Кривые безразличия никогда не пересекаются

[создана беседа «Зимние каникулы»]

Похвастаться гениальным решением создать беседу о зимних каникулах в середине осени мог только один человек. Ши Цинсюань. Он же главный создатель буйных действ в любое время года, он же организатор спонтанных чатов со случайными участниками в списке. Он же тот, кто не просто за любой движ, а каждый раз является зачинщиком потребств и непотребств. Му Цин не мог сказать, что хотя бы одно из уведомлений, адресантом которых являлся Ши Цинсюань, могло порадовать его. И это не оказалось поразительным исключением в полном списке из недовольств. Пришлось закатить глаза, но все же открыть конференцию и изучить причины подобного увеселения средь бела выходного дня. Старина Ветер ~ Дети мои! Освобождайте свои каникулы заранее и готовьте свои шмотки, ведь я предлагаю вам чилльнуться у моего брата за городом! ~ Старина Ветер ~ Отказы не принимаются. му цин. я отказываюсь. Ши Уду был человеком удивительным. Являясь преподавателем, он всегда хорошо умел находить общий язык со студентами. От них с братом веяло атмосферой, притягивающей к себе людей, но совершенно разной до каждой броской или нет мелочи. Ши Цинсюань легкий как ветер — легкий на подъем, легкий и немного ветреный по характеру, легкий в плане простоты его разговоров и такого же легкого понимания общего настроя диалогов. Ши Уду был человеком с тяжелой аурой, немного таинственной и ощутимо величавой даже не из-за его должности в университете. Но у Му Цина давно выработался иммунитет к любого рода располагающим к себе людям. Даже от Се Ляня он умел защитить свою душу, не идти на поводу у Ши Цинсюаня было не так тяжело по сравнению с возведением брони на эмоции против эмпатичного человека. Может быть, сложись обстоятельства чуть иначе, ответом бы не стало такое категоричное «нет». Однако… Как всегда в беседе находилось достаточно большое «но», жирной кляксой перекрывающее все возможности согласиться на какое-то общее увеселение, которых и так было по пальцам пересчитать из-за сессионных потопов. Хорошее настроение исчезло со света быстрее, чем успело на нем пробыть. цзюйян я тож му цин. я ведь не иду. это не должно тебя порадовать? Му Цин всегда четко обозначал для себя и для других: им не о чем говорить с Фэн Синем, но порой отрава лилась из него первым. Ему тяжело было понять других, но в такие моменты тяжестью на сердце становилось понять самого себя и необдуманные действия. Отрава лилась сама, будто ожидая момента, когда она не будет перемешиваться с таким же ядом, но чужим, а встретится с противоядием. цзюйян мое присутствие где-либо не зависит от того будешь ты там или нет му цин. разве? мне казалось, что всегда было наоборот. цзюйян я просто вероятно буду занят и все цзюйян расслабься му цин. рад за тебя. я тоже. цзюйян а ты чем занят будешь? Му Цин знал, как дышать, когда в диалоге нервный яд — прикрывать рот и отравлять своим. Но, встречаясь с долгожданным транквилизатором, совершенно терялся. Конфликта неожиданно нет, а легкие неожиданно наполнены кислородом без страха задохнуться — и это пугает больше возможности удушья. Фэн Синь набирал сообщения дольше положенного. Он будто печатал, стирал и вводил новый вариант. Му Цин пришел к выводу, что подобный метод подавления агрессии когда-то стоит попробовать и ему самому. цзюйян у тебя все хорошо? Му Цин испытал резкое отторжение происходящего просто потому, что в словах Фэн Синя не было ни капли агрессии. Они звучали спокойно, как с другими людьми, с которыми он смеялся и веселился. Они звучали спокойно, словно между ними не была стена из восьми лет недопониманий. Будто они не находились в беседе на десять человек, а в личных сообщениях, где никто не мог увидеть их диалога и Фэн Синь действительно искренне просто так поинтересовался самочувствием, пытаясь поддержать самый обыкновенный разговор как с любым своим одногруппником или товарищем по секции лука.

[му цин. покинул (а) беседу]

Резкое сообщение заботы впервые за такое количество времени звучало больнее, чем извинения. В последнюю перед выходом минуту Фэн Синь что-то печатал, но читать его логические цепочки, лишенные на самом деле этой логики, желания Му Цин не испытывал. Фэн Синь не относился к категории друзей, чтобы получить шанс на открытие души или надежду на то, что его выслушают. Он не относился к категории друзей, при этом их тяжело было назвать просто знакомыми. Незнакомцами даже с натяжкой наименовать было бы невозможно, а другие варианты сортировки не приходили в голову. Они не были друг другу близкими людьми, но Му Цин знал, что у Фэн Синя в школьные времена тренировки с луком начинались в два часа дня, из-за чего он сбегал с последнего урока и получал бы от преподавателей, если бы кто-то не находил оправдания и веские причины подобных побегов. Они не были друг другу близкими людьми, но Му Цин помнил, что Фэн Синь пьет кофе только без сахара, поэтому всегда оставлял на кухне перед его приходом кружку с горьким напитком без добавок и излишеств. Его забота кошачья. Припиши заслуги другому человеку — промолчит, узнаешь о его действиях — молчи уже ты. Так и происходило. Вместо лишних разговоров Му Цин всегда выбирал промолчать, даже сейчас. Даже когда ему, на самом деле, было много чего сказать. А еще было по-зимнему холодно, хотя до зимы оставалось несколько месяцев.

***

«Осуждение». Лет так восемь назад зима выдалась холодная. Му Цин кутался в старую одежду матери и давился одним хлебом, но всегда знал, что брать чужое плохо. Другие знали лучше. Они знали, что у Му Цина денег не больше, чем у нищего на улице, не забывая выставить в дурном свете вопиющую бедность. Детишкам с золотой ложкой во рту золото в сердце казалось не таким дорогим, как в кошельке. И украденные у их одноклассника серьги мгновенно стали самым обсуждаемым предметом целой недели. Связать два факта не так тяжело, притянуть одно к другому и выдать за самую очевидную истину — как два пальца об асфальт. Сосульки зимой не всегда прозрачные, не всегда инеевыми узорами покрываются окна, но глаза у Му Цина стеклянные, словно невидимее свисающей с крыш замершей воды. Он не спорил, не соглашался, выслушивал чужие обвинения и узнавал о себе больше, чем знал до этого. Он проходил мимо, а люди шептались громче, словно не замечая его присутствия. Уверенные в своей правоте люди правоту видели в первом попавшемся слухе. — Это точно был он! Он ведь даже не отрицал свою вину, — и этот мальчик был точно такой же, как все остальные. Серая масса, выдергивающая подходящего кандидата случайно, чтобы отпустить все грехи на нем. — Фэн Синь, но мы ведь не знаем, что произошло. Если бы тебя все обвиняли, ты бы пытался оправдаться? — второй качнул головой. — Я бы думал, что мне никто не поверит. Но в выделении из серой массы не было ничего необычного. Люди, идущие против мнения большинства, чаще всего преследовали цель взять на себя роль спасителя. Му Цин тогда точно решил — он не нуждается ни в спасении, ни в понимании. У него есть он сам, и для этого опора на кого-то другого совсем не является обязательной частью. Ведь кто-то другой может резко слиться с осуждающей серой массой. Сам Му Цин позволить себе такого никогда не мог. «Прощение». Слово, давно добавленное в словарь Му Цина, редко ему действительно пригождалось. Он не нуждался в том, чтобы прощать, потому что практически не испытывал ни к кому, даже к себе, чувства настоящей обиды. Когда было объявлено о том, что похитителем сережек является не он, осуждение закончилось. Косые взгляды нашли другого адресата, а прикованные к нему смешки из-за компании добродушного Се Ляня оказались пресечены на корню. — Ну я же не знал, что он правда не виноват! — Фэн Синь чесал голову, смотря куда-то в стену. — Тогда просто извинись перед ним, — миролюбиво говорил Се Лянь. — Нет, я не могу!.. Он ведь такой противный и вечно лезет со мной драться первым… Дальше Му Цин не слушал. Он повернулся и пошел к кабинету. Серая масса остается серой массой, теряясь в своих обесцвеченных тонах. Пройдет череда слухов или нет, люди будут шушукаться с друзьями, с товарищами обсуждать старые сплетни, вскрывая гнилую натуру не столько чужую, сколько свою. — …Но я бы хотел с ним подружиться. Только теперь не получится, да? Разве нужны ему мои извинения сейчас? Фэн Синю тогда казалось, что извиняться совсем поздно. Му Цину думалось до сих пор: что было бы, извинись тот в детстве? Ему ведь тоже хотелось просто подружиться. Их недопонимания заливали бокал полностью. Масса слов, которую они не смогли друг другу сказать, переполняла сосуд точно так же, как и масса слов, которую они говорили сгоряча. «Понимание». Понимания Му Цин не получал никогда. Его характер оказывался либо слишком неприятным, либо просто слишком в любой другой категории, о которой он даже не всегда знал. Му Цин, признаться честно, и сам себя не всегда понимал. Пока с Фэн Синем по коридорам носились другие дети, он был примером для подражания. Образцом правильности, который смеялся со всеми и со всеми мог найти общий язык. Когда к Фэн Синю подходил Му Цин, тот кривил лицо так, словно видел человека, лично истребившего весь его род. Точнее, он краснел, словно от огромной злости, отворачивал лицо и напряженно спрашивал, что от него нужно. С таким отношением Му Цин стойко решал, что ничего. Ему ничего не нужно.

***

О последнем диалоге в кафе Му Цин размышлял долго, долго прокручивал в голове ситуацию со своим резким выходом и резко оказанным Фэн Синю вниманием. Процесс создания платья происходил на профессиональном автопилоте, сообщения Наньяна игнорировались с еще большим профессионализмом. Ставя в их с Фэн Синем диалоге последнюю точку, Му Цин был уверен — им не о чем говорить. Они совершенно чужие друг другу, встречи обусловлены обстоятельствами, а диалоги излишни. Но они делили счет ровно пятьдесят на пятьдесят, поочередно вставляя друг другу в сердце то исподтишка кинжал, то уже окровавленную после предыдущих слов стрелу. Точка была жирная и черная, клякса в виде постоянного «но» на жизни отпечатывалась не так сильно, как она. Точку они ставили ежедневно, следующими сутками начиная новое предложение дискуссии. Му Цину казалось, что предыдущий диалог — он последний. Что тот диалог — завершение не очередной фразы их истории, а самой истории. На самом деле, думать о Фэн Сине совсем не хотелось. Шкатулка чувств была открыта Наньяном, а нежелательные эмоции стали сбегать из нее, путаясь и мешаясь, застревая в лабиринте из дозволенного и нет. Долго подавляемое из-за небольшого периода нежности вылилось в реку, течение ее буйное, против плыть — себе дороже. Му Цин предпочел бы в этом окончательно утонуть, чем разбираться с последствиями. Зачем он продолжал трогать Фэн Синя после того, как он поставил перед фактом, что их ничего не связывает и диалоги уже бесполезны? Этот вопрос был риторическим. Не в философском и литературном понятии, Му Цин просто не знал на него ответа, а раз не знал он, то вряд ли ответ был известен кому-то еще. Его действия всегда отличались логичностью, но вопиющая иррациональность в последнее время выводила из себя. Му Цину нужно было отвлечься. Для него отвлечься — избегать реальность до тех пор, пока это будет возможно. Он заходил в игру, не открывал телефон и не читал сообщения, которые приходили ему в течение нескольких дней. Разрабатывал дальше платье, приходил на пары, стараясь минимально пересекаться со всеми знакомыми людьми. Из-за разных факультетов это не составляло труда. Если Му Цин не хотел с кем-то пересекаться, то добивался этого в любом случае, по-кошачьи избегая ненужную опасность, выводящую из зоны комфорта. А еще он подал заявление на увольнение, попрощался со всеми в рабочем чате и завтра должен был забежать в кафе в последний раз: разобраться с документами. — Ты пришел в кафе через минуту после того, как закончилась моя последняя смена тут. Поздравляю, — безрадостно продиктовал новость Му Цин сидящему за столиком. И сел рядом. Избегать диалога у него все равно бы не вышло, раз за ним пришли сюда. — Тогда ты сможешь выпить кофе со мной? — улыбнулся Се Лянь. Его улыбка всегда была легкой и воздушной, располагающей к себе даже последнего ворчуна. Му Цину повезло, он был не последним. — Откажусь, — покачал головой Му Цин. — Мне для приличия сразу сказать, что я все равно никуда не поеду зимой? Не трать силы. — Ох, Му Цин. Поверь, я знаю, что если ты не захочешь, то я не смогу тебя заставить. — Тогда что тебе нужно? — Простой разговор с другом, — к ним подошла официантка. Се Лянь задумчиво поводил пальцем по меню и выбрал что-то случайное, еще раз улыбнувшись, но уже работнице. — Ради простого диалога друга не ищут по всему Пекину. — Но я же искал, — пожал плечами Се Лянь. И с ним нельзя было не согласиться. У него была легкая и воздушная не только улыбка. Таким был и сам Се Лянь, внушающий спокойствие одним своим тоном. У Му Цина были явно неправильные повадки, ведь, получая это спокойствие, ему становилось антонимично неуютно. — Мы с Сань Ланом начали встречаться, — и даже это было произнесено не как объявление другу об отношениях, а как незначительная новость. Вроде «сегодня обещают дождь» или «вечером я зайду в магазин, вернусь поздно». — Ого, — Му Цин отвел взгляд к окну. — Поздравлять не буду. Аккуратнее с этим… Сань Ланом. Он выглядит как не очень надежный человек. — Люди могут быть не такими плохими, как кажутся с первого взгляда. Вдруг они окажутся заботливыми, если дать им шанс? — А если они плохие и со второго, и с третьего? — Нужно попробовать посмотреть под другим углом. — Зачем смотреть под другим углом на плохого человека? — Если ты действительно думаешь, что он такой плохой, то, конечно, тебе совсем не нужно этого делать. Только важно понять, правда ли ты так думаешь. Официантка неловко прервала их диалог, подойдя к столику. Му Цин тяжело вздохнул. — Я не собираюсь больше говорить с тобой о Фэн Сине. За годы общения Му Цину становилось понятно, когда Се Лянь говорит загадками, намекающими на ответ, но не дающими решения с первого взгляда. И с годами общения неприязнь к этому росла. Он не нуждался в помощи, не нуждался в советах и не нуждался в сочувствии, которое так яро пытались проявить. — Правда? Но мы ведь болтали о Сань Лане, а не о Фэн Сине, — Се Лянь опять улыбнулся, забирая у официантки кружку своего заслуженного кофе. Горького, без сахара. — А если ты не хочешь говорить о нем со мной, то можешь попробовать поделиться с кем-то еще. И даже это с его слов казалось таким легким. Словно так просто — подойти и поговорить. Словно так просто распахнуть душу шансу пятьдесят на пятьдесят: разорвут или сохранят. Но Му Цин знал, что самому Се Ляню на самом деле делать это тоже давалось с огромным усилием. Что с легкостью слетающие фразы пропитаны горьким уксусом опыта, который дался сотнями ножевых в сердце. Они поговорили еще немного и разошлись. Как никак, но вечерами начинало холодать и темнеть.

***

«Холод». Понятие холода и темноты относилось не обязательно к промерзшим осенним и зимним вечерам, когда в чернилах ночи только немного мешался закат. Его легкие сжимались, будто в удушье, но не из-за гари внутреннего пожара, а от собственного бессилия. Пожар затихал, оставался беспросветный мрак, не освещаемый даже щепками догорающего заката счастливого дня. Счастливый день был омрачен больничной койкой, лежащей на ней матерью и полной беспомощностью. Так текли не одни сутки. Вторые, третьи. Так разливались бессонные недели. — Ты совсем дома не бываешь, нашел себе кого-то и теперь гоняешь на свиданки? Хоть бы познакомил, — Фэн Синь говорил лениво. Он не поднимался с дивана и щелкал по пульту, что-то перелистывая. Никогда совместная жизнь с Фэн Синем и Се Лянем не казалась таким адом, как сейчас. Шаги Му Цина отличались бесшумностью, как у крадущегося убийцы. Поняв, что незамеченным остаться не удалось, он все равно не бросил даже взгляд на сожителя и направился в свою комнату. Руки проскользили к шкафчику, что-то пытаясь там нащупать. — Моя голова забита не только девками, мужиками, свиданками и сексом, — ровным тоном ответил он, наклоняясь, чтобы перейти к следующей полке. — Чего не могу сказать о тебе. Пришлось встать на колени, чтобы дрожащими руками опуститься еще ниже в поисках нужного предмета. Сосредоточенность на деле сыграла злую шутку, ведь Му Цин не сразу заметил, как Фэн Синь оказался за его спиной. — Зато обо мне хотя бы кто-то из этих девок и мужиков волнуется, — заявил Фэн Синь, не продолжая фразу. Контекст непроизнесенных предложений был незамысловат. «Чего не могу сказать о тебе». Но Му Цину было не до сборки мозаики разбитого сердца. Он прощупал карманы одежды в своих полках и извлек пачку накопленных денег. Его руки продолжали неощутимо подрагивать, а тревожность занимала мыслей больше положенного. Холод пронизывал пальцы даже самым жарким летним днем, а палящее солнце не могло согреть глыбу нагрянувших событий. — Ты что, грабанул кого-то? Му Цин, блять? Нет, серьезно, ты ведь не как-то незаконно достал столько баблища? У тебя столько за всю жизнь на руках не было. Му Цину было совсем не до издевок со стороны человека, смотрящего на него свысока. Сейчас он был готов стерпеть даже самое отвратительное унижение. — Тебе ведь было похуй на меня. Продолжай в том же духе, — коротко ответил он и вышел из квартиры также тихо, как зашел обратно. «Страх». Му Цину было действительно страшно. Действительно страшно, когда в руках теплится чья-то жизнь, а эти руки ходят ходуном от мыслей об ответственности. И страшно, когда оплата лечения в несколько раз больше, чем может себе позволить среднестатистический житель Пекина со среднестатистической прибылью, что уж говорить о нем, едва сводящем концы с концами. Действительно страшно, когда на плечи ложится вся непрошенная тяжесть ломающихся небес. Му Цин совсем не Атлант, чтобы удерживать ее в одиночку. Да и заинтересован в спасении совсем не неба. Он не появляется дома день, не появляется второй, а потом начинает считать только сутки, в которые оказывается на пороге, чтобы взять какие-то вещи и документы. Ему Фэн Синь заявляет о высокомерии, а Му Цин молчит: щурится, прикусывает губы, игнорируя. Две работы, учеба, две работы, иногда сон и порой совсем немного — еда. Приятное дополнение, подпитка для организма, чтобы он продолжал функционировать. Раньше спасала подработка в компании родителей Се Ляня, но после банкротства пришлось искать альтернативу. — Что? Ты хочешь свалить от нас? Бросить Се Ляня? Му Цин, какой же ты, твою мать, эгоист! Он ведь столько для тебя сделал, — глаза Фэн Синя пылали гневом, а ливень его слов подпитывается тучами напряжения. — Ты хоть знаешь, как тяжело, когда вся жизнь идет по пизде и ты остаешься один? Это же… не по-человечески, блять! О, да. Му Цин знал, как тяжело бывает в такие моменты. Когда дрожит не только небо, но уже и земля под ногами, а поглощающая дыра из ядра планеты кажется не такой страшной, как реальность. Когда падение туда можно предотвратить, протяни кто-то руку, но рядом совсем никого. — Хочу, — тихо ответил он. И как всегда не спорил ни с чем. «Одиночество». Му Цин не знал, где были люди, которые говорили об одиночестве, когда он стоял напротив могилы матери. Ему было так холодно, а впереди некогда яркое солнце казалось темным и блеклым, хотя время даже не шло к вечеру. Тогда он пообещал себе: что бы с ним ни произошло, он сможет справиться с этим сам.

***

В квартире было темно, свет включать желания не возникало. Му Цин лежал на кровати и смотрел в потолок, размышляя насчет завтрашнего дня. Мысли заняты не дальнейшими лекциями, а пропущенными днями в игре. Сколько же всего придется наверстывать с нуля, а ведь он просто не заходил несколько суток. Из логической цепочки игра-Небожители-гильдия вытекало очевидное имя, крутящееся на языке. Наньян. Его сообщения не получали ответа больше нескольких дней, в прошлый раз он выражал кошмарное беспокойство по поводу этого и повторение ситуации было действительно… чертовым эгоизмом. Испытывая небольшую долю вины, Му Цин все же разблокировал телефон. Сообщения были сегодняшние, вчерашние… позавчерашние. И все, ожидаемо, только от одного человека. наньян я вернулся с тренировки устал жутко а ты там как наньян аууу спишь что ли наньян слушай я переживать начинаю наньян если ты не умер то я убью тебя сам когда изволишь мне написать мы всего пару дней не общались а я соскучился наньян все хорошо? Забота от Наньяна ощущалась совершенно иначе. Се Лянь проявлял ее по доброте душевной все годы их знакомства. Фэн Синь сделал это впервые в жизни, и его слова свалились как поток холодной воды на нагревшуюся летом голову — больно и неприятно. В искренности Наньяна Му Цин отчего-то не сомневался, а его волнение все еще заставляло ощущать собственную нужность, несмотря на проявленный эгоизм в виде долгого отсутствия. Он продолжал лежать, вглядываясь в темноту потолка и ощущая, что если он прямо сейчас не выплеснет накопившуюся в нем бурю эмоций — она разорвет изнутри. Му Цин действительно не умел обращаться с чувствами, он совсем не знал, как их укротить, а побег от мира и самого себя не привел к другому результату. Му Цину хотелось с кем-то поделиться. О том, как бывает плохо, когда мир рушится, а ты остаешься один. О том, как бывало ему плохо раньше и что он скрывал ото всех, сейчас со стороны представляя собой картинку шикарной жизни, к которой стремятся многие. сюаньчжэнь. извини, что я не отвечал. сюаньчжэнь. мне плохо. Му Цин вздохнул. Ему было тяжелее сознаться в своих чувствах, чем пережить их самостоятельно. Если бы у него спросили, что именно болит: сердце, душа или какая-то часть тела, то ответ едва бы нашелся для точного вердикта, теряясь в собственных показаниях. Для установления диагноза требовалась причинно-следственная связь, назвать которую было отдельной степенью тяжести. наньян я тут боже, что случилось? сюаньчжэнь. ничего. наньян а если серьезно? Му Цин вздохнул. сюаньчжэнь. в том и дело, что ничего. со мной так долго не происходило ничего хорошего, что я теперь не знаю, что делать. наньян если проблема только в этом, то я готов компенсировать все отсутствие хорошего в твоей жизни собой Это звучало как очередная шутка из уст Наньяна, но, если всмотреться в строки, было видно, с какой искренностью он говорит такие глупые слова. Другими их Му Цин назвать не мог, но от них все равно становилось приятно. Он никогда не умел делиться наболевшим и ему было неведомо, когда жаловаться уместно, а когда нет. От непонимания становилось тошно. Му Цин не хотел говорить лишнего, но ком не в горле, а в душе, мешал не дышать, а жить. И сейчас человеку, чьего лица он даже не видел, вполне возможным казалось доверить эту жизнь. Се Лянь все же действительно умел трогать струны сердца, не касаясь самого сердца ладонью. Он не доходил до недозволенного и знал, где грань, но смягчал категоричный пыл и распалял желание быть принятым. Понятым. Самым обычным человеком. Самым простым, не идеальным образом отличника, делающего идеальный кофе, сдающего идеальные работы с первого раза и не совершающего ошибок. Такого как и все, который умеет поступать неправильно и ощущать боль, который имеет право жаловаться. сюаньчжэнь. с младшей школы у меня не было человека, из-за которого я мог бы улыбнуться, но теперь у меня есть ты. сюаньчжэнь. человек, с которым я с детства хотел подружиться, неожиданно изменил ко мне отношение, и резко стал заботливым. сюаньчжэнь. я больше не нуждаюсь в деньгах, как раньше, и теперь зарабатываю достаточно, чтобы купить все, что я захочу. сюаньчжэнь. я получил все, что я хотел, но почему я не могу ощутить себя счастливым? Слова полились из него сами собой, как будто кто-то включил воду и не смог понять, как повернуть кран обратно. Наньян молчал несколько минут. Му Цин и сам не знал, что можно сказать самому себе на месте другого человека. Чувства всегда ставили его в тупик, чьи бы ни были. Срываясь с цепи, они сносили его с ног, но, когда принадлежали кому-то еще, оставляли возможность увернуться или отойти в сторону. Сейчас такой возможности не имелось. И Му Цин ощущал себя бессильным. Сколько он себя помнил, его жизнь состояла из плана, от которого он не мог отходить. Это был план по достижению счастливого существования. Сначала нужно было заработать денег, чтобы больше не попадать в финансовые неурядицы. Устроиться на хорошую работу, заняться любимым делом, найти себя и потом, может быть, наткнуться на человека, с которым можно будет ощущать себя собой, а не штампованным роботом с железных фабричных станков. Размышляя, Му Цин пришел к выводу, что ему давно не были нужны извинения Фэн Синя. Может быть, тогда, в далеком и обиженном детстве, его юную душу нужно было пригреть теплом понимания. Но слова в его понимании всегда были не такими ценными, как действия, и куда больше Му Цин нуждался в этих действиях. В таком же отношении, как к остальным. Да и в словах Фэн Синя не было ничего. Ничего такого. Простое «извини», простое «все хорошо?», которые Му Цин давно перестал ждать. Перестал ждать, а потому, едва почувствовав, что от его плана отклоняются без его согласия, Му Цин не знал что ему делать дальше. Перестал ждать, а потому не был готов к едва-едва проявленному интересу. Все то, что он подавлял, тот пепел надежды, которую он лично сжег и убедился в том, что той не осталось, накрыло его с головой, перекрывая доступ к кислороду. Доступ к рациональности, которой он всегда так упорно прикрывался. И это то, что ожидал когда-то маленький Му Цин получить от капли участия Фэн Синя? наньян просто ты вложил слишком много себя, чтобы получить то, что имеешь сейчас сюаньчжэнь. извини за это все. «Извини, я не хотел быть перед тобой слабым», «извини, я не хотел позволять себе сказать больше о себе и своих эмоциях, чем за всю жизнь», «извини, не разочаровывайся, что я не вечно саркастичный и эгоистичный чурбан». «Му Цин, извини, ты должен был быть сильным и справиться со всем сам, но ты не смог». Му Цин тоже не знал, за что из этого извиняется. сюаньчжэнь можешь больше ничего не отвечать на сообщения выше, просто нервы сдали. наньян я тебя выслушал, теперь ты должен выслушать меня наньян я понимаю, что тебе сейчас плохо, просто знай, что ты не один. ты заслужил все из перечисленного наньян и обязательно будешь чувствовать себя счастливым, даже если не сразу наньян обещаю, я буду рядом. и продолжу заставлять улыбаться То, что сказал Наньян, могло показаться кому-то коротким детским лепетом. Но Му Цину совсем никогда не говорили ничего подобного и именно поэтому его внутренний ребенок, получив человеческое тепло, прекращал плакать и кричать. Чувства медленно заканчивали беспокойно слоняться по сердцу, заполняя изнутри. Потому что наконец-то смогли найти выход. Буря утихала и вместо нее постепенно приходило спокойствие. сюаньчжэнь. ты глупый. наньян я вижу, тебе стало лучше сюаньчжэнь. но мне нравятся глупые мужчины. наньян это признание? сюаньчжэнь. нет. сюаньчжэнь. я хочу признаться только в том, что благодарен тебе за твои слова. мне стало чуть спокойнее. кхм. Му Цин никогда не верил в силу слов, но от диалога становилось действительно проще. И он опять совсем не знал, от чего именно: от долгожданной возможности выговориться или от получения на это ответа, а не привычного молчания. Уверенный только в самом себе, он принял руку, протянутую ему. И эту руку на удивление не отпустили и не разжали, только схватили крепче, зарывая в эфемерные объятия человека по ту сторону экрана. И сейчас обещание, данное самому себе, казалось таким далеким и маленьким. Он был не один, а жизнь постепенно начинала улучшаться. наньян только не плачь пожалуйста, а то я приеду утирать твои слезы сюаньчжэнь. не угрожай мне. До зимы было еще далеко, но этот осенний вечер казался самым теплым, освещенный кроваво-ярким рассветом.