Кривые безразличия никогда не пересекаются

Му Цин мог с точностью утверждать, что его жизнь — всего лишь список дел, который он постепенно выполняет. Сколько он себя помнил, его жизнь состояла из плана, от которого он не мог отходить. Это был план по достижению счастливого существования. Сначала нужно было заработать денег, чтобы больше не попадать в финансовые неурядицы. Устроиться на хорошую работу, заняться любимым делом, найти себя и потом, может быть, наткнуться на человека, с которым можно будет ощущать себя собой, а не штампованным роботом с железных фабричных станков. У него появился источник стабильного заработка, являющийся делом всего существования, он давно нашел себя в дизайне и, лежа на диване в объятиях Фэн Синя, не чувствовал себя идеальным куском металла, идущим только по уготовленной ему дорожке конвейера. Он чувствовал. Му Цин чувствовал всепоглощающее счастье, он ощущал любовь и доверял себя. Ему казалось, что он начал дышать, когда только стал отходить от собственных планов, но, как узналось, это был только первый пробный вдох после безжизненного бытия с азотом в легких. В легких должен быть не азот, а целая вселенная, пляшущая кислородом. — Не хочу в свою квартиру, — просопел он в грудь Фэн Синю, который одной рукой обнимал его, а второй перебирал распущенные волосы. — Оставайся. Му Цин ощущал себя как после долгого сражения, которое наконец закончилось. Поле битвы, окропленное кровью, раньше казалось алым, но после снятия брони предстало нежно-голубым и совершенно светлым, а облака, через слепоту чудящиеся грозовыми тучами, белесо плелись сейчас друг за другом. Он действительно снял броню со своего сердца, представая самым слабым в мире человеком, которым только мог быть. Сила ушла из его рук, испарилась из тела, и единственное, на что Му Цин теперь был способен — хвататься пальцами за чужую спину и сжимать уродливый рождественский свитер так, словно имелась хотя бы малейшая возможность его испарения через долю секунды. Му Цин действительно боялся, что это закончится. Что счастье пройдет мимо него, остановившись только для того, чтобы помахать рукой и гадко улыбнуться. Но оно не двигалось, сжимаемое в крепких объятиях, и тогда страх утихал прошедшей бурей. — А если я захочу пиццу? — Тогда я встану и закажу ее тебе. — Не вставай, я переживу без пиццы. — А без меня нет? Му Цин не видел выражение чужого лица, но чувствовал интуитивной частью себя: Фэн Синь улыбался. — Ты ведь знаешь ответ. — Но я хочу услышать, как ты это скажешь. — Так и быть. Переживу без тебя, существовал же как-то до этого, — фыркнул Му Цин, прижимаясь к Фэн Синю еще ближе. Тот залез холодными руками под свитер, проводя ладонями вниз и заставляя от морозной близости вздрогнуть. — Эй. — Это я должен говорить «эй», — буркнул Фэн Синь, не тая ни капли обиды в словах и действиях. — Существовал, но больше не хочу, — закатил глаза Му Цин. — Теперь привычнее, когда кто-то шумит под боком. Если бы это был последний день в жизни Му Цина, то лучше бы он прошел именно так. Кутаясь не в одеяло зимним вечером, а в такое близкое тепло человеческого тела. Не вставая с дивана, не заказывая пиццу и почти ни о чем не говоря, только компенсируя недостающий коэффициент касаний. Но Му Цин предпочел бы, чтобы день был не последним, а последующие взяли с него пример. Их с Фэн Синем дом выстраивался на новой почве, более плодоносной и не изнеможденной ссорами. Он был маленьким и состоял только из двоих людей, и даже этого хватало, чтобы не замерзнуть. Зима всегда казалась ему ледяной, обжигающей щеки только морозом; но сейчас они краснели из-за близости, и в цитадели дома было так тепло, что пропадала нужда бояться ни одной метели. Не нужно было быть сильным, переживая вьюгу в одиночку, выстаивая против нее как против целого мира, потому что теперь он не один. Не один… Му Цин потянул Фэн Синя за щеку, убеждаясь: не один. Щупая чужую кожу на разных участках тела каждую минуту, подтверждая наличие рядом: все еще тут. Никуда не ушел и не делся, лежит с ним и гладит в ответ нежными касаниями, молчит в поцелуях и шепчет в уши сладость слов. Не один. Теперь точно не один. И больше не будет.

***

Не один… Несколько дней назад Фэн Синь проснулся в кровати не один. Несколько дней назад спокойствие сна оказалось прервано его стабильным злостным нарушителем, застающим врасплох в любое время года, суток, вне зависимости от часовых поясов, полюсов. «— Ну ты там передумал или правда-правда не поедешь на каникулах никуда? И спроси у А-Цина то же самое, если рядом будет! А то боюсь ему писать с этим что-то!», — гласил Ши Цинсюань механическим голосом в трубке. И тогда у Фэн Синя даже не закралось мысли спрашивать, потому что Му Цин спал. Му Цин спал у него под боком. Красивый и прекрасный блядский Му Цин, с изящной фигурой и утонченными чертами лица, тот самый колкий и черствый Му Цин, при любой возможной невозможности отнекивающийся от любых проявлений всякого рода тактильного. Его сон был безмятежным, а сам Му Цин выглядел как небожитель без изъянов, недвижимо утыкаясь в грудь. Его руки слабо и невесомо сжимали спину, обнимая, и от этого было слишком жарко, что даже пришлось скинуть одеяло к ногам, чтобы не спариться от двух источников тепла. Потому что один из источников был красивее. Прекраснее. Лучше всех. Блядский Му Цин. «— Ага, обязательно спрошу!», — полушепотом отвечал Фэн Синь, сбрасывая звонок, чтобы не разбудить. Он не хотел выглядеть как чертов маньяк, пялящийся в упор на свою жертву, но с первого взгляда представал именно в такой роли. Му Цин, на которого всегда можно было засматриваться только со стороны, сейчас был ближе, чем кто-либо еще, и Фэн Синь мог стрелять взоры столько раз, сколько ему потребовалось бы, чтобы почти застрелить себя этой красотой. Фэн Синь не знал многочисленных эпитетов, которыми получилось бы описать Му Цина максимально четко, чтобы передать непрерывный спектр эмоций при едином взгляде на него. Но точно знал, что Му Цин по глазам мог прочитать все эти заумные прилагательные сам, потому что Фэн Синь смотрел на него как на единственное чудо, существующее на свете. И пялился достаточно долго, чтобы наступил день, и пришлось объяснять сонному Му Цину о звонке Ши Цинсюаня. По утрам Му Цин выглядел еще красивее. Его волосы были растрепанными, одежда, в плечах шире собственной, помята из-за объятий и попыток поцеловаться, чаще всего заканчивающихся удачно. Глаза слезились после сна, макияж отсутствовал в любом своем проявлении, и Фэн Синь оказывался в полной боевой готовности придумать свои многочисленные эпитеты, чтобы описать то, насколько его парень красивый. «— Мы поедем», — пришлось перезванивать ему тогда Ши Цинсюаню. «— Мы — это кто? Так, ладно, в любом случае — приезжайте!» И именно из-за того звонка сейчас они сидели перед экраном телевизора: Му Цин удобно затылком упирался в чужую грудь, сидя между ног, и комментировал первого Ральфа. Он долго вел молчаливую войну за включение именно этого мультфильма, поэтому Фэн Синь чисто из принципа сводил тему к чему угодно, кроме него. Они посмотрели Монстров на каникулах, Семейку Аддамс и прочее-прочее-прочее, и сейчас воля Му Цина оказалась слишком железной, чтобы ее оспаривать. Сумки к отъезду стояли в коридоре. До выдвижения в загородный дом Ши Уду оставалось полчаса, до окончания Ральфа — около двадцати пяти минут. До полного комфорта Фэн Синя — ноль секунд. Ему было достаточно возможности просто переплетать пальцы, держаться за руки. Смотреть мультфильм. — И мы серьезно пропустили эту прекрасную часть? — негодовал Му Цин, когда титры уже бежали белым текстом по черному экрану. — Да? Мне показалось, что вторая круче. — Теперь я буду следить за тем, чтобы ты включал все строго по хронологии, — он говорил недовольно, расплетая пальцы, чтобы, упираясь о диван, встать с пола и направиться к прихожей. — Поздно, я уже скачал в дорогу Зверопой 2. На самом деле он, конечно, установил и первую часть, но уведомлять об этом не спешил, наблюдая за тем, какие эмоциональные и экспрессивные взгляды бросал на него Му Цин. — Смотреть сам будешь? — Нет, в компании своего парня, — улыбнулся Фэн Синь, подчеркивая смягчение в чужих глазах. Дорога занимала около трех часов, но определенно стоила того. Виды города, тонущего в людях, уже не казались удивительными для тех, кто всю жизнь прожил, теряясь в пекинских многоэтажных построениях и задыхаясь в дыме заводов. Но засыпанные снегом поля вносили новизну в укоренившуюся атмосферу, вынуждая Му Цина увлеченно разглядывать не первый Зверопой, а сменяющиеся за окном картинки пейзажей. Машин вне Пекина было значительно меньше. Полупустая дорога, спокойный темп и разношерстная музыка мультфильма весело пестрили перед глазами и ушами, и Фэн Синь ощущал себя полноценно самым счастливым мужчиной на любой из планет, пригодных для жизни и существования. Потому что ловил на себе взгляды Му Цина. Взгляды, которые заострялись на лице, которые плавно переходили к кадыку и в конечном итоге резко соскальзывали к рукам, выкручивающим руль. Влюбленные взгляды, которые Му Цин не скрывал, но и не афишировал. — Неплохой мультик. — Ты ведь почти его не смотрел! — дразнясь, сказал Фэн Синь, на секунду поворачивая голову к своему парню. — Мне хватило половины, чтобы прийти к выводу, что он ничего такой, — закатил глаза Му Цин. Фэн Синь знал многих людей. Он не был общительной катастрофой, способной познакомиться со всеми активными ячейками любой группы и разговорить даже самого тихого человека в случайной компании — за этим следовало обращаться к Ши Цинсюаню. Но его круг приятелей считался достаточно большим, чтобы Фэн Синь мог сделать вывод, что Му Цин являлся самым противным человеком, ступающим когда-либо по земле. Самым противным. А еще самым сильным, которого он когда-либо встречал. Сильным в физическом плане, при желании Му Цин мог покалечить до опасного для жизни состояния, сильным моральными характеристиками. Он не плакал на чьих-либо глазах и не открывал сердце. И Фэн Синь совершенно не знал, как справляться с броней на теле из материала более непробиваемого, чем чужая железная воля. Фэн Синь не знал, он злился. Он совершал достаточное количество ошибок, чтобы его не прощали, и оступался больше раз, чем возможно для переигровки сценария их взаимоотношений на более удачный. Каждым новым шагом он усугублял почти безжизненное. Он опять не знал и опять злился. На себя, на Му Цина, на весь чертов мир, на целую вселенную и на каждого человека, который дышал рядом. «Благословение Небожителей» действительно благословило самими небожителями на счастливый исход. — Нам ехать еще часа два. Включить вторую часть или чуть позже? — Включай, я не хочу умереть со скуки. Му Цин являлся «самым» не только по категории противности и силы. Он был самым лучшим учеником в классе, самым лучшим студентом потока, самым лучшим бариста в случайной кофейне и самым лучшим дизайнером в целом Пекине. В первую очередь для Фэн Синя Му Цин относился к категории самого недосягаемого человека. Они ходили пешком по одной планете, шагали в стенах одного университета и жили в коробке общей квартиры раньше, но при этом всегда находились на расстоянии, непозволительно далеком друг от друга. Их всегда разделяло что-то. Маленькие недопонимания переливались из крошечной рюмки в бокал глубокой обиды, а шаги они делали в противоположные друг от друга стороны, каким-то образом умудряясь пересекаться, расходясь дальше вновь врознь. Иногда казалось, что они бегали не друг от друга, а друг за другом, просто не умели. Не умели пересекаться. И Фэн Синь не знал, как самый-самый во всем Му Цин встречался именно с ним. На белом свете присутствовало достаточно людей, чтобы выбрать кого-то, кто не причинял боль и не разбивал сердце, не пытался потом склеить по кускам. Кто-то, кто относился бы гораздо трепетнее, кто-то… Просто кто-то другой, не Фэн Синь. У них была отвратительная дружба. И прекрасные отношения, потому что Фэн Синь старался больше своих ошибок не повторять, не совершать новых. Быть таким же самым-самым, чтобы под стать самому-самому Му Цину. Чтобы не спрашивать себя больше: почему он? — Я хочу поцеловать тебя перед тем, как мы доедем. — Почему именно перед? — лениво поинтересовался Му Цин, вслушиваясь в песню на титрах второго Зверопоя. — Потому что потом я не смогу этого сделать, — покачал головой Фэн Синь. — И что тебе будет мешать? Религиозные соображения? Их стычки наизусть помнил весь институт. Громкие и шумные перекрикивания, которые не раз приходилось предотвращать Се Ляню. Или ему же заниматься резгребанием печальных последствий, обрабатывать ссадины и успокаивать пыл обоих глупых бойцов, рассасывающихся по разным углам университетского ринга. И струну их натянутых до предела отношений мог видеть каждый человек, проходящий мимо, просто вслушиваясь в предмет конфликта. — Я думал, ты не захочешь афишировать, что мы встречаемся, — Фэн Синь ответил не сразу, не зная, как именно это сказать, чтобы Му Цин понял правильно. — Ты точно думал? — и Му Цин звучал достаточно возмущенно. — Я бы не встречался с тобой, если бы трясся за то, что кто-то узнает о том, что я в тебя влюблен. Может быть, Фэн Синь был не лучшим человеком, но он готов сыграть эту роль лучшим образом, чтобы Му Цин больше никогда не ощущал себя так, как раньше. Как раньше плохо, не закрывал свое сердце в броне и не отодвигался от любого источника тепла по своей воле, боясь привыкнуть к чему-то, что может оказаться нестабильным. Потому что Му Цин заставлял Фэн Синя одной фразой плавиться не воском под давлением искры огня, а снегом в любимых ладонях. — Так что насчет поцелуя? — Теперь только там, — фыркнул он, вынуждая Фэн Синя улыбнуться.

***

— Вы все погрязнете в долгах, потому что моя ставка оправдала себя, — гордо и громко произнес Ши Цинсюань. — Наша ставка, — встрял Хуа Чэн. Он вносил дрова в дом и теперь застыл, наблюдая за нарисовавшейся без его участия картиной. Хуа Чэн без труда удерживал в руках дерево и не стремился заходить обратно внутрь, больше привлеченный добавлением саркастичных деталей на холст. — Какая разница, главное, что они все теперь попали! — И на что ставили? — без особого интереса спросил Му Цин, вытягивая одну из сумок из машины. Фэн Синь поспешил взять вторую, пока та тоже не успела оказаться в чужих руках. Потому что она могла. — На то, что вы спите, — Хуа Чэн получил тычок в бок от Се Ляня, выглянувшего из-за шума снаружи на улицу. — Сань Лань, — неловко улыбнулся он. Фэн Синь никак не отреагировал на колкость, потому что ко всему острому у него выработался иммунитет долгими годами перебранок, но на Му Цина исподлобья взглянул, стараясь из водоема эмоций, зимой застывающего еще больше, выловить нынешнее чувство, теснящееся в чужой груди. Но он не уловил и тени беспокойства или дискомфорта, воздерживаясь из-за этого от комментирования. — На то, что вы сюда вместе приедете! — хихикнул Ши Цинсюань, заваливаясь обратно внутрь дома. — Вещи можете на втором этаже кинуть, если найдете свободный уголок. — Какие мы проницательные, — саркастично только и ответил Му Цин, втаскивая сумку на порог. — Всем здрасьте, — помахал свободной рукой Фэн Синь, плетясь за Му Цином на второй этаж. Он выглядел явно более приветливо, даже учитывая приличную тяжесть, сжимаемую пальцами. Обычно Фэн Синь брал на такие сборища друзей один рюкзак, оснащенный зарядкой, телефоном, наушниками, картой и ключами от машины. Может быть, небольшой суммой наличных денег, сполна хватающих на любое такси в случае нелепой неурядицы, но ничего кроме. Рюкзак был легким, поднимаемым одной рукой и не содержащим ничего по сравнению с тем, что упаковал с собой Му Цин. Он бережно уложил куда-то на дно одной сумки прозрачную аптечку, не забыл взять несколько комплектов сменной одежды, захватил крошечные квадраты подарков для каждого из присутствующих в честь прошедшего Рождества, перевязанные роскошными атласными лентами с бантами по центру. Дальше Фэн Синь не смотрел за тем, что оказывалось в числе вещей, забранных собой из квартиры, и не думал, что хотел. — Давай закину наши вещи сам? Можешь пока спускаться обратно, поболтать, все дела, — он потянулся рукой, стараясь забрать сумку из чужой хватки. Фэн Синь как никто другой знал, что Му Цин привык делать все самостоятельно. Взваливать весь груз возможных обязанностей только на свои плечи и, если потребуется, встать вместо Атланта удерживать небо. Протяни ему руку помощи — он возложит на себя больше, чем может выдержать, точно ломаясь и точно не подавая виду. Поэтому Фэн Синь старался казаться беззаботным, предпринимая небольшие попытки облегчить жизнь. — Ладно, — он согласился быстрее ожидаемого, разжимая ладонь, чтобы передать сумку. После этого Му Цин быстро поцеловал его, следующим мгновением спускаясь вниз. — Что? Я пообещал это сделать, — тихо сказал он, быстрее направляясь к первому этажу и оставляя Фэн Синя глупо улыбаться. Он старался быть хорошим парнем, но у Му Цина это получалось гораздо лучше. У Фэн Синя редко были планы на жизнь, никогда не имелось никакого списка дел или даже покупок в магазине. Он делал что-то, потом думал. Делал что-то хаотичное и думал о последствиях, которые приходилось разгребать ему же. Существование Фэн Синя нельзя назвать монотонным, потому что он вносил в файл жизни много изменений и правок в течение даже суток. Если он сам был штормом, то Му Цин — ливнем с грозой строго по расписанию. Можно отследить погодные изменения, просто взглянув в интернет или на чертово небо. Му Цин — единственное событие, из-за которого приходилось составлять планы, строить графики и назначать встречи. Но встречаться они начали внезапнее снега летом, противореча своим принципам. Фэн Синь поставил сумки у свободного дивана, предполагая, что после насыщенного общением дня социальная батарейка его парня окажется разряженной до минусового коэффициента. И, планируя облегчить жизнь, немного покопался в аккуратно скомпонованных вещах, выуживая оттуда почти со дна теплый плед и располагая на мягком пространстве для будущего сна. Потому что Му Цин побрезговал бы укрываться чужим и потратил бы слишком много времени вечером в поисках нужного предмета. Спускаясь обратно вниз, Фэн Синь хотел подойти к Му Цину за разговором, но тот уже с кем-то беседовал, сидя у камина. Его мимика была более выразительной, чем обычно, и глаза блестели, когда он говорил о чем-то с Хэ Сюанем — Фэн Синь почти был уверен, что это о косметике или о чем-то, связанном с модой. Перекидывался фразами с Лин Вэнь, а затем к ним вклинился Се Лянь, широко улыбаясь. Мешать не захотелось. Потому что Му Цин редко смотрел своим этим, блестящим взглядом, когда общался с кем-то кроме него. Фэн Синь подождет, ему достаточно того, что Му Цин, кажется, счастлив. Находится в комфорте, не утомляется и не раздражается от собеседников. Может быть, как обычно язвит или вставляет саркастичные комментарии, но это часть его характера, которую не вырезать хирургическим вмешательством. Счастье Му Цина было редким, потому что он никого к себе никогда не подпускал. Опасался, обходил стороной, выскальзывал. Почти не улыбался и ходил со своим каменным лицом, кидал колкие фразы в сердце и выдавал почти единственную эмоцию, которая напоминала о том, что он все-таки человек: злость. Порой усталость, оседающую в синяках под глазами. Порой что-то еще, но настолько мимолетно, что Фэн Синь не успевал быть рядом в подобные моменты. Поэтому Фэн Синь не мог вмешаться. Му Цин был счастлив с ним, но, безусловно, нуждался еще и в друзьях. Счастье Фэн Синя состояло из мелочей. Он улыбался, когда подмечал красивый рассвет и радовался, когда у него получалось выдавить из Му Цина смешок. Он видел хорошее в том, где его порой не было, и мир Фэн Синя был более ярким, чем у кого-либо еще. Он не жаловался на свою жизнь и не хотел ее менять, но точно желал, чтобы Му Цин мог позволять себе улыбку с такой же частотой. Фэн Синь сел за барную стойку, пододвигая к себе какую-то случайную бутылку, даже не разглядывая этикетку. Открывая ее, делая глоток, порой засматриваясь на Му Цина, на его эмоции. На то, как он о чем-то говорил и на то, как он слушал. Прекращал это делать, переводя взгляд правее, когда кто-либо проходил мимо - например, Ши Цинсюань призраком проносился туда-сюда, вытаскивая что-то на улицу и наоборот, занося нечто внутрь. Каждый раз он ощущал себя преступником, когда любовался Му Цином. У этого не было логического обоснования, но было эмоциональное: Фэн Синь по-собачьи долго помнил, какие слова он мог говорить когда-то давно и как относиться к Му Цину. Как они друг друга не понимали, как били, как находили веские поводы для конфликта. И в этом был виноват не только он, но его обиды никогда не имелось в наличии. — Подсматриваешь? — насмешливо спросил Хуа Чэн, подсаживаясь за барную стойку. Он пододвинул бутылку к себе, делая глоток прямо из нее. — А сам-то только туда взгляды и кидаешь, — уклончиво ответил Фэн Синь, стараясь смотреть на что-то кроме Му Цина. — Я и не считаю, что это преступление — смотреть на своего парня, — на его лице застыла полуулыбка, все такая же насмешливая. — В отличие от тебя. — А что я? — Не я же начинаю пялиться в бильярдный стол, когда кто-то проходит рядом. Или ты увидел в нем что-то родное? — Только тебя здесь не хватало с твоими комментариями. — Раз не хватало, — Хуа Чэн окончательно забрал бутылку в свое пользование, не стыдясь наглой кражи из-под опущенного вниз носа Фэн Синя. — То я и пришел. — Слушай, ты ведь пил! Вот и пей молча… Фэн Синь ощущал, как медленно приходит к пониманию язвительной натуры Му Цина, вырывающейся каждый раз в сторону надоедливых представителей чужого рода. Ему не был симпатичен Хуа Чэн как человек, как партнер давнего друга и тем более — как пусть и не пьяный, но крадущий вино советчик. — Я и пью, — он усмехнулся. — Просто не молча. — И это главное упущение. Больше они особо не говорили, но Фэн Синь смог уловить мысль диалога: «Нет ничего плохого в том, чтобы пялиться на своего парня». И, возможно, от этого стало ему на степень спокойнее. И, возможно, он поднял Хуа Чэну несколько очков дружбы за пусть и непрошенные, но немного поддержавшие советы, смотря на Му Цина не так виновато и вполне открыто. Он точно знал: им с Му Цином предстоит еще долгий путь. Фундамент их дома был возложен, а само здание оказалось слишком маленьким. Обиды и непонятки остались снаружи, но все еще требовалось сделать материал построения более безопасным, чтобы ничего постороннее не могло проникнуть внутрь. И на это требовалось время. Которого было еще так много, целая жизнь...

***

Целая жизнь пронеслась перед глазами Му Цина за сегодняшние сутки, которые только подходили к концу. Ближе к ночи Ши Цинсюань вынес на улицу фейерверки. Здравая часть компании, содержащая в голове остатки ума, не поддерживала идею пускать рядом с домом многообразие разноцветных салютов. Но часть сопротивления пала, когда Хэ Сюаню было предложено какое-то аппетитное блюдо, а Лин Вэнь — возможный автомат по предмету Ши Уду. Поэтому они стояли на улице, на морозе. В накидках, которые у многих не были застегнуты, в домашних тапках, из-за чего ноги холодило проскальзывающим ветром. Му Цин, успевший зашнуровать берцы, недовольно проводил бегунком по молнии на куртке Фэн Синя, бубня что-то про полное отсутствие мозгов, несмотря на хорошую устойчивость к непогоде. — Как ребенок. Кажется, за целый вечер они впервые смогли оказаться в обстановке для какого-никакого диалога, не считая последних разговоров в машине и на лестнице. Му Цин беседовал с Лин Вэнь, которая жаловалась на завалы по учебе, советовал Хэ Сюаню бренды косметики, обсуждая неугодную и рассказывая о более качественной. Когда к ним присоединился Се Лянь, все свелось к диалогу о домашних синнабонах, о чем-то еще… Тем было слишком много и голова кипела, мысли испарялись полупрозрачным дымом, не готовые к такому объему информации для поглощения за несколько часов. — Ты устал? — Немного, — честно ответил Му Цин, заканчивая с застегиванием чужой куртки. — Может быть, пойдем в дом? — Как только закончим с фейерверками. — Только не усни прямо здесь. — Сделай одолжение, если что поймай мою сонную тушу, — он положил свою голову на чужое плечо. Му Цину всегда была чужда забота и, получая ее, он стремился избегать как кислотного дождя, который грозил если не проесть в нем дыру, то отравить. Он мастерски изгибался, наловчившись ускользать из-под руки, которая тянулась, чтобы погладить. И это всегда устраивало. Только не теперь. Получая бытовые диалоги, не содержащие в себе ничего, кроме заботливого внимания, Му Цин охотно подставлялся под него. Если рука принадлежала Фэн Синю, конечно, он не пытался вырваться, позволяя погладить свою уставшую душу и присмотреть за ней. Отдохнуть. Все вокруг были заняты своим. Они беседовали о чем-то, понятном лишь им, разделяясь на небольшие группы, пока Ши Цинсюань с Хэ Сюанем возились с фейерверками. Му Цин не любил шумные компании или большие сборища людей, он не соглашался на такие авантюры, не желая белой вороной сидеть в обществе безрадостных себя и себя. Сейчас он не был один. Все еще не был, и напоминание об этом в виде руки на его талии делало тысячекратно хорошо. — Готово! Так, сейчас будет громко! Вы телефоны вытащили? Ой-ей, быстрее вытаскивайте! Это надо снять! — издалека кричал Ши Цинсюань, подбегая к ожидающей толпе. — Надеюсь, мы умрем безболезненно, — вяло комментировал Хэ Сюань, но чужая ладонь тянула его за собой, вперед, оттаскивая в более безопасное место. Пятнадцать секунд висела гробовая тишина, словно они действительно просто быстро и безболезненно умерли. Но теперь, не так уж и вдалеке, громко вверх начали подниматься фейерверки. Лин Вэнь что-то бурчала про технику безопасности, и это нельзя было различить точно так же, как и остальные диалоги, сказанные будничным тоном. Потому что салюты взлетали, взрывались и расходились в разные небесные стороны, чередуя цвета. — С Рождеством! — кричал Ши Цинсюань. — Оно прошло вообще-то! — шикнул кто-то с более громким голосом. — И что? С Рождеством! Вселенная ненадолго сузилась до одной маленькой точки в виде загородного дома недалеко от Пекина. До этой шумной и разнообразной компании, к которой раньше Му Цин никогда не смог бы себя отнести. До него и Фэн Синя, который обнимал его за талию и дальше, поддерживая возгласы Ши Цинсюаня с донельзя счастливым выражением лица. Он невольно вспоминал эпизод, когда только начал играть в «Благословление Небожителей», наблюдая за громкой свадьбой, тонущей в фейерверках. Тогда все вокруг казалось ему большим, не происходящим с ним, далеким и ужасно крикливым. Сейчас Му Цин улыбался. И он был рад, что даже во вспышках света нельзя было разглядеть приподнятые уголки губ. Он еще не полностью принадлежал этому шумному миру, который раньше был от него так далеко, но теперь не пытался от него убежать, инквизиционно сжигая все мосты до вещей, не вписывающихся в рамки обычных для него. И окрашенная в серый жизнь только начинала обретать цвета медленными мазками, движение которых Му Цин не спешил торопить. Все было хорошо. Для приготовления идеального какао молока нужно добавлять немного больше, а сахара меньше, чем по привычным рецептам. Идеальное какао нужно немного взбить венчиком для создания легкой пенки. И, конечно, идеальное какао нужно пить горячим, не остывшим, а только приготовленным, когда смесь порошка не успевает осесть на дно и еще не теряет своей насыщенности. На самом деле Му Цин умел сделать идеальным практически что угодно. Любая его работа оценивалась отметкой «безукоризненно», и самая худшая оценка, получаемая им, — «почти безукоризненно». В его руках дешевые ткани собирались в красивые платья, а полные воды тексты приобретали вид первоклассной курсовой работы. Му Цин все еще не знал рецептов идеальной жизни. Она не стала по щелчку пальцев титана безукоризненной, она не могла быть во всех испорченных уже аспектах прекрасной. Но он знал: жизнь сейчас казалась ближе к тому, что Му Цин считал понятием безупречного. Обычно никого не волновало, что за секретом приготовления идеального какао стояли сотни попыток его изготовки на далеко не скромной домашней кухне. И что далеко не скромная домашняя кухня — плоды двенадцатичасовой почти ежедневной работы. И что все проекты, сданные в университет, созданы глубокой ночью после этой двенадцатичасовой почти ежедневной работы. Но сейчас работы не было, двенадцатичасовой, ежедневной. Он не горбился над проектами, которые сдавал в университет, и не сидел ночами, конспектируя домашние задания и вместо кошмаров созерцая тему курсовой. Фэн Синя не волновали синяки под глазами Му Цина, потому что больше их не было. Он не отмечал профессиональную косметику, так как совсем не разбирался в ней, и путал пудру с праймером, но всегда говорил, что Му Цин прекрасен и без слоев макияжа на своем лице. Все существование Му Цина не было обыкновенной рутиной. Он не вставал в шесть утра, даже если ему каждый день нужно было к первой паре. Но все еще неторопливо пил свой идеальный какао или дорогой кофе, только теперь с Фэн Синем, неторопливо собирал вещи, подбирал одежду на сегодняшний день, крутясь не перед зеркалом, а перед своим парнем. Му Цин отдыхал. Не брал дополнительные смены, очередные переработки, делающие его жизнь чуть более заполненной событиями, потому что теперь в этом не было необходимости. Да, его жизнь стала значительно лучше. Теперь он действительно мог сказать, что жил. И, может быть, спонтанные авантюры и пугающие диалоги — не так плохо, как кажется на самом деле. Может быть, они решают гораздо больше, чем попытки сбежать, заранее что-то распланировав.

***

Обращение от автора. Мне очень не хотелось делать отдельную главу под это, а в комментарий снизу не помещается, так что, надеюсь, никто не против? Вот и все! Неплохая получилась история: интересная, веселая, порой немного грустная, а главное поучительная, как говорится? Спасибо всем тем, кто читал это, оставлял отзывы, ставил лайки и нажимал на кнопку «жду продолжения». Я вложил в эту работу не душу, конечно, но достаточную ее часть, и расставаться с этими детьми мне будет достаточно грустно. Оказывается, когда макси фанфик заканчивается, автору также печально, как и читателям/льницам. Я не великий писатель, но мораль здесь какая-то все-таки была и я надеюсь, что кто-то смог найти отклик в строчках этой работы для своего сердца Почему повествование резко перескочило к Фэн Синю? Потому что линия Му Цина должна была закончиться тем же, чем и началась. теми же словами, потому что вся эта кольцевая композиция очень подходит ему, как по мне. И все его терзания, тревоги прекратились, когда он ощутил, что все хорошо. поэтому неожиданная и короткая смена повествующего лица присутствует. Фэн Синь более хаотичный, поэтому в описаниях от его лица меньше структуры и я тоже надеюсь, что это удалось передать Я не уделял здесь достаточное количество времени дружеским отношениям, но вся концовка — потенциал Му Цина на повышение уровня знакомств, ведь отношениями и одним человеком не должна ограничиваться жизнь. Му Цин ощущает себя спокойнее, у него есть кто-то под боком, поэтому он постепенно учится доверять. Ну и Фэн Синь имеет потенциал подружиться с Хуа-Хуа Как я и говорил, я не люблю прощаться, поэтому мы обязательно еще встретимся! Планирую написать как минимум две работы по Фэнциням (одну, знаете, прямо громадную. Если читали еон, то поймете, о чем я), а еще что-нибудь по Каветамам. Ну и… И как пойдет дальше. Чуть порадую, когда-то я обязательно допишу сюда одну экстру (вам ведь интересно, как Фэнцини провели Рождество?), но это уже вопрос времени (А еще мне интересно, посчитал ли кто-то, сколько раз за работу Му Цин закатил глаза. если да, то жду итоги, потому что и сам не знаю). Мне будет приятно почитать итоговые мысли насчет работы! Как вы нашли ее, как она у вас откликнулась. Так что всем хорошего дня, дней, недель, но точно не месяцев. Еще свидимся <з