как и всегда, с небольшим применением силы, но это вовсе не значит, что еда должна быть отвратительной на вкус. – Овощной бульон и солонина, – объявляет он, довольный собой, и оборачивается к заклинателю, вертя в руке тлеющую щепку. – Скоро будет готово. – … Звучит… хорошо, – неожиданно раздаётся голос, от которого у Сюэ Яна мурашки бегут по телу. Он с удивлением смотрит на даоса. Будь тот зряч, сумел бы рассмотреть чуждые Чэнмэю огоньки в прежде холодных, подобно камни на дне реки, глазах. Сюэ Яну зябко и горячо одновременно. То ли от сквозняка из-за неприкрытой входной двери, то ли от печи за спиной. То ли от смеси вспыхнувших в груди противоречивых чувств. Он стоит, замерев, кусает губы и как будто ждёт продолжения. Как страждущий, услышавший скупое обещание, давшее каплю надежды. Бегущая вдоль позвоночника дрожь тревожит сердце, заставляя его биться в сбитом ритме. Он зачем-то кивает. Затем снова, и снова. В несдержанном порыве бросается к столу, сгребает нарезанные овощи рукой в миску, суетливо оставляет её на краю и хватается за мешок с рисом. Но рука застывает в воздухе с зажатой горстью белой крупы. – Верни её. Пожалуйста. И я… я поем. Я обещаю, я поем. Без угроз, сам. Часть риса осыпается на деревянный пол с музыкальным звоном. Сюэ Ян сглатывает, выпрямляется. Кидает крупу в воду почти брезгливо и отряхивает руки. Он упрямо продолжает готовку, сжимая зубы от обиды, будто перед ним прошуршали конфетной обёрткой, гнусно дразня. – Сюэ Ян. Голос даоса тихий, смягчëнный умоляющими нотками. Но в нём нет и отголоска вины перед тем, у кого он просит. Чэнмэй, скрепя сердце, в очередной раз мирится с устоявшимися между ними правилами. – Мне? Вернуть её? Ты, кажется, не обратил внимания, даочжан, – с наигранным равнодушием отвечает Сюэ Ян. – Там гроза занимается, к чему мне в такую погоду из дома выходить? Её, знаешь ли, отсюда никто не гнал. Он нарочно не смотрит в лицо заклинателя. Не хочет видеть его реакцию. Она и без того слишком очевидна: ещё одна доля презрения станет перебором, как застрявший в горле комок слипшегося перца. – Тогда отпусти меня. Я найду её сам, – решительно заявляет Сяо Синчэнь. Сюэ Ян почти давится насмешкой. – Нет. О чëм разговор, даочжан? – приторно произносит он. – Я тут вообще-то завтрак готовлю. Ты же не хочешь умереть от руки своего старого приятеля и пропустить такой важный прием пищи? Чэнмэй понимает, что с каждым разом его угрозы всё больше теряют вес, но упорно держится за иллюзию контроля. В конце концов, не он виноват в том, что их отношения настолько оледенели, что, того и гляди, треснут, рассыпаясь осколками. Любопытно, что тогда останется? Что там, внутри, за толстой коркой льда? Сюэ Ян вдруг тихо шмыгает носом и сам почти вздрагивает от этого. Незамеченная влага в уголках глаз защипала только сейчас, и он рассерженно растирает её по лицу тыльной стороной ладони. С чего такая реакция, Чэнмэй не понимает и не желает анализировать. Отвлекается мысленно на раскат грома за окном и нарочно сбивает накатывающие тревожные мысли. Ему даётся на это несколько секунд прежде, чем влажных пальцев касается чужая ладонь. Сюэ Ян задирает голову, смотрит на даоса, скривив губы. Очевидно, что последует за столь нетипичным для него жестом. Но… – … А-Мэй. Пожалуйста. У Сюэ Яна мгновенно всё переворачивается внутри, а в горле застывает ком. Как низко… Какой бесчестный приём. Он отдëргивает руку и нервно выдыхает, растирая собственные пальцы, как будто кожа даоса обжигает хлеще огня. Растерянный и обиженный, как малое дитё, как бы в себе ни копался, Сюэ Ян не может вытащить наружу нужный объем злобы, чтобы объяснить неблагородному хитрому заклинателю, насколько возросло к нему презрение бывшего босяка. – Вот как, значит, – цедит он, щурясь. – Взаимообмен? Ну и? Он складывает руки на груди, лишь усиливая напряжение в собственном теле. – Невыгодно получается, мой дорогой Сяо Синчэнь. Тащиться в грозу за девкой ради того, чтобы ты ко мне обращаться начал, как я того желаю? Сюэ Ян издаёт картинный хохот, запрокинув голову. – …Чего ты хочешь? – отзывается даос. Мягкость в его голосе ожидаемо пропадает. Чэнмэй рефлекторно пожимает плечом. – Не знаю. Что может быть сопоставимо с моим комфортом и жизнью одной бестолковой девицы? Не выдвигая варианты, он замолкает и заинтересованно смотрит на тщетные попытки Синчэня скрыть эмоции. У него губы дрожат, будто от холода. Но в остальном его тело неподвижно. Словно изящная скульптура с вечно расправленным плечами. Проходит время. Совсем немного, но целая вечность для них двоих. Дождь заходится стеной, отбивая свой замысловатый ритм о порог похоронного дома. Сяо Синчэнь, будто дождавшись его аккомпанемента, тянется рукой к собственному поясу. Развязывает его и отпускает полоску ткани вëрткой змеёй сползти на пол. Сюэ Ян неверяще наблюдает, как тот распахивает ханьфу, обнажая грудь. Как напрягаются его руки, будто двигаясь против воли хозяина, как сопротивляется разум даоса собственным действиям. Чэнмэй теряется лишь на мгновение. Когда первая оторопелость сходит на нет, он скалится, как дикий пёс, которого дразнят костью с налипшими кусками мяса. Жертвенник перед ним кроток и покорен, раздевается, как чëртово божество, продающее свою жизнь за чужие грехи. И это выглядит на удивление… омерзительно. Прекрасное стройное тело, подëрнутое гусиной кожей от холода, не вызывает ничего, кроме желания ударить или трусливо удрать, запершись в соседнем помещении. Может, в любой другой ситуации он захотел бы иного, наверняка захотел бы, но… Синчэнь опускает голову, будто смирившийся приговоренный на плахе: осталось только замахнуться мечом. Верхняя часть одежд повисает на покатых узких плечах. Нежный дамаск обтекает тело по бокам, не скрывая более ни единого изгиба. Не скрывая нескольких так и не заживших с прошлой ночи уже желтеющих пятен на бёдрах – следов от чужих рук. Сюэ Ян вздрагивает от этого вида. Взвившаяся в груди злоба подталкивает вперёд, и Чэнмэй без единой внятной мысли вцепляется в предоставленное ему тело. Сжимает чужие плечи, встряхивает, как тряпичную куклу, давит пальцами с чуть отросшими ногтями сквозь ткань, чтобы следы остались и там. Продолжает скалить зубы в лицо невидящему даосу, уже не понимая, кто из них дрожит сильнее. – Какое благородство… Как надо пожертвовать собой, так ты первый, да?! – выкрикивает он и видит, как дёргано сглатывает Синчэнь, поднимая голову, будто цепляясь за оставшиеся крохи раздробленной гордости. – Ну так давай! – продолжает Сюэ Ян и грубо вставляет колено между ног даоса, давит с силой, вызывая у того короткий несдержанный вскрик. – Удовлетвори меня ради этой никчёмной девки! Ну же! Я стану твоим наказанием за собственную оплошность перед ней! Ведь тебе так сильно это нужно! Чтобы кто-то грубо стёр с тебя следы твоих проступков! Разгорячённый Сюэ Ян отталкивает от себя заклинателя, намереваясь унизительно прижать его к стене, вздёрнуть тому ноги и заставить обвивать свою шею руками, чтобы удержаться на весу, пока Чэнмэй будет удовлетворять их обоих. Ведь план до смешного прост! Каждый в той или иной степени получит желаемое! Однако грызущая изнутри ненависть ослабляет поводья самоконтроля. Следующий лизнувший уши Сюэ Яна стон в первое мгновение кажется чужеродным, необоснованным. До тех пор, пока у даоса не подкашиваются ноги и тот не оседает на пол сломанной марионеткой. Застывший Сюэ Ян же смотрит на позабытые старые полки за спиной Синчэня, чей угол с хирургической точностью угодил заклинателю прямо в затылок. Сюэ Яну требуется время, чтобы выйти из оцепенения. Сидящий на полу даос всё ещё в сознании и рефлекторно тянется к своей голове, касается пальцами волос, разделяет пряди, чтобы почувствовать свежую рану. Чэнмэй его опережает: падает напротив и, хмурясь в сосредоточении, деликатно отводит от стены голову даоса. Ощупывает осторожно, чувствует тёплую влагу на своих пальцах, рычит сквозь сжатые зубы и вытирает кровь об оставшуюся на чужих плечах белую ткань. Ничего серьёзного, пустяк для совершенствующегося, что уже давно стоит на полпути к бессмертию, но Сюэ Яна накрывает дрожь от раздражающего бессилия. Невольно складывается ощущение, что это невинное тельце и пальцем тронуть нельзя, чтобы не поранить, а остатки некогда закопанной в самой глубине чернеющей души совести с каждым разом терзают всё сильнее, выжигая внутренности чувством вины. Сюэ Ян выходит из себя. Подскакивает на ноги, голой рукой сталкивает с печи старый котелок, что с грохотом встречается с поверхностью деревянного стола, чудом не перевернувшись, вытирает руку от копоти о собственное бедро и, будто подстëгиваемый сзади плетью, выбегает на улицу. Прямо под разыгравшийся ливень. Вода в тот же миг заливается за шиворот, в ботинки, мокрые волосы мерзко облепляют лицо. Не проведи Сюэ Ян большую часть своей жизни на улице, эти неудобства явно сдержали бы его порывы, но он, игнорируя природные капризы, несётся прочь со двора в ту сторону, куда сбежала А-Цин. «Ловить голыми руками карпа в горном озере посреди ночи и то проще» – столь неутешительный вывод застаёт Сюэ Яна в тот момент, когда даже дождь, устав орошать подсохшие за пару месяцев земли, начинает понемногу стихать. Под ногами до сих пор хлюпает, с деревьев по крупным листьям ручьём скатывается вода. Река всё ещё не успокоилась, волнуясь после проходящей непогоды. Что-то заставляет Чэнмэя остановиться рядом с беспокойной водой. Прислушаться выходит плохо: слишком шумно, но вот запах… Мерзкая гнилистая вонь, иначе не описать. По первости ему кажется, что река вынесла на берег мертвеца, однако вскоре, выждав ещё некоторое время, Сюэ Ян понимает, что в этом не было нужды: труп вышел сам. Бродящая вдоль берега фигура, сбитая с толку и лишённая цели, вязнет в иле, едва не оставляя в нём сгнившие ступни. К удивлению Чэнмэя, вскоре в поле зрения попадает ещё один мертвец. А следом ещё. И ещё. Пока уже пятеро старых трупов не обосновываются на берегу, бесцельно бродя вдоль кромки воды. Сюэ Ян кривит губы и тянется за мечом. – До чего же крупные здесь дождевые черви, – цедит он и выдвигается навстречу примеченным целям. После первой же снесённой головы он осознаёт, что стало легче. Как будто с растратой энергии из груди пропал и невыносимый груз беспочвенных сожалений. Воодушевленный этим, Сюэ Ян с удовольствием вступает в бой, разбивая на части куски плоти и наблюдая, как почерневшую кровь тут же смывает дождём. Под ним же Сюэ Ян споласкивает лезвие меча и снова оглядывается. Раздражённо цокая языком, он прочищает горло и выкрикивает: – Слепышка! На фоне тишины, разбавленный лишь шелестом дождя, собственный голос оглушает. Но ответ так и не достигает его ушей. Спрятав Цзянцзай в рукаве, Сюэ Ян продолжает двигаться вдоль реки, оглядываясь по сторонам и время от времени напрягая голосовые связки в надежде, что неугомонная девка сама явится к нему. Мыслей, что её могли попросту разорвать местные давно помершие обитатели, почему-то не возникает. Всё же девчонка произвела на него какое-никакое впечатление, дающее обоснованную надежду на то, что уж такой нелепой смерти та смогла избежать. – Вот только попадись мне — и впредь за порог дома не выйдешь, – тихо ворчит Чэнмэй, то и дело протирая лицо от капель воды, но лишь сильнее размазывая по нему грязь: после короткого сражения та кусками налипла на ладони, даже попытка вытереться рукавом оказывает несущественный эффект. Он натыкается на ещё пару мертвецов, справляясь с ними без излишнего напряжения, будто срезая ножом ветки можжевельника. С каждым разом забавы в этом он находит всё меньше. Когда скрытое тучами солнце уже должно было выплыть из зенита, ситуация резко меняется, а тишина разбавляется истерическим девичьим воплем. Будто не испытывая ни капли усталости после всех пяти боев, в которых ему довелось поучаствовать этим утром, Сюэ Ян, ни на миг не задумываясь, несётся на звук. Продираясь сквозь кусты, что ветвями цепляются за одежду, лишний раз тормозя тёмного заклинателя, Сюэ Ян выходит к пролеску, заставая новую компанию почивших. На этот раз те кажутся более разумными (если к ним вообще можно применить подобное описание). Подпитываемые общей целью, они тянутся искорёженными, как старые ветки, руками к одинокому дереву, царапая ствол, но не в силах подняться: плотная кора лишь сдирает мёртвую кожу с их пальцев. На ветке выше, поджав босые ноги, сидит девчонка, придерживая кромку истрёпанных грязных одежд и из последних сил пытаясь удержаться, чтобы не стать закуской для мертвецов. В любой другой ситуации Сюэ Ян, быть может, и выкрикнул бы в злорадстве пару слов, но что-то, похожее, скорее, на животный инстинкт, чем на человеческую осознанность, подталкивает Чэнмэя кинуться на тварей. А-Цин что-то кричит ему в тот момент, когда мертвецы оборачиваются в сторону новой добычи, но Сюэ Ян слишком сосредоточен на предстоящем деле. Энергия печати пробирает тело, напитывая его вечно желанной силой, которую Чэнмэй не медлит применить. Став приманкой для покойников, он с наслаждением бросается в бой. Точные движения Цзянцзая уничтожают подобия жизни, окропляя землю новыми брызгами мёртвой крови. Третий, пятый, восьмой… В какой-то момент Сюэ Ян ловит себя на мысли, что твари не кончаются. Начинает складываться ощущение, что заместо одного появляются трое. Энтузиазм постепенно падает вместе с выносливостью. Получив короткую передышку, в течение которой новая партия медленно брела к нему из-за спины, Сюэ Ян запрокидывает голову, убеждаясь, что девчонка всё ещё на дереве. Прижавшись к стволу, А-Цин мелко содрогается от холода и страха, широко распахнутыми глазами глядя в его сторону. Сюэ Ян мысленно посылает проклятия в пустоту и отбивается от новой группы. По крайней мере, от большинства. Но как только рука заносит меч над очередным трупом, тот с ловкостью заклинателя уворачивается от удара, тормозит грязными, но ещё не сгнившими сапогами по сырой земле, оставляя борозду, что быстро наполняется водой. Чэнмэй мельком оценивает силуэт, отличающийся от прочих, успевая подметить, что умер этот человек совсем недавно. А ещё удручающий факт, что перед ним не просто мертвец. Вместилище для духа. Теперь уже ему приходится уклоняться и отбивать чужие удары. Старый меч рассекает воздух в цуне от левой руки. Сюэ Ян, приземлившись на значительном расстоянии от нового противника, смиряет его хмурым взглядом. Странное чувство окутывает его при виде мужчины в пропитанном грязью плаще. Он отбивает ещё несколько ударов прежде, чем взгляд цепляется за рваный подол, подхваченный ветром. Десятки мокрых талисманов, прицепленных к внутренней стороне одежд, колышутся при резких движениях; размытой киноварью на каждом выведено заклинание: от простого призыва огня, до печати для духов. Сюэ Яна осеняет, как ударом обуха по голове. «Обереги нужны? Проверенные, по учениям самого Старейшины Илин…» Смутный голос всплывает в памяти вместе с заглушенной до сих пор злостью за выходку горе-торговца. В тот раз у Чэнмэя ещё было желание разыскать ублюдка и укоротить ему ноги, но тот, к счастью, заявился самолично. И не один. Отражая новую атаку, Сюэ Ян, припоминая все полученные в полевых условиях и Ланьлин Цзинь знания и навыки, приходит к простому выводу: идиот переоценил свои силы в заклинательстве. А, быть может, просто своровал что-то, что позже стало его персональным проклятьем. Проблемой ныне является только то, что среди кучи никчёмных талисманов каким-то образом находятся и те, что оказывают мертвецу (и духу, позаимствующему его тело) существенную услугу. Сюэ Ян тратит всё больше энергии, всё больше тьмы растворяется в его крови, чтобы уравновесить силы. Раздавшийся сзади очередной крик девчонки едва не выбивает Чэнмэя из равновесия. Он мельком оборачивается, с тревогой видя, как дерево снова облепили мертвецы, словно мухи прогнивший плод. Теперь это определённо походит на неприятности. Бестолково силясь разорваться, Сюэ Ян проклинает чëртово утро, которое вообще побудило девку проснуться. Не прерывая бой, он принимает решение, которое откладывал до последнего. Призывает Сун Ланя. Ему удаётся парировать не более трёх ударов прежде, чем послушный мертвец появляется в поле зрения, и, следуя негласным командам хозяина, с ловким прыжком приземляется на древесную ветку. Сюэ Ян морщится от дикого визга, которым А-Цин реагирует на хватку Сун Ланя, сжимает зубы и бросает ей короткое: «Пусть вернёт домой!» То ли мертвец успевает унести девчонку, то ли та прекращает верещать, но её голос стихает спустя пару мгновений. Сюэ Ян остаётся один на один со злым духом, неистово жаждущим его крови. Тело, что долгое время обходилось без тёмной энергии, сейчас пропитывается ею сполна. Так сильно, что чернеет даже рассудок. Сила вытесняет здравый разум, но вспышками слетает с лезвия клинка. Сюэ Ян пускается во все тяжкие, сжигая собственный контроль. Мёртвая туша оказывается слишком неповоротливой для того, кто едва не поглощает Иньскую печать собственной душой. С развязанными руками Чэнмэй быстро переходит от защиты к нападению. Уже на третьем ударе нога проклятого оказывается в отдалении вместе с куском плаща и частью талисманов. Тварь неуклюже переворачивается на живот и принимается ползти, скаля зубы, сквозь которые выплëскивается чёрная вязкая жидкость. Сюэ Ян позволяет себе выдохнуть, выждав короткую паузу. Рубит тянущуюся к нему руку, отпинывая её мыском сапога в сторону. А затем финальным штрихом перепачканное чёрной кровью лезвие проходится по шее, почти отделяя голову от туловища с мерзким треском позвоночника. Оставшиеся мертвецы, потерявшись в пространстве, застывают на месте. А затем разбредаются, как шуганные насекомые. Тех, кто натыкается на него Сюэ Ян так же обезглавливает и оставляет туши у своих уже звенящих от усталости ног. Какое-то время он даёт себе насладиться тишиной. Тьма отхлынивает от сердца, собирается в кончиках пальцев, постепенно покидая тело. По крайней мере, по большей части. Что-то определённо осталось внутри, что-то, что уже никогда не вывести. И о чëм, Сюэ Ян уверен, пожалел бы лишь глупец, не знающий истинной ценности тёмных сил. Он поднимает ноги, буквально вытаскивая ботинки из рыхлой, пропитанной влагой земли. Идёт, с трудом шагая по образовавшемуся болоту, пока на пути не встречается чëртов торговец. Точнее то, что от него осталось. Мерзкая падаль ударяет в нос всё тем же гнилым запахом. Не до конца отделённая голова лежит, запрокинутая назад, и широко раскрытая челюсть, пожалуй, ужаснула бы даже опытного воина. Сюэ Ян присаживается на корточки и отодвигает остатки плаща, изучая талисманы, вскоре убеждаясь в собственных предположениях. Дурак самолично прицепил к себе приманку для злого духа. То был вопрос времени, когда охотник достигнет помеченную жертву. Не проявив к этому особого интереса, Чэнмэй принимается перебирать уцелевшие талисманы, прибирая себе наиболее полезные. Что добру пропадать? Резкая боль в области живота поначалу кажется фантомной. Но пульсация быстро расходится по телу раскалённой волной. Время замедляется, пока Сюэ Ян опускает голову и недоуменно смотрит, как уродливый сгнивший клинок торчит из его тела, а его рукоять сжимает оставшаяся на плече мертвеца рука. Ему требуется время, чтобы осознать такой постыдный промах. Игнорируя боль, Чэнмэй замахивается Цзянцзаем и, сжав зубы до скрежета, рубит по предплечью одержимого. Голова покойника с мерзким булькающим хрипом сильнее выворачивается от прошедших по мёртвому телу судорог, рука дёргается, и клинок, выскользнув из пальцев и тела Сюэ Яна, падает на землю, тут же рассыпаясь, как кусок отслоившейся ржавчины. Не испытывая интереса к этому фокусу, Сюэ Ян отползает прочь. Морщится и встает на ноги, прощупывая рану. Кровит. Он стряхивает с лезвия багрово-чëрную жидкость и брезгливо обтирает его об одежду одного из тех, кто валяется рядом и хоть немного почище прочих. Живот горит изнутри, вытекшая кровь печёт и раздражает тем, что делает одежду влажной. Забавно: удар пришёлся лишь немного правее затянувшейся раны, что нанёс ему Синчэнь. Какая ирония. Он посылает духовную энергию, чтобы заглушить боль, и раздражённо пинает чьи-то останки, попавшиеся под ноги. Время возвращаться домой. Небо так и не проясняется. Выжатые тучи всё ещё скрывают солнце, а в доме так никто и не догадался зажечь хотя бы пару свечей. Приостанавливаясь на пороге, он обращает внимание на девчонку: та, явно нарочно игнорируя его, застирывает в тазу свои тряпки так сосредоточенно, что, того и гляди, дыру в простыни проделает. Что ж, живая – это главное. Зайдя внутрь, Сюэ Ян не может понять: в помещении действительно настолько темно, или от боли его глаза заволокло пеленой, приглушающей скудный дневной свет? Запрещая себе трогать рану, он оглядывается вокруг. Печь давно потухла сама по себе, нетронутая миска с овощами стоит на столе. Разочарование колет хуже чужого меча, побывавшего в его животе, когда Сюэ Ян обнаруживает казан с рисом таким же полным, каким он оставил его ранее. Он косится на запертую дверь в тихую комнату, уверенный, что даос там (только он имеет привычку запираться там в одиночестве), горько хмыкает и тянется за чистой плошкой, куда, превозмогая пульсирующую боль, которая кажется, уже распространилась по всему телу, принимается накладывать кашу. Рука дрожит, едва не роняя деревянную ложку. Взятая миска с овощами почти выскальзывает из рук, стоит Чэнмэю взять её со стола. Он упрямо накладывает завтрак для Сяо Синчэня, намереваясь соблюсти уже устоявшуюся традицию. Мыль о том, что удар о полку мог быть сильнее, чем он предполагал, тревожит и подгоняет привычным способом наполнить заклинателя силой: засунуть ему в рот хотя бы пару ложек уже остывшей каши, зажать ладонью рот и заставить проглотить. Он спотыкается, едва дойдя до порога их общей спальни. Держа в одной руке миску, второй он опирается о дверной косяк, хрипло выдыхая и чувствуя, как рот наполняется металлическим привкусом крови. Сюэ Ян упрямо пытается сглотнуть, выпрямляет голову, с негодованием обнаруживая, что стало ещё темнее. Тело, будто запутавшееся в вервии бессмертных, перестаёт ощущаться, как собственное. Ноги с трудом несут его вперёд, рука соскальзывает с ручки, стоит ему только открыть дверь. Упрямо пытаясь оставаться в рассудке, Сюэ Ян переступает порог и фокусирует размытое внимание на белой фигуре на кровати. Синчэнь не выглядит спящим, но Чэнмэю так и не удаётся опознать, чем всё это время был занят даос. Он протягивает ему миску и упрямо смотрит на это нечëткое пятно, силясь различить, где некогда были глаза Синчэня. Где его прекрасное, но вечно искажённое гримасой ненависти к нему лицо. – Ешь… – хрипит он. Но миску никто не забирает. Он видит движение, видит, как заклинатель садится на кровати, но даже не думает протянуть руки в ответ. Сюэ Ян не оставляет попытку, уже не в силах держать лицо: морщится от боли, что уже граничит с агонией. С уголка рта медленно стекает горячая жидкость. Ничего. Надо просто убедиться, что заклинатель поел, хотя бы немного… Пару ложек… – Пожалуйста… – уже в бреду произносит Сюэ Ян, окончательно перестав видеть перед собой даоса. – Поешь… Пожалуйста… Звук ударяющейся о пол плошки – последнее, что ему доводится услышать прежде, чем застелившая зрение тьма пробирается в голову, отключая оставшиеся чувства. Сяо Синчэнь вскакивает с кровати, спешно оправляя белые одеяния, на плече которых всё ещё виден красный след от пальцев Сюэ Яна. Он вслушивается, выжидает некоторое время, чтобы убедиться в догадке о произошедшем. Затем медленно наклоняется к упавшему телу. Задевает ладонью перевёрнутую миску, добирается до Сюэ Яна, сжимает пальцами его запястье, считывая пульс. Проходит достаточное количество времени прежде, чем он отстраняется. Сидит перед своим потерявшим сознание пленителем и теряется, будто канарейка, клетку которой забыли запереть. Осознание произошедшего подобно глотку свежего воздуха по выходе из затхлой камеры. Оно кружит голову и спутывает мысли. Даос спешно поднимается на ноги и призраком выскальзывает из тихой комнаты. – А-Цин! – зовет он, не страшась повышать голос. Контролировать Сун Ланя ныне некому. Он выбегает во двор, оглядываясь на малейший звук со стороны девушки, что застывает с непониманием, так и сжимая в руке плохо выжатую простынь. – А-Цин! – повторяет он и, получив отклик, бросается к ней. – Помоги мне найти Шуанхуа!