4.
23 мая 2023 г., 11:22
Тьма. Такая игра: Арсений — ответственный за отсутствие света. Плотные белые хлопья летят сбоку. Ветру особенное удовольствие доставляет пробираться к разгоряченным шеям и бешено колотящимся сердцам. Кажется, будь воля Антона, он бы забрался в пуховик с ногами.
Границы между проезжей частью и тротуаром не видны. Снегоуборочные машины, подняв почему-то все ковши и щетки вверх, определению не способствуют: едут по непонятной траектории. Для погоды не существует понятия «нормированный рабочий день». Город не выкарабкается.
Глупо надеяться, что и Арсений тоже.
Со снегом, без снега — ловушка для пешеходов одна. Антон валится на бок. Пытается удержать равновесие на льду, взмахнув руками, но только попадает спутнику по носу. От неожиданности парализует на мгновение, поэтому до конца чужого падения Арсений занимает позицию безмолвного наблюдателя.
— Антон! — ухватиться за рукав, предоставляя опору, тянуть на себя и вверх.
Это не обсуждается. Нужно вставать. Антон перекатывается на спину. Если бы не пуховик, бедро украсил бы огромный синяк.
— Ты ушибся?
Парень лежит, разглядывая замерзшее в дымке дыхания небо. Арсений сейчас будет топать ногами, как Лиза, когда отец отказывает в покупке очередной безделушки. Так нельзя. Не сейчас.
— Я заебался.
Наглые хлопья, опускаясь на щеки Антона, тают. В ресницах путаются: цепляются друг за друга, пытаясь закрыть наполненные неведомой эмоцией глаза. Снегоуборочные машины — далеко, прощаются оранжевой «мигалкой». Окружающий мир расслаблен. Наполнение пустотой. Арсений с каким-то облегчением ложится в снег, подныривает под рукав пуховика. Приобнимая, Антон говорит:
— Теперь все знают, что я высланный, — и отплевывается от холодных хлопьев.
— Коллеги моего отца — не «все», — как можно мягче заверяет Арсений.
Антон вздыхает. Намереваясь втянуть через ноздри и полуоткрытые губы сугроб, не меньше. Глубокое небо. Ветер утихает. Игра редко интересна в одиночестве. Арсений не выдерживает прямой снежной атаки и снова поворачивает голову набок, к Антону.
— Мог бы согласовать со мной, — кашель, шелест ладони, проходящейся по заживающим губам, — вот такое.
— Это ради нас, — Арсений сдается снегопаду. Глаза закрыты. Густая белая пелена формирует над двоими сугроб. — Ты простишь меня?
Антон ждет с пару выдохов. Челка Арсения, намокшая от снега, прилипает ко лбу.
— Я не могу сделать тебя счастливым, — Антон не кричит, но слова выскакивают проигранной борьбой с самообладанием.
Есть слова, которые выдавливаются эмоциями. Иногда будет правильным не давать им выхода. Тем более, Антон держится гораздо дольше Арсения. Прежде чем «мы» погружается в неопределенность.
Арсений встает.
***
Популярность «t.A.T.u.» приходится на ранний пубертат и занудство. Арсений не становится исключением в прослушивании данного музыкального коллектива. Телефонный разговор, открывающий трек «Я твоя не первая», объявляется при одноклассниках «бессмысленной слезодавилкой». — Я на месте. Выходи давай. Почему-то от будничной реплики выть хочется. Антон говорит одно и то же, но ничего не в порядке. Арсений не переодевается. Наверное, ждет звонка. Отсиживаться в комнате — идея так себе. Страх перед отцом сильнее биологических потребностей. Ночь, однако, спасает слабый мочевой пузырь и пересохшее горло. Давить на синяки. Отцу ведь ничего не стоит их обновить, вместо мразей у подъезда. Арсений, судорожно натягивающий куртку в коридоре, видит, как кухонный прямоугольник света перекрывается тенью. Движения замедлены. — Куда? — Мусор выносить, — обернувшись, Арсений выдерживает взгляд отца. Родитель выглядит собственной заброшенной версией: подбородок, поросший щетиной, след от телефона на щеке, мятая рубашка. Обоим событие в «Романовском» дается непросто. — Без мусора? — уточняет отец. — Без мусора. Хлопок двери. Чтобы не упасть, Арсений хватается за перила. Щелкает механизм замка, с небольшой задержкой — ровно на мгновение, когда проверяются карманы. Ключи на месте. От входящего вызова плохим предчувствием сводит живот. Мрази, они могут вернуться. — Привет, — у неизвестного номера оказывается вполне знакомый голос. — Туктут? — Мы очень тебе благодарны. За танец. За все. Ты не понимаешь, но для нас всех это много значит. — Об этом написали в новостях? — Арсений выдает первое предположение из головы. Он спускается до конца лестницы и в растерянности топчется у двери подъезда. Смех Туктута сопровождается едва слышным стуком. Далеко, фоном, будто в общих воспоминаниях, играет Шуберт. — У меня парень в «Романовском» работает. Он снял видео, и мы никому его пересылать не будем. — Спасибо. Металлическая дверь с белыми холодными блестками. Арсений завершает вызов. Чудные отпечатки на снегу. Следы. Подставить бы язык белым хлопьям, как в детстве. Но стоит закинуть голову — небо обрушивается эмоциями, которые Арсений пихает поглубже. Готовы брызнуть фонтанчиком слезы. Антон перекладывает из руки в руку свернутую бумагу, свободную кисть тут же засовывая в карман. Кажется, облака скрывают огромные стрелки и иногда проходящая секунда темнеет плотным, как опухоль, комком. — Привет. Антон, обессиленный, утыкается носом куда-то в висок, вздыхает. — Я боюсь. — Знаю, — шепчет Арсений. Речь не обо всех высланных. Даже не о том, чтобы разделять людей на достойных и недостойных. Антон на миг замирает, а потом резко отстраняется. Улыбка не решается ступить на губы: неуместно, с одной стороны, но это может помочь. — Вот… — разгибая застывшие пальцы, Антон едва не роняет свернутую бумагу. — Читай. В университете вырабатывается полезный навык: читать по диагонали, выискивая ключевые слова. Арсений находит «депортация». Внутри холодеет. Бежать, чтобы остановиться. — Я на ярмарке в следующем году точно буду, — трением большой доброй руки, надо думать, Антон пытается согреть. Двое стоят в овале фонарного света, вспыхивающего миллионами искр. Чертова вечеринка, а не снегопад. — Это конец? — движение губ. И глаза; странное ощущение — окунуться в цвет, холодный и слегка колючий. Антон сжимает ладонь Арсения, но вовремя приходит в себя, чтобы не раздавить ее. Правда не бывает удобной. Ячейки — не греческий курорт, чтобы туда «приглашать». Никто не озвучивает больше. Они обнимаются, как-то неуклюже и коротко. Ответа на последний вопрос Антон не дает — не перечеркивает «а если…» Шаги по лестнице. Арсений сжимает кулаки. Ногти врезаются в кожу, соблазняя на новое усилие — больнее. Объявления по стенам приклеены крепко, и кто-то, видимо, отскабливает их ключом, вместе с краской. Арсений отпущен ожиданием; завтра вечером Антона проглотит серая труба.***
На хлопок входной двери выходит Лиза, махнув рукой, исчезает в комнате. Арсений презирает ту часть себя, которая предлагает припасть к отцовской метафорической жилетке и выплакаться. Их с Антоном решение. Есть возможность подкорректировать будущее — совершенно незаманчивая. Билет в один конец. Арсений, раздевшись до трусов, забирает на диван одеяло с кровати. Только макушка и пальцы ног наружу торчат. Надо разложить все по полочкам. Голова на такое предложение отзывается болью. Тэтш'ви спрятано на дне шкафа сразу после возвращения домой. Запястья и шея до сих пор пахнут музыкой Туктута Наамрвишта. Если посчитать, что держит здесь. Не работа — правда, Дима расстроится, лишившись тайного поставщика одежды. Семью Арсений заносит в мысленный список карандашом. Без отца. Лиза будет совсем одна, доступная для любого внушения. Старшему брату, как главному рыцарю, полагается ее спасти. И переложить программу развлечений на Антона не получится. Арсению повезет, и следующее столкновение, особенно при таком гололеде, не заставит себя долго ждать, и появится Нечто, никем не осуждаемое. В третий раз попасться на высланного или высланную будет уже не смешно, а страшно. Противные мысли, но Арсений хватается за них. Потому что не может представить, как будет без Антона, с одними звонками, которые провайдеры пускают по отдельной поминутной системе оплаты. Да, сейчас принято встречаться, оставаясь «целыми». Но чтобы нуждаться до одури и больше, чем простом присутствии человека в жизни, — нет. Арсению не дается выбора: против себя. Отогнать сон. Важная ночь, пусть неясно, что случится в конце. Арсений это пропустить не намерен. Громким урчанием поддерживает живот. Высланным предрекают новые ограничения. На массовое истребление не замахиваются, видимо, из-за огрызков гуманности. Если Арсений будет готов пройти это вместе с Антоном. Стоять перед телевизионными камерами и просить о помощи. Это не унизительно, когда речь идет о дорогих сердцу и теплому разуму людях. Арсений познакомится с бабушкой Антона. А потом они отправятся к морю на старой и глохнущей каждые пятьдесят километров машине: поставка деталей на территорию ячеек запрещена. Они прижмутся друг к другу лбами, и пара почтенного возраста, совершающая прогулку по берегу, будет улыбаться и смахивать невидимые слезинки. Отец подумает, что Арсения нужно спасать. «Предатель» — вершина айсберга, одна из стадий. Арсений включает экран блокировки. Скорость мыслей, так расхваленная исследователями мозга, ставится под сомнение. Перед пробуждением родителей посетить ванную. Сегодня Арсению на работу. Дима приедет, если не разочаруется окончательно. Он прав. Арсений предпочитает отсиживаться с завидным для высланных набором возможностей. В паспорте — ничего лишнего. Становится страшно что-то менять, делать шаг на ощупь, чтобы под ногами сплетались клубками и жалили «не». Последовать за Антоном никогда не назовется ошибкой, хотя так на это Арсений и смотрит. Сон. Несколько минут, если верить цифрам на экране блокировки. Арсений встает с дивана, покачиваясь. Дыхание сбивается, а вокруг глаз будто намазали «Звездочкой». Холодная вода с горем пополам убеждает в наступлении новых суток. Ночью все же происходит важное событие. Арсений не знает, как относиться к собственному выбору. Дать внутреннему конфликту перерыв.***
Дима переводит взгляд с лица Арсения на холщовую сумку и обратно. В магнитоле доигрывает «Кукла колдуна»; Савина, колотя ботинками по детскому креслу, подпевает. — Ты хочешь сказать, я должен помочь? — Не хочу. Искренне надеюсь, — Арсений опускает голову. Он, в принципе, с работы отпрашивается, и если взять хороший темп, до полусгнившей остановки удастся дойти вовремя. К отправлению серой трубы. Глубину морей можно измерять димиными вздохами. К дочери обращен вопрос, сказанный самым серьезным тоном из имеющихся в распоряжении врача с хроническим недосыпом: — Ну что, Савина, повезем Арсения? Девочка ответственно подходит к ответу. Склонив голову, хмурится. Время вырывается клубами пара. Солнце истощено сегодняшним днем; скатывается вниз. — Зачем повезем? — Кстати, хороший вопрос, — Дима, повернувшись к Арсению, даже стекло опускает ниже. Его выдают поджатые губы. Только переживает не за замерзающего у автомобиля, а за Антона. — Мы тебя внимательно слушаем. Как тогда, со спящим парнем на коленях. Арсений пытается сглотнуть, словно немота — ком в горле. — Мы… — Все ясно, — засопев, Дима берется за ключ зажигания. Утром отец долго смотрит на холщовую сумку, набитую вещами. Встает раньше всех, но не прощается, нет. Словам суждено резать безнадежную тишину: «Антон не стоит борьбы». Арсению же хочется быть уверенным, что он в случае чего будет единственным, кто за Антона сражается. Держать до последнего. Даже если это разрушит его жизнь. — Дополнительная метка в паспорте — это не так страшно, — Арсений небрежно дергает плечом, топчется промокшими кроссовками по снегу. Савина, толкнувшись ладонями от передних сидений, перегибается через подлокотник детского кресла и открывает заднюю дверцу. Кивок Димы — исполненное скепсиса приглашение.
