Кривые безразличия никогда не пересекаются

Му Цин с самого детства знал простую мысль, написанную в сотне книг. Дом — не четыре стены, не пространство с крышей над головой, в котором можно перекантоваться каждую ночь в одиночестве или компании неприятных сердцу людей, не квартира в элитной пекинской многоэтажке и даже не роскошный частный здоровяк с большим и бессмысленным в своих объемах двором. Дом — это когда греет жар не платно купленного отопления в батареях и не всегда бесплатно светящей горячей плазмы в центре Солнечной системы. Когда тепло морозным восходом без уродливых рождественских свитеров. Это когда просто греет и просто тепло, без ежемесячного взноса и удачного расположения планеты обитания. Му Цин, возвращаясь после школы, всегда мог быть уверен в том, что он возвращается именно домой. В теплые материнские объятия, ест пищу из дешевых продуктов, которая кажется вкуснее подаваемой ему сейчас в дорогих ресторанах. И еда такая хорошая совсем не из-за мелко нарезанных овощей или их качества, не из-за лучших поваров страны, да хоть целого мира. Безвкусный тофу в исполнении матери совсем не такой безвкусный. Может быть, употребляемый каждый день, но все равно особенный. Му Цин помнит этот вкус на зубок, но повторить — никогда не сможет. И больше никто не сможет. Потому что он слишком давно не бывал дома. Он приходил в квартиру, купленную на честно заработанные деньги и обустроенную по своим мечтам, идущим из детства и приводящим маленькими шагами в прекрасную гостиную, где таких маленьких шагов поместится больше сотни. Прекрасную и всегда пустую, такую же одинокую кухню или спальную комнату, в которой из живых душ бывал только иногда Му Цин и никогда — кто-то еще. До недавнего времени его не волновало: лежал он на диване в квартире или чувствовал тепло чужого тела на диване дома. До недавнего времени у Му Цина и не было человека, протягивающего свое сердце прямиком в его грубые ладони, не умеющие держать и сохранять что-то хрупче хрусталя. Оно билось и оживало, Му Цин чувствовал это и пообещал себе, что обязательно, пусть и неумело, сохранит интенсивный, но не чрезмерный, ритм таким, какой он есть. Взамен он доверил свое сердце и жалеть о чем-то не стал бы, даже разорви ткани фиброзно-мышечного органа человеческими руками или неверными словами. Му Цин состоял из мелочей. Он помнил любимый вид кофе Фэн Синя, чтобы никогда не покупать именно его, и знал, какие булочки в кондитерской у института больше всего любил есть Се Лянь каждый полдник во время большого перерыва. Му Цин подмечал вещи, на которые кто-то мог не обратить свое внимание — даже сам совершающий эти вещи. И никогда, конечно, не рассчитывал, что кто-то кроме будет знать о нем информацию, представлявшую из себя нечто большее, чем скверный характер. Но Фэн Синь знал, что он не смотрел мультфильмы и не позволял себе детских шалостей, предлагая восполнить утерянное не насмешками, а совместным времяпровождением. Он запомнил, какое количества сахара нужно добавлять в кофе, чтобы Му Цину ком не подступал к горлу, и вел себя настолько внимательно к деталям, что во время ужина пиццей в кафе обычного торгового центра, где людей больше, чем у лампы мотыльков, создавалась атмосфера дома. Му Цин думал, что сохранить небольшую тайну — раз плюнуть, не выдать себя — два плюнуть. И жить в невозможности сказать что-то своему парню — три плюнуть. Плеваться не получалось. Получалось задыхаться от ограничений и чувствовать, как горло железной леской перетягивают слова, которые нельзя произнести. Хотелось вернуться домой. И хотелось, конечно, потушить и произнести все то, что обжигало глотку. И Му Цин уверял себя: ему потребуется всего несколько дней на то, чтобы сознаться во всем. Вечер прошел очень… увлекательно. Пришлось искать емкости, куда можно поместить букет, и чего-то настолько большого обнаружено в квартире не было. Даже близко. Му Цин впервые столкнулся с приятностью получения цветов и впервые столкнулся с проблемой их расположения. Портить красивую композицию желания было мало, но пришлось поделить стебли на несколько частей и расставить по разным вазам, которые только имелись. Самая красивая ветка красила тумбу рядом с кроватью. Уснуть получилось не сразу. Приятное ощущение от такого вечера двоякое, двуликое. Му Цину хотелось навсегда остаться в этом торговом центре, может быть, даже в чертовом детском магазине и чувствовать себя любимым. Или чувствовать на себе хотя бы порой проскальзывающий влюбленный взгляд исподлобья. Или просто… Просто чувствовать. Не уходить из пиццерии, заказать еще несколько кофе без сахара — черт бы с ним. Просидеть ровно до закрытия и гулять оставшуюся ночь. В этом и главное расстройство хороших дней. Они имеют печальное свойство заканчиваться и сменяться теми сутками, которые принято позиционировать как плохие. Или нейтральными, пустыми и серыми, совершенно безликими и такими одинаковыми, как обычная жизнь Му Цина, идущая по плотному графику без изменений, без допуска шага влево и вправо богоугодного списка. Но плохих или нейтральных суток не последовало. Телефон привычно вздрогнул уведомлением, руки сонно начали шариться по кровати в поисках устройства для ответа на сообщения. Му Цин еще не открыл глаза, но уже потянулся, чтобы разблокировать отпечатком пальца. Когда он увидел имя адресанта, то тут же выключил телефон, бездельно укладываясь спать дальше. Так. Осознав, какое имя отображалось, Му Цин мгновенно проснулся через ровно три секунды, и это был более действенный метод, чем облить холодной водой в знойный день. цзюйян слушай сегодня же суббота цзюйян ну выходной цзюйян ты свободен? Нет. Он не свободен. Му Цин забыл о том, что он пропустил несколько дней и теперь достиг точки своих законных выходных, которые провести он планировал в обществе бокала вина, уютной ванной и любимого фильма. Но это, кажется, уже было в его программе. му цин. ого, а я думал что сегодня воскресенье и это будний день. му цин. смотря что тебе от меня нужно. цзюйян ты, я, человек-паук: паутина вселенных цзюйян что насчет? вечером??? му цин. звать человека-паука на дружеские встречи для людей старше двенадцати — плохая идея. Му Цин хотел сказать на «свидания». Но вовремя вспомнил, что это не то диалоговое окно. му цин. это мультфильм или фильм? цзюйян мультик. в кино крутят цзюйян черт… а ты не смотрел первую часть, да? Фэн Синь не глупый. Му Цин мог говорить это вечно, мог вечно и писать о чужом идиотизме не от чистого сердца, но от чистой души. Он придурок в исключительных ситуациях и из-за нелепого местами поведения, но сейчас он точно знал, что Му Цин не смотрел. Ни одного мультфильма кроме того, что они обозревали вместе. И его действия подкреплены точной информацией и конкретной целью. Невольно уголки губ поднялись выше нужного. му цин. не смотрел. цзюйян не хочешь глянуть ее для начала? цзюйян у меня или у тебя И это была конкретная цель, которая заставила уголки губ подняться еще выше. му цин. не хочу. му цин. дай адрес. цзюйян ты же сказал что не хочешь му цин. вечером занят буду. что насчет сейчас? Он был не занят, он был небольшим лгуном. цзюйян можно я тебя подвезу? Фэн Синь вместе с этим сообщением все же отправил геолокацию своего дома. му цин. уймись, мне до тебя пять минут на такси. му цин. только подожди полчаса. му цин. или полтора. му цин. мне надо собраться. цзюйян а как же твое «что насчет сейчас?» му цин. не забывай еще и мое «мне надо собраться». цзюйян полтора часа??? му цин. какие-то вопросы? цзюйян вопросов нет. жду дома Дружеские встречи не должны начинаться с того, что один друг подрывается посреди всего на эту дружескую встречу. Может быть, для каких-то дружеских встреч это вкраивается в понятие «нормального», но для Фэн Синя и Му Цина — это что-то из ряда вон, из ряда, помечаемого «невозможное к совершению». Особенно для Му Цина, предпочитающего свой комфорт в любой ситуации и ставящего на первое место себя, а потом уже весь мир, который если что может подождать. Но сейчас он опять красовался перед зеркалом, выбирая что-то не столько практичное, сколько красивое. Возился с косметикой и перерисовывал стрелки несколько раз, чтобы они вышли не просто ровными, не просто близкими к совершенным, а совершенными. И Му Цин никогда бы не подумал, что будет на ногах посреди утра, резко вставая с пригретой кровати и магнитящей голову подушки, выбирая на всякий случай свою самую стойкую помаду. Му Цин ни на минуту не подвергал сомнению свою природную красоту, магнитящую людей будто противоположными полюсами. Но на важные встречи всегда подчеркивал утонченность черт лица, выделяя глаза и губы, зачесывая брови, в глазах смотрящего становясь эффектнее. И ничем не хуже моделей. Он потратил не полчаса, но и не полтора. Около пятидесяти минут, золотая середина. На часах одиннадцать утра, на ногах — какие-то первые попавшиеся берцы, которые стильно сочетались с выбранным нарядом на сегодняшний день. Это не просто выходило за рамки нормального для Му Цина, это рамки ломало, разбивало, но не вытаскивало оттуда холст картины сегодняшнего потенциально хорошего дня. И, наверное, Фэн Синь понимал, насколько сильно он сейчас этими действиями себя выдавал с потрохами, насколько на блюдце с каемкой предоставлял свои другие внутренние органы, клошем на отдельном подносе преподнося свое сердце. Потому что Му Цин понимал. Потому что неделю назад они могли перекинуться парой фраз, месяц назад перекинуть друг друга через плечо, а сейчас — перекинуться к друг другу посреди утра, совершенно спонтанно и так глупо. Му Цин понимал. И вел себя как идиот каждый раз, когда пересекался с Фэн Синем. Он полагал, что это что-то заразное и передаваемое либо воздушно-капельным путем, либо посредством тактильности в драках, но в любом случае — не результат его собственных проблем. А проблемы у него точно были, и он это ощутил особенно сполна, когда сидел в машине с одной сумкой в руках, одной картой в ней, одним телефоном и в общем-то все. Он попросил довезти не прямо до дома Фэн Синя, а немного дальше, чтобы зайти в магазин. У чужого подъезда Му Цин оказался с огромным пакетом попкорна в одной руке, в другой с двухлитровой бутылкой колы и с болтающейся, постоянно сползающей, миниатюрной сумкой. Закидывая бутылку подмышку, пришлось теперь свободными пальцами ухитриться достать телефон и безнадежно записать кружок, чтобы Фэн Синь додумался открыть дверь сам и помочь донести эти богатства внутрь. И был уверен в том, что сегодня он точно расскажет все Фэн Синю. му цин. [видеосообщение] Фэн Синь ничего не ответил, но через минут пять спустился вниз по зову сердца и недовольного взгляда Му Цина в кружке. И выглядел он не как человек в домашней одежде, выскочивший на минуту из дома, потому что, судя тренированным взглядом по внешнему виду, потрачено было также не менее получаса и не больше полутора. Он немного улыбнулся, смотря на то как выглядел сейчас Му Цин. Как выглядывал из-за полупрозрачной упаковки с попкорном, досадливо щурясь. — И ты думаешь, что мы все это съедим? — это было вместо приветствия. — Если я не осилю, то придется запихать все остатки в тебя, — Му Цин «поздоровался» в ответ. Обмен любезностями все же стал слишком привычной частью любой их встречи, и это было комфортнее «привет»-«пока», неловко зависающих вечно тишиной, перетягиваемой петлей у потолка взаимоотношений. — А если я лопну? — Фэн Синь забрал из рук сначала бутылку, а затем попкорн, локтем придерживая входную дверь. — Сделаю вид, что не знаю тебя, и покину место преступления. — Как кровожадно, — Фэн Синь фыркнул. Пришлось пройти не так много, прежде как они зашли в лифт и на кнопках выбран был одиннадцатый этаж. Они молчали, как обычно молчали, но, кажется, в этот раз даже не из-за затаенной с детства злобы или полной неловкости. Они молчали потому, что могли молчать и Му Цину было комфортно это делать с Фэн Синем. Но сейчас хотелось совсем немного поговорить. Немного поддеть нитку небольшого напряжения, все еще застывающего в воздухе запутанными, но совсем маленькими клубами. Распутать. — Кстати. — М? — Фэн Синь бросил в его сторону взгляд. — Ты решил, что лучше выходить на улицу вообще без куртки, чем с курткой с открытым горлом? Кажется, собственный внешний вид дошел не сразу. Красивое худи, точно чистое — от него приятно пахло цветочным моющим средством — и выглаженные штаны. Кеды, отсутствующие носки, и из-за этого полностью босая нога. Стильно, но для зимы не слишком разумно. Совсем не разумно, но вполне сносно для преследователя цели заболеть и пролежать в постели ближайшую неделю. — Если бы я спустился на секунду позже, то ты бы меня убил, — фыркнул Фэн Синь. — Так что я выбрал умереть от мороза, а не от твоей руки. — Зря. — Думаешь? — Думаю. В их диалоге не было какого-то сакрального смысла. В нем не было смысла от слова совсем, и именно это делало разговор таким особенным. Беззаботным, не имеющим какого-то подтекста. Просто фразами ни о чем, но для кого-то. Детской глупостью, не позволенной Му Цину ранее. Му Цин почти улыбался. И даже если улыбка не визуализировалась на его лице, она продавливала кожу изнутри до черепа. Он ни разу не был в этой квартире в пяти минутах от него, а записанный давно адрес выкинул в корзину памяти телефона и забыл, считая, что не пригодится. Не понадобится набор цифр и букв, отправленный когда-то давно Фэн Синем, потому что они не пересекутся больше. Потому что им не понадобится общаться так, чтобы в этом красивом многоэтажном доме, и потому что они никогда не будут такими близкими, чтобы проводить вместе время. Му Цин почти никогда не ошибался, но во взаимоотношениях с Фэн Синем он допустил опечатку, кажется, на каждом этапе. Перечеркивал не те места и буквы, записывая антонимичные по значению слова. Му Цин почти никогда не ошибался, но, прижимаясь к одной из сторон дивана, понимал, насколько в квадратном корне неверными были его предположения насчет этого адреса. Насчет этой квартиры и насчет Фэн Синя, копающегося в поисках большой миски для размещения в ней попкорна. Он уселся на другой конец дивана, предварительно выключив свет и неловко ставя в самой середине большую глубокую посуду с закуской для мультфильма. Это выглядело абсурдно, но ближе они не двигались, пока Фэн Синь нащупывал пульт под своей задницей, включал Человека-паука и порой поглядывал на омраченного темнотой выключенного освещения и занавешенных окон Му Цина. На языке последнего не считывался, но крутился вихрем непроизнесенный вопрос. Такой же оседающий на дно рта, но не озвучиваемый до последнего момента, тщательно оттягиваемого. Ему хотелось… — Будем жаться по разным углам или сядем поближе? — …именно этого, но Фэн Синь продиктовал ненавязчивую идею раньше, срывая ее с губ нежным тоном. Он подвинулся ближе к центру первым, ставя себе на колени миску с попкорном и хлопая на месте рядом с собой. Му Цин хотел сделать то же самое охотно, но характерное для себя закатывание глаз опередило приятный жест инициативы. Он закинул ноги на диван, подтягивая к себе, и медленно подполз. И был особенно благодарен за очередное отсутствие комментариев в сторону действий. Потому что это не в его характере. Му Цин не любил касания, он не любил близость. Если выбирать из двух, то душевные прикосновения казались ему более интимными, чем физические, но если не выбирать, то он предпочел бы должное расстояние и достаточную дистанцию и тому, и тому пункту. — Все, я включаю. — Угу. Му Цин не мог думать о красивой и мелькающей заставке, когда все было настолько хорошо. Он сидел рядом с парнем, который ему нравится, в его квартире. Между ними было меньше нескольких сантиметров, свисающая паутиной небольшая сеть неловкости и миска попкорна, который они не могли потрогать первые минут пять. Потому что никто не хотел первым тянуться, Му Цин боялся случайного касания пальцев к пальцам, потому что его терпение бы не выдержало. Несколько дней назад он не знал, кто такой Наньян. И не знал, насколько это приятно — быть на свидании с человеком, который заставляет сердце цвести не ханахаки и биться не нездоровым интересом, а размеренной и спокойной волной влюбленности. Не подростковой и глупой. Точнее, глупой, но уже университетской. И в незнании были плюсы. Потому что тогда Му Цину не приходилось наслаждаться чужим теплом и желать касаний. Интимных в мелочах, а не в эротике. Держаться за руки, переплетая пальцы и, может, лежать на коленях головой во время просмотра гребанного Человека-Паука: Через вселенные. Он не был романтиком, жаждущим романтических подвигов, но сейчас по-кошачьи хотел человеческого тепла. И ему было тепло, но не до конца. — Если бы я мог, то тоже хотел упасть бы в другую вселенную. Му Цин не умел начинать диалоги так, как делали это обычные люди. У кого-то это получалось по инерции просто, у кого-то чуть тяжелее, но все равно актуально. Им было просто говорить приходящие в голову мысли, не раздумывая наперед чужую реакцию и пытаясь представить, какие последствия за собой понесет то или иное слово. У Му Цина не всегда получалось делать также. — Зачем? Разве тебе не хорошо в этой? — Хорошо было бы переиграть какие-то события. Неужели ты бы не хотел что-то изменить в своей жизни? Например, момент их встречи. Не в коридоре школы, не во время обвинений и не так, как было в тот раз. Без грубостей, с чистого листа написать эту историю. У сказок хорошие конец и начало, начало и конец, но в их отношениях имелось только то, что имелось. Обида, тянущаяся тяжким грузом и волочащаяся по земле шумно, и недопонимания, решенные спустя восемь лет. Восемь лет, за которые они ничего не могли решить, и восемь лет, которые они зачеркнули перепиской. — Если что-то должно случиться, оно случится и в другой вселенной, — фыркнул Фэн Синь и все же потянулся к попкорну, закидывая себе в рот. — А если бы ты что-то переиграл, то еще не факт, что тебе понравились бы последствия! — Мы все равно говорим о невозможном, — пожал плечами Му Цин, тоже протягивая изящные пальцы к миске и вытаскивая закуску оттуда. — Но в принципе, — он искоса посмотрел на Фэн Синя. — Эта вселенная тоже неплоха. Иногда. — Даже с учетом того, что в этой вселенной мы встретились? Обычно Му Цин ответил бы не сразу. Он потупил бы взгляд, пережевывая попкорн тщательно и им похрустывая, чтобы растянуть этот момент, чтобы дать себе привычное время на раздумья, чтобы… Но он открыл полный попкорна рот почти мгновенно, говоря еле внятное: — Разве это плохо? Му Цину важно держать лицо. Ему важно подтирать лицо каждые две секунды салфеткой, чтобы на нем не было грязи, или есть настолько аккуратно, насколько возможно, чтобы съесть за ужин меньше половины своей порции. Ему так важно, но он не успел дожевать попкорн, прежде чем начал озвучивать вопрос. — Думаю, твоя жизнь была бы без этого спокойнее. — Я тоже так думаю, — кивнул Му Цин. — Но это не тот момент, который я хотел бы изменить. Их отношения редко ладились, часто разлагались. Их отношения всегда были странными, и до недавнего времени их действительно хотелось расторгнуть ближайшими несколькими днями, но все поменялось стрелкой наоборот. Обратно, к истокам, когда русло реки не хотелось перенаправлять в засушливую пустошь. Если бы они не познакомились, то жизнь Му Цина действительно оказалась бы спокойнее на девяносто девять процентов. Отсутствующий коэффициент драк, грубых слов и обид, ядом распыляющихся и раздором, все это сделало бы существование, по шкале от одного до десяти, на сто проще. Не таким тяжелым, без душевных терзаний. Объективно выкручивая параметр положительного, а не негатива, до максимума. Если бы они не познакомились, то жизнь Му Цина действительно оказалась бы грустнее на девяносто девять процентов. Он бы не ощутил, каково это, когда мелочи в тебе подмечают, а детские шалости позволяют. Когда о тебе заботятся и когда переворачивается горками великолукского мясокомбината не только мир, но и отношение к человеку с ног на голову, с головы на ноги и с кончиков пальцев рук до ступней. Фэн Синь смотрел на него обнадеженно и завороженно. И Му Цин как никогда был рад темноте комнаты и свечению только от экрана телевизора, потому что от этого взгляда его щеки неизбежно окрасились персиковой масляной краской. — Если честно, я раньше думал, что ты меня ненавидишь. И Му Цин это знал. Он мог чувствовать по отношению к Фэн Синю всю палитру чувств, начиная с синей обиды, переходя в голубую досаду, переливаясь красным гневом и смешиваясь в фиолетовое разочарование. Он мог испытывать непонимание и ощущать боль, но точно никогда — ненависть. — И от великой ненависти соглашаюсь смотреть фильмы у тебя дома, — закатил глаза Му Цин. Он не умел в откровенные диалоги, в поддержку, во что-то еще, требующее подбора нужных слов. И если в переписке у него было время, то в реальной жизни реакция требовалась более экстренная, нагружая мозг лишним процессом выдумывания корректных формулировок. Он не умел, но пытался. — Не неси больше чушь и смотри мультик, иначе зачем мы тут собрались? — Му Цин взял попкорн и поднес к приоткрытому рту Фэн Синя, запихивая прямо туда небольшое количество кукурузного лакомства. — Флуфай, а ефли бы я подавился? — неразборчиво пробурчал он. — Не драматизируй. Просмотр дальше проходил в относительном спокойствии, пока не наступил вечер. Они просидели ровно и без ссор целого Человека-паука, и Му Цин поинтересовался: — Не хочешь глянуть что-то еще? — А твои дела вечером, с ними все нормально?.. О, точно. Му Цин забыл, что из него роль лжеца идет в отыгрыше еще хуже, чем роль хорошего человека. — Думаю, их можно отложить. — Ради просмотра? «Ради просмотра чего-то со мной?» — закончил в голове Му Цин, смотря на воодушевленные глаза Фэн Синя. И, кажется, его небольшая ложь не немного смогла порадовать его парня, и, кажется, это того вполне стоило. — Я слишком удобно пригрелся на твоем диване. Из всех отговорок эта оказалась самой глупой, но первой пришедшей в совсем не работающую голову. Гранола из мыслей плавилась, превращаясь в неразборчивую кашу, и вылавливать оттуда что-то стоящее желания не присутствовало. Ни капли. — Давай закажу нам что-нибудь поесть? И это все больше напоминало свидание. Даже сильнее, чем прогулка по торговому центру, и сильнее, чем предыдущие два часа, проведенные за Человеком-пауком. Не таким плохим, как думал Му Цин о супергеройских фильмах и мультфильмах, даже забавным и порой поучительным. — Хочу роллы. — Знаешь какие-то норм места с ними? — лениво спросил Фэн Синь, открывая телефон и забивая в поисковую строку «Роллы Пекин». К чужому личному пространству отношение Му Цина всегда было чуть менее трепетное, чем к своему, но все же осторожное. Он избегал физического контакта ценой собственной жизни, держался на приличном расстоянии от людского рода и никогда не заглядывал в дисплеи чужих телефонов, находящиеся перед его глазами. — Дай, найду, — он подлез к Фэн Синю, нарушая дистанцию в несколько сантиметров между ними и прижимаясь к чужому плечу, чтобы посмотреть на набранное в поисковике. — Держи, — коротко сказал Фэн Синь, удивленно вздрагивая от неожиданного даже не прикосновения, а вальяжного прижимания. С совершенно серьезной целью, ни в коем случае не романтической и точно не из-за небольшого желания Му Цина сделать так весь вечер. Му Цин набирал название любимого японского кафе дольше положенного, намеренно ошибаясь в трех словах, допуская ошибки, опечатываясь рядом стоящими буквами. Но не отодвинулся, введя требующуюся от него информацию. Из-за смуглой кожи Фэн Синь краснел не так явно, как Му Цин из-за излишней, порой напоминающей мертвенную, бледности. Но если вглядываться в темноту выключенного экрана и тусклое освещение телефона, заметить нужную реакцию не составило бы труда. Он был удивлен, немного смущен и ни капли потраченных ради такой близости нервов не против. — Вот, — тише обычного проговорил Му Цин. — Тут еще вкусный клюквенный морс… — Хочешь заказать? Голос Фэн Синя всегда шумный. Его слышно за километр в коридоре, его можно отличить в толпе людей в метро по тембру и параметру звучности, выкрученному на все сто один. Тихие фразы больше подходили Му Цину, не ему, но он значительно понизил громкость, смотря явно не на экран с морсом и роллами. — Хочу. — Васаби нужно? — Да. — Палочки? — Конечно. Фэн Синь по-глупому пялился на него. Му Цин по-глупому тупил взгляд в экране, ощущая взгляд на своем лице, все еще удобно прижимаясь к чужому плечу. — Тогда давай телефон, я закажу. Убежище рисковало быть утрачено через две, одна… Му Цин тут же начал рассматривать детали интерьера, лишаясь дисплея как возможности скрыть смущение просверливанием его. Фэн Синь тыкал куда-то для оплаты заказа, пока изучение квартиры безуспешно продвигалось из-за мрака и отсутствия света. — Через полчаса привезут. — Давай пока выберем то, что будем смотреть. У Му Цина не было вариантов, чтобы выдвинуть их для дальнейшего просмотра. У него не было мыслей насчет суши, роллов, гунканов, еды и того, что после следующего фильма будет неприлично позднее время для возвращения домой. — Еще мультик? — У меня ощущение, что ты посмотрел все мульты мира и пытаешься вынудить меня сделать то же самое. — Да? — улыбнулся Фэн Синь. — Я делаю тебе экскурсию по самым крутым мультикам! Причем бесплатно! Это не хухры-мухры. — Тогда доверяю выбор тебе. — Такая честь, — он все еще косился на плечо, на которое упирался Му Цин, но делал это не так заметно, чтобы можно было ехидно откомментировать. — Ральф 2. — А первую часть мы типа пропустим? — Типа того. Она не так важна… — Ты уверен, что это умное решение? — Ни капли. Но мне кажется, что тебе понравится, — Му Цин осуждающе посмотрел ему прямо в глаза. — Ну что? Ты сам доверил этот выбор мне! Так что продолжай доверять. — Ладно. — Я тебя уверя… — он уже готов был убеждать дальше. — Что? — Я говорю: ладно. Доверюсь. Му Цин согласился слишком легко. Слишком легко для себя, своего порой сучьего и стервозного характера, для человека, который постоянно спорил с Фэн Синем даже в чем-то, являвшемся аксиомой или догмой. Просто потому, что мог и потому, что хотел. От попкорна оставалось уже меньше половины. Фэн Синь щелкал на КиноПоиске, вводил текст и искал своего Ральфа 2, пока Му Цин просто смотрел куда-то вперед, на опять загоревшийся большой экран. У Фэн Синя была не такая большая квартира, как у него самого. Более компактная, но от этого не менее роскошная, на приличном этаже и с красивым видом на центр Пекина. Мебель современная, планировка хорошая, ощущения пустоты не нависало в комнате эфемерно давящим на грудь призраком. Му Цин находился здесь впервые, но чувствовал себя комфортно. Ему было комфортно как в зимний вечер у камина с кружкой какао, в теплом свитере и какой-нибудь самой любимой кошкой под боком. Под боком оказалась не кошка, а Фэн Синь, скорее, напоминающий собаку, но это не исключало факт теплой атмосферы в холодный вечер, зажигающейся благодаря долгим, но красивым мультфильмам, заказанным роллам и клюквенному морсу. Оставшиеся двадцать минут до курьера прошли в приятной тишине. Они не смотрели друг на друга, но касание плеча к плечу, к которому они уже успели привыкнуть, тешило явно их обоих. Оно не могло быть теплым, потому что одежда их обоих обтягивала кожу до запястий, оно не могло согревать в принципе тело, но вполне успешно горело в груди бьющимся быстрее сердцем. Сердце должно, оно обязано биться ровно, и это признак здорового организма. У Му Цина был здоровый организм и первая действительно влюбленность, поэтому он физически ощущал неравномерное клокотание. Нет. Не делают так друзья. Вообще. Касание плеча к плечу, к которому они уже успели привыкнуть, тешило явно их обоих. Но оказалось беспощадно разрушено позвонившим курьером. Фэн Синь встал с места, отодвинул с коленей миску попкорна к краю дивана, недовольно комментируя: — Щас вернусь. Он надел тапки, брошенные у дивана, и Му Цин не сдержал разочарованного вздоха из-за прерванного прикосновения, когда тот оказался уже у двери. — И зачем нам столько морса? — удивленно вскинул брови вверх он, разглядывая заказ в руках Фэн Синя. — Не знаю? Пусть будет. Лучше много, чем мало. Фэн Синь проявлял любовь так глупо. Так глупо, как делали богатые подростки, не умеющие распоряжаться деньгами. И так глупо Му Цину нравились такие жесты. Они поставили роллы между ними, и расстояние, только недавно бывшее сокращенным, опять оказалось неизмеримо большим. Му Цин распаковал палочки и передал одну пару Фэн Синю, а вторую уложил рядом с собой. — Включай давай. — Слушаюсь и повинуюсь. Му Цин любил есть за столом, чтобы все было как нужно. Чтобы еда не сыпалась случайно на пол или на диван, не оставляла нелепых пятен, которые отстирывать долго и нежеланно. В последнее время его принципы трещали по швам. Из-за Наньяна, из-за Фэн Синя выявлялось не слишком хорошее качество швов, разрывающихся быстро и шумно. Они старались не делать резких движений, чтобы не пролить соевый соус, которого было почти до самого верха небольшой полупрозрачной емкости. Му Цин умело орудовал палочками, пока начинался фильм, и захватил уже несколько филадельфий в свой рот. Фэн Синь уткнулся в экран, не спеша пробовать купленный… обед? — Ты не голодный что ли? Время было не такое позднее, но достаточное, чтобы даже Му Цин проголодался и захотел наполнить желудок. Тем более, это были роллы. — Да нет, просто… — он замялся, опять начиная перебирать пальцы. — Я не умею есть палочками? — И?.. — Му Цин посмотрел на него своим самым удивленным взглядом из всех, что он имел в своем арсенале скудных эмоций. — Ешь руками. Это был Фэн Синь. Его никогда не волновало, как он выглядел, когда употреблял что-то в пищу. Ему всегда без разницы оказывалось в школьные годы пачкать рот сладостями и ходить по дому именно так, используя салфетки только в том случае, если Му Цин брезгливо тыкал в грязь на губах. Это был Фэн Синь! Которому плевать, каким он читался в глазах окружающих, которого не волновало чужое мнение и который явно не хотел представать перед Му Цином теперь в своем привычном неаккуратном виде. О, небожители. — Нет? Не будешь? — закатил глаза Му Цин. Потому что Фэн Синь на заявление есть руками только покосился в сторону роллов, раздумывая, стоит ли послушаться или воздержаться от вкусного обеда. — Рот открой. Быстро, — между двумя палочками оказалась зажата очередная филадельфия, профессионально окунулась она в небольшое количество соевого соуса. Му Цин держал свою руку под ней, чтобы ничего лишний раз не попало на диван, и ладонь неловко оказалась перед губами Фэн Синя. — Придурок. Фэн Синь включил режим загрузки. Замедленный режим с пятью мегабайтами в секунду, судя по скорости реагирования. Он не сразу открыл рот, не сразу дал Му Цину погрузить туда ролл и не сразу прожевал, округлив глаза. — Фпафибо. — С полным ртом не говорят. В этот день они не особо трогали друг друга, не держались за руки и не делали романтической ерунды, потому что их отношения были слишком расплывчатыми. Но они случайно касались друг друга плечами, Му Цин кормил Фэн Синя роллами и это все еще казалось ему более интимным, чем секс. Потому что оно и было. В этот день Му Цин вернулся домой достаточно поздно и на машине Фэн Синя, потому что они посмотрели что-то еще, название чего даже не отпечаталось в памяти. В этот день Му Цин так и не сказал, что знает. Он пообещал себе, что в следующий раз точно это сделает.

***

Воскресенье прошло без потрясений, без чего-то, что могло нанести очередную травму, несовместимую со спокойной жизнью. Приятные диалоги и забавные попытки Фэн Синя узнать мнение Му Цина насчет каких-то вещей. наньян ты смотрел ральфа? сюаньчжэнь. вторую часть. наньян и как тебе? Это было между очаровательным и до безумия глупым. И Му Цин, наверное, безумец, потому что опять уголки губ резали сильнее предательского ножа в спину или стрелы в грудь, поднимаясь выше того, что понималось под нормой для его спокойного и всегда невозмутимого выражения лица. сюаньчжэнь. неплохо. сюаньчжэнь. человек паук мне понравился больше. тоже недавно смотрел. наньян ого. правда понравился? сюаньчжэнь. нет. вру тебе прямо в лицо. наньян ууу да ты лгун сюаньчжэнь. еще бы. наньян соври еще о чем нибудь сюаньчжэнь. я тебя ни капли не люблю. наньян <ззз сюаньчжэнь. не кидай мне сердечки. наньян <з <з <з <з <з <з сюаньчжэнь. это не ложь была, реально не кидай. сюаньчжэнь. это кринж. наньян <з <з <з <з <з <з <з <з <з <з <з <з <з <з <з <з <з <з наньян ты глаза закатил да сюаньчжэнь. догадливый мальчик. возьми медаль. И к понедельнику Фэн Синь придумал очередную идею, не просто граничащую с абсурдной, а ею и являющуюся. Очень странную, начавшую череду чудаковатых переписок. Ну очень странную, подводящую за руку к иррациональным поступкам и неразумным действиям, оставляющую наедине с последствиями. Но Му Цину понравилось. Если парень хочет написать — он напишет. И не важно, с информацией о собственной будущей свадьбе и красивым приглашением или каким-то фактом, который настолько очевиден, что забавно до боли в животе. Фэн Синь относился к подходу тем для диалогов более просто, но оригинально, умудрялся заинтересовать и написать так, что отказаться невозможно. цзюйян му цин цзюйян му цин это очень важно цзюйян ну му циииииииин му цин. так же важно, как человек паук: паутина вселенных? Му Цин снял телефон с зарядки, переворачиваясь на бок. Ему нужно собираться, ему нужно было не опаздывать. И нужно было ответить, поэтому он, лениво вставая с кровати, на ходу начал печатать ответ на сообщение, стараясь не врезаться в выступающие углы квартиры. цзюйян не цзюйян ЕЩЕ БОЛЕЕ ВАЖНО му цин. неужели ты решил посмотреть первого ральфа? цзюйян ну это тоже идея но цзюйян короче цзюйян СЕГОДНЯ ДЕНЬ цзюйян ДЕНЬ колец из лапши. ну и еще один, о нем расскажу позже цзюйян мы обязаны отметить. хорошо? му цин. я похож на идиота, который будет праздновать дурацкий праздник? му цин. после пар в курилке встретимся. В живописи нельзя использовать черный и белые цвета, это Му Цин усвоил, когда ходил на дополнительные курсы ради поступления на дизайн. Но жизнь — не живопись, пусть они и имеют один общий первый слог, поэтому его мнение о людях, о многих вещах, всегда колебалось от одной крайности к другой, либо останавливалось на сером нейтралитете. О Фэн Сине он никогда не мог сказать, каким цветом тот был окрашен в собственной голове. Люди редко вызывали у Му Цина нужду в том, чтобы тюбики краски разных оттенков появлялись в руках для добавления к белому и черному более живописных мазков. Фэн Синь был человеком — в чем иногда возникали сомнения — но постоянно представал перед ним слишком ярким, не бесцветным и не окрашиваемым в любой. Но сейчас из-за него черти в голове не делали лоботомию, а плясали, кажется, в степовках чечетку, вызывая сотрясение не только мыслей, но и туда-сюда громоздко шевелящегося сердца. Поэтому Му Цин соглашался. Он давал положительные ответы, не мог отказать. Он не хотел отказывать. На философии Му Цин наступил одному из чертей в голове на хвост, притянул к себе и к сожалению осознал, что он не слушал лекцию. Не записывал внимательно каждое слово преподавателя, вслушиваясь как раньше в смысл разделов этики и вылавливая из некрасиво построенных предложений значение деонтологии, и забивал сознание не конформизмом, а идиотизмом. Потому что думать о будущей встрече, отвлекаясь от занятий — полный идиотизм. Расщепление всех принципов, разъедание его ценностей, сплавление оставшихся частичек сознания и томительное ожидание, выражаемое в постукивании ручкой по столешнице и задумчивому взгляду на часы. — Ждал меня? — пока Му Цин опирался на стену на улице и листал ленту телефона, Фэн Синь поставил руку над его головой. — Нет, — коротко и язвительно ответил он. — Ну и где ты планируешь отмечать день колец из лапши? — И еще один праздник, вообще-то! — покачал головой Фэн Синь. — Сначала нам надо дотащиться до художественного магаза. Пешком пойдешь? — Смеешься? Туда идти полчаса. — Да ладно, будет весело! — И холодно. — И весело. Му Цин закатил глаза, закидывая телефон в шоппер с некоторыми тетрадями, одним учебником и прочей мелочью, редко пригождающейся на учебе в любом случае. Он дал своей сумке свалиться с плеча, докатиться до запястья и протянул ее Фэн Синю. Тот без слов взял шоппер в свои руки, улыбаясь по-гадкому довольно. — Я не могу доделать заказ уже дохуя времени, — Му Цин делился. Он делился, и это действительно стоило дороже брендовых вещей и пятизвездочных гостиниц Шанхая. Потому что Му Цин был закрытой книгой, откроешь — увидишь текст невидимыми чернилами, посветишь снизу пламенем — сожжешь тонкие листы. Сейчас он открывался сам, не уводил тему в сторону чего угодно, кроме него самого: той красивой постройки напротив, не уводил в молчание обреченный диалог. — Ого? Почему же? Они держались на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы не ощущать напряжения, но на недостаточном, чтобы люди подумали, что они идут не вместе. Фэн Синь закинул руки с сумкой за голову, шоппер порой легкими покачиваниями чуть не бился о чужой затылок, что Му Цина забавило. — Потому что кое-кто отнимает это время. — День колец из лапши того стоит. — Я и не отрицал. По мере прогулки, опустить «до магазина художественных и прочих товаров», Фэн Синь периодически заводил о чем-то тему, периодически затихал, но плелся по-собачьи рядом, не отставая от быстрого темпа шагов Му Цина. Но сейчас он затих слишком надолго, заставляя обернуться назад, и… — Блять! Фэн Синь! Сука, — выругался Му Цин, почти выходя из состояния душевного равновесия из-за сползающего по его лицу вниз холодного куска снега. — Что это нахуй? — Это снежок… Который попал бы тебе в затылок или ниже, если бы ты не повернулся! Фэн Синь выглядел не как человек, намеренно преследующий цель сразить лицо Му Цина, поэтому виновато улыбнулся, не желая представлять дальнейшую реакцию собственной жертвы на безнравственное нападение со спины. Му Цин почти сразу наклонился вниз, морозя руки слипшимися снежинками и пытаясь сделать из них подобие шара. Он вышел неаккуратным, больше овальным и почти разваливающимся в руках, но полетевшим Фэн Синю куда-то в грудь. Он ни разу не играл в снежки, когда был ребенком, потому что кидание друг в друга замерзшей водой больше напоминало дикость, нежели веселое времяпровождение с ровесниками. Но, кажется, Му Цин стал понимать, почему дети двенадцатилетнего возраста находили что-то вроде этого забавным и могли часами пачкать свою дорогую одежду. — Месть, — довольно прокомментировал он. И не успел опомниться, как получил еще снежком в спину. — Эй! Это нечестно. — В снежках нет правил. Только хитрость, изворотливость и… Му Цин! — Му Цин улыбнулся победоносно, когда кусок округлого снега достиг плеча говорящего Фэн Синя. Фэн Синь, заглянув в чужое лицо, завороженно застыл почти как ледяные изваяния в центральном парке, выполненные искусными мастерами. Но гвозди забивали в недвижимую фигуру не они своими молоточками, а ямочки улыбки своим наличием. Он глупо пялился на эту улыбку, из-за чего Му Цин почувствовал потребность защищаться больше, чем от нападения снежками. — А ты… быстро учишься… — пробурчал Фэн Синь, рассматривание которого прервали ударом снега уже в лицо. — Беги так далеко, как только можешь, потому что я отомщу! — Как скажешь. Считай до пяти или как там делают, потом не найдешь. Кажется, он немного перепутал правила снежков, пряток и догонялок одновременно, смешивая между собой разные детские игры, но, чем бы это ни было, оно явно казалось забавным. Парк находился недалеко от их нынешней дислокации, и Му Цин, ускорив шаг, быстро смог практически забежать туда, стараясь сводить оглядывания назад к минимуму и искать место для собственного укрытия эффективнее. — Я иду за тобой, если что! Фэн Синь был чрезмерно шумным, и отличить его поступь от чужой не составляло труда. Во время обеда многие люди из соседних магазинов заглядывали сюда с целью занять ближайшую лавку и перекусить, дети резвились под ногами и они, два придурка со второго курса, бегали друг за другом, попутно раскидываясь тающим снегом в сторону друг друга и мешаясь спокойным прохожим своими беспокойными движениями. Му Цин подкрадывался сзади тихо, пока Фэн Синь увлеченно восседал рядом со скамьей и делал сразу несколько снежков для дальнейшего метания. Пришлось дождаться, пока чужой взгляд окончательно сосредоточился на лепке, а не на окружении, а затем бесшумно подойти ближе, быстрым касанием собрать в ладонь снег и засыпать за шиворот куртки. — Сука! — Фэн Синь такого не ожидал так же, как Му Цин первой атаки в собственное лицо. И теперь, с чувством выполненного долга, он мог расставить руки на уровне талии и взглянуть сверху вниз. — Ты победил! Я сдаюсь! — на всякий случай прокричал Фэн Синь, видя слишком довольный вид. — У тебя не было шансов, — кивнул Му Цин, протягивая руку, чтобы об нее можно было упереться и встать с полусидячего состояния рядом со скамьей. — Мы теперь полностью мокрые пойдем в магаз. — Зато весело! — Фэн Синь схватился о руку как об очень устойчивую опору. Он задержал касание настолько долго, насколько это было возможно, и отряхнулся, нехотя вытаскивая свою ладонь из муциновской. Му Цин не стал с ним спорить, потому что был негласно согласен. Руки все еще пощипывало из-за того, что около получаса приходилось хвататься за снег, и Му Цин порой тер одну ладонь о другую, стараясь согреться, пока они шли дальше до магазина. На его верхней части гардероба были неглубокие карманы, которые не хотелось мочить остатками талой воды. И он был готов поклясться всеми небожителями, существующими на Небесах и ходящими в смертных телесах по земле, что Фэн Синь заметил это и планировал открыть рот, но прикусил нижнюю губу, оставляя свой жест безмолвным. И он был готов попросить проклясть кого-нибудь случайного из всех непревзойденных демонов, за то, что до сих пор не сказал о небольшой тайне, лишая себя теплого переплетения пальцев. — Как думаешь, какой краской можно покрасить лед? — спросил Фэн Синь, когда они уже грелись в теплом художественном магазине. — Я не хочу знать, зачем нам нужна краска, — закатил глаза Му Цин, прошариваясь рукой по ряду упаковок. — С чего ты вообще взял, что я гуру в этом? — Ну, ты же дизайнер. — Одежды. И я в любом случае тяжело представляю, как это связано со льдом, — фыркнул Му Цин, вытаскивая одну из коробочек с краской. — Попробуем акварель. Эта неплохая. — Видишь? Ты в любом случае смыслишь в этом побольше, чем я, — Фэн Синь взял еще несколько таких же упаковок. — Не осуждай меня за количество, я хочу, чтобы нам всего хватило. — О, Небожители, на что я подписался? — На что-то очень крутое. — Гарантируешь? — Ты заставляешь меня сомневаться в моей уверенности, — он вздохнул, следуя к кассе и выуживая из собственной сумки карту. Дома у Фэн Синя они были где-то через еще полчаса, успели окончательно замерзнуть в непогожий день, и теперь вместо того, чтобы отмечать «праздники», грелись за кружкой теплого чая. Пакет с краской был небрежно брошен на диван в гостиной. — Не жалеешь, что согласился на это все? — спрашивал Фэн Синь, прислоняя ладони к кружке, чтобы уловить от нее жар, обжигающий сейчас кожу. — Было весело, — Му Цин спрятал лицо в глотке чая и переменил тему быстрее ожидаемого. — И как ты планируешь отмечать день колец из лапши? Ему не нравилось говорить о веселье. Он был серьезным, непоколебимым. Тем самым, про которого шутили, что улыбка — непостижимая роскошь для такого лица, на котором не дрожит и мускул во время произнесения самых смешных анекдотов. Тем самым, которого списывали, скорее, в число отличников, что просто не умели веселиться. И в какой-то мере люди, делающие такие выводы о Му Цине, были правы. Он не умел, но не потому, что не хотел, а потому, что возможность оказалась слишком тяжело дающаяся в руки, и проще было от нее в свое время отказаться, чем безумно хвататься, сломя голову. — О, я искал лапшу в такой форме, но ничего не нашел, поэтому пока не знаю… — Ты в курсе, что это блюдо такое, а не форма лапши? — Что? — Фэн Синь удивленно хлопнул ресницами, глупо смотря на Му Цина. — Ну, теперь в курсе. — И с твоими кулинарными навыками я посмею предположить, что готовить придется мне? — уловив немного виноватый взгляд, пришлось сжалиться следующим предложением. — Так и быть. — Серьезно? — После того второго праздника, который ты хотел отметить. Му Цин не любил, когда к щекам приливала кровь, делая алее спелого красного яблока. На морозе можно было найти причину, что холод жевал хрупкую кожу, заставляя краснеть, в доме выследить оправдание реакции организма было абсолютно сложнее на несколько ступеней. Глупости на то и глупости, чтобы к ним относились ряды прилагательных вроде «идиотские, бессмысленные», другие, схожие по смыслу, значению или написанию. И к глупостям Му Цин относился скептически, высокомерно опуская взгляды на людей резвившихся. На детей не такие пренебрежительные, на кого-то старше шестнадцати — полные пренебрежения к позволяемым себе шалостям. Может быть, потому что до этого Му Цину не с кем было совершать глупости. Может быть, потому что глупости с ним никто совершать не хотел, а одиночество не могло скрасить все серые углы унылого существования. Может быть, требования Му Цина к себе всегда были слишком большие: не позволяй себе того, что не входит в содержание термина «идеально». И дурачиться — точно не идеально. Отмечать дурацкие праздники, соглашаться на авантюры, которые совсем не авантюры для среднестатистического человека, но они захватывали его дух, заставляя ощущать, слышать нотки веселья в собственном голосе. К стыду. И к счастью сразу. — Тогда посиди здесь, я схожу за краской, — коротко сказал Фэн Синь, направляясь в сторону гостиной. — Не бойся, я не собирался вставать с теплого места ближайшие минут пять. Теплое место покидать действительно не хотелось из-за совсем не теплой температуры тела после улицы. Он еще немного вздрагивал, прикладывая пальцы к приятному материалу кружки, порой делая неспешные и аккуратные глотки горячего чая. Му Цин не был любопытным ребенком. Когда от него закрывали двери, он не собирался в них стучаться и колотить кулаками, не стремился подглядывать во все возможные щели, просто уходя в свою комнату. У него не длинный нос, который можно защемить подслушиванием, длинный только язык, и это совсем другая категория. Поэтому нескрываемый интерес сейчас пришлось скрывать, пряча за толщей напускного недовольства. Фэн Синь вернулся с пакетом в одной руке, во второй комкая ткань собственной спортивной куртки. Он кинул куртку Му Цину в лицо, из-за чего тот на мгновение оказался лишен света, пока не стянул с головы. — С ума сошел? — Надень, ты же замерз, — беззаботно ответил Фэн Синь, усаживаясь с пакетом перед собственным холодильником на уровне морозильной камеры. — Так, иди сюда. Му Цин потратил какое-то время на то, чтобы осознать, еще немного на то, чтобы прийти в себя и в конечном итоге натянуть немного большую куртку на плечи. Их рост был почти идентичен, но в плечах Фэн Синь оказался более широким, и одежда была более просторной. Му Цин подлез, рядом усаживаясь на теплый, обогретый пол. — И что ты планируешь делать? — Короче, сегодня день северного сияния в морозилке, — он произнес это более уверенно, чем стоило объявление подобного праздника, звучащего не самым убедительным образом. — И ты предлагаешь покрасить лед в морозилке? — Именно так, — Фэн Синь открыл дверцу, демонстрируя поле для будущих художеств и иных творческих порывов. — Там вообще должно быть столько льда? — Не знаю? Все равно я там ничего не храню. — Ты не хранишь ничего в морозилке? Как ты живешь… — Да хорошо, — он звучал все еще беззаботно, доставая краску и открывая. Кисточки рядом были достаточно большими, чтобы ими можно было окрасить лед с нескольких попыток. Хотя Му Цину все еще не казалось, что это слишком хорошая идея. Он не принялся действовать первым, ожидая инициативы со стороны Фэн Синя, который крутил баночки с краской, выбирая цвет, и никуда не торопился. — Нужно было покупать какой-то пищевой краситель, — бурчал Му Цин, вооружаясь кисточкой и начиная водить ей по льду. Окрашивание было бледным и размытым, но получалось забавно. — Если что возьму новый холодильник. — Точно больной. Даже когда они закончили, это мало чем напоминало северное сияние, но точно того стоило. Му Цину не нравилось торчать у плиты в одиночку, а разговоры Фэн Синя скрашивали скучный процесс приготовления, поэтому он получил свое почти заслуженное кольцо из лапши. Этим днем Му Цин так и не сказал, что знает, и уже не был уверен, что сделать это так просто, как казалось изначально. Но был уверен в том, что это необходимо, когда случайные касания хотелось поставить на паузу на ближайшую бесконечность.

***

цзюйян с международным днем хеви металл тебя! цзюйян не хочешь сегодня послушать вместе??? му цин. сегодня занят. делаю заказ. му цин. если на завтра найдется дурацкий праздник, то отметим. цзюйян сегодня нашелся! даже два! с днем какао и ванильного неба му цин. я знаю, как попасть на крышу одной красивой многоэтажки. му цин. готовь какао. цзюйян с днем бесплатной доставки цзюйян давай закажу тебе чего-нибудь му цин. как отписаться от этой спам рассылки. му цин. я не подписывался на нее. цзюйян никак цзюйян сегодня день уродливого рождественского свитера цзюйян не хочешь отметить? му цин. у меня нет уродливых свитеров. му цин. тем более рождественских. му цин. тем более, до рождества еще неделя. цзюйян у меня хватит на нас обоих му цин. я не сомневался в тебе и твоем гардеробе. цзюйян ну так что??? цзюйян сегодня у меня? му цин. заберешь меня. му цин. сегодня снегопад. не хочу никуда тащиться пешком. и такси вызывать влом. Сегодняшний день начался как и предыдущие. В игре «найти три отличия» получится отыскать только два, одно из которых заключалось в названии праздника, предложенного интернетом и Фэн Синем на пятнадцатое декабря. Второе заключалось в том, что Му Цин на этот раз точно настроился сказать Фэн Синю о том, что он знает. Он любил убегать и, как оказалось, был хорошим игроком в догонялки. Водил он еще лучше, чем скрывался от чужих глаз, но такие забавы надоедали даже детям. Му Цин давно был не ребенком. Для него стало привычкой теперь не идти домой после института, а встречать Фэн Синя вживую или лицезреть его глупые сообщения. Диалоги с Наньяном продолжались, но количество их заметно уменьшилось, заменяясь реальными встречами, а посиделки в «Небожителях» становились посиделками в чьей-то квартире или где-нибудь еще. Как, например, на крыше с термосами какао. Небо тогда не было ванильным, оно больше напоминало сгорающее полотно, а облака, темнея в закате, походили на горстки пепла, обрушающиеся в результате пожара на холст. Но это ничем не испортило вечер, проведенный на одной из самых живописных пекинских крыш, к которым оказалось возможным найти доступ. С Фэн Синем было комфортно. С Фэн Синем было хорошо. Это не определялось локацией, в которой они проводили время, и не определялось количеством потраченных на сегодняшний день денег. Просто комфортно и просто хорошо, просто потому, что это Фэн Синь, а не кто-либо другой. И Му Цин еще недавно действительно бы не поверил, что может думать именно так. Именно о Фэн Сине, а не о ком-либо другом. И ему нужно было держаться за руки. Именно с Фэн Синем. Позволять трогать себя. Именно Фэн Синю. Касаться. Не по глупой случайности, намеренно задерживаемой каждым из них на любую из доступных секунд, а целенаправленно касаться. Обниматься. Целоваться. Лежать на коленях и болтать о той ерунде, о которой они болтали обычно, поддерживая здоровое для друзей расстояние. Раньше Му Цину хотелось кричать во весь голос, что они не друзья. Поэтому у них нет никакого будущего, они друг другу никто. Нолик и палочка, что что-то бессмысленное, что-то глупое объединяло их, и нить взаимоотношений стоило перерезать одним смелым движением, чтобы не запутывать в клубок их и без того натянутые струной на любой музыкальный инструмент связи. Теперь Му Цину хотелось говорить, что они все еще не друзья. Они пара. Не знакомых, не незнакомцев. Они пара, и парам полагается делать всю эту романтическую ересь. Но он не мог, не мог и сказать пару слов, чтобы делать желаемое. И был намерен переступить через себя. цзюйян без проблем цзюйян собирайся му цин. прямо сейчас? цзюйян прямо сейчас му цин. мне нужно полчаса, чтобы собраться. му цин. или полтора. как сложится. цзюйян ничего плохого не произойдет если ты наденешь первую попавшуюся одежду из гардероба и не сделаешь макияж цзюйян ты и так очень красивый цзюйян так что давай на выход Му Цин знал, что он красивый. Его приятную внешность подчеркивали даже злые языки нерадивых одноклассников, редко делающие хотя бы несколько шагов в сторону его парты. Потому что собственный язык был гораздо злее. Му Цина хвалили однокурсники, а количество подписчиков в Инстаграме было приличным, приличнее оказывалось только число поставленных лайков и воодушевленных комментариев о симпатичности. Его бывшие партнеры не раз отмечали именно утонченный и небольшой нос, густые темные брови и немного пухлые губы, чаще предстающие полосой. Хвалили фигуру, ради которой потрачены были абонементы в спортивный зал, всегда утверждали, что он, наверное, и есть небожитель, сошедший с небес со своим фениксовым взглядом. Му Цин мог перечислить целую книжку эпитетов, которые получал в свой адрес. Миллион метафор и миллиард ерунды, которая отпечатывалась в памяти мимолетным штампом, вскоре выветриваясь, не забивая голову. Но читать эти же слова от Фэн Синя, не слышать, а выглядывать в сухом куске текста без тона, было более отрадно, чем получать новости о поступившей стипендии или переводы за выполненные заказы. Му Цин очень любил деньги, очень любил себя. Как оказалось, он полюбил и получать от Фэн Синя комплименты. Он ничего не написал в ответ, смущенно натягивая на себя случайную водолазку и узкие брюки, сочетая с носками из двух разных пар. Больше времени пришлось провести у зеркала, причесывая волосы и доводя торчащие в стороны петухи до приличного вида. В хвост собрать получилось только спешно, потому что телефон завибрировал, уведомляя о поступающем звонке. — Иду я, иду, не торопи меня, — прошипел Му Цин, наклоняясь, чтобы ложкой для обуви поддеть берцы. Он быстро накинул более теплое пальто, уже размеренно шагая в сторону лифта. — Я просто хотел сказать, что уже доехал. — Жди еще минут пять, не могу ускорить движение лифта. — А я думал, что ты всесильный. — Моя всесильность не распространяется на лифты, — фыркнул он, смотря как двери перед раздвигались в стороны и пропускали наружу. И сбросил звонок, укладывая телефон в карман пальто.

***

Му Цину было все еще не слишком комфортно из-за своего растрепанного внешнего вида, но поведение Фэн Синя становилось объектом всецелого внимания, переключая мысли как по щелчку кнопки. Они шли пешком по лестнице в многоэтажном доме, черт знает на какой этаж, черт голову сломил бы, если бы попытался повторить их почти героический подвиг и почти смертельный номер. — Зачем мы вообще это делаем? — Му Цин остановился на одной из ступеней, переводя дыхание. Его темп всегда отличался отдельной быстротой, но сейчас играл роль не просто злой, а злейшей шутки. — Просто так? И Фэн Синю слишком легко давалось говорить бред. Му Цин почти завидовал мастерскому умению запрячь других людей заниматься ерундой «просто потому что», чтобы эта ерунда приносила сгусток положительных эмоций и бережно укладывала в карман рядом с сердцем, у груди. — Я больше никогда не соглашусь ни на одно твое предложение. — Врешь. Му Цин обессиленно вздохнул, не имея ни какой-либо энергии, ни какого-либо желания спорить с очевидным. Он соглашался уже по инерции, потому что это был Фэн Синь и потому что с ним хотелось провести времени по любой возможности больше. И раз он так любезно предоставлял эти глупые возможности сам, словно испытывая терпение, упускать их просто не получалось. — Спорим, ты не сможешь пойти быстрее? — Я даже спорить не буду. На следующем этаже Му Цину показалось, что они дошли до самого верхнего помещения в этом доме и сейчас над ним просто жестоко и черство издеваются. Через два этажа из-за взгляда на здание напротив оказалось, что они не так высоко, как казалось, и до квартиры путь предстоит почти как через тернии к звездам. Но Му Цин держался гордо, игнорируя впереди идущего Фэн Синя, часто оглядывающегося назад, чтобы убедиться в целостности и добром здравии. — Все-все, выдыхай! Мы дошли. — Господи, — действительно выдохнул Му Цин, стягивая обувь и куртку быстро, чтобы улечься на диван как на свой собственный, закинуть ноги на подлокотники, пока Фэн Синь копался в шкафу в поисках уродливого рождественского свитера в количестве двух. — Хочешь красный или зеленый? — А какой из них менее уродливый? — Думаю, они оба слишком… — вынес вердикт Фэн Синь, выбирая между свитером с многочисленными Санта Клаусами и одним громадным оленем. — Тогда красный. И можно не кидаться в меня вещами, — проворчал Му Цин, когда на его голове в очередной раз оказалась часть чужого гардероба. — Можно не душнить постоянно, но ты же этого не делаешь! — Му Цину на такое заявление осталось только закатить глаза, крутя в руках большую вещь, которую еще предстояло надеть на себя. — Отвернись. Му Цин сказал только это, стягивая с себя водолазку. Обогреватель и батареи хорошо справлялись со своей теплообеспечивающей функцией, так что, окажись свитер поверх чего-то еще, получилось бы только ускорить процесс своего попадания в Геенну огненную. — Да я и не… — Фэн Синь начал фразу, по привычке желая сказать что-то вроде «и не планировал смотреть». «Нужен ты мне». «Да кому сдалось следить за тем, как ты переодеваешься?». Но закусил губу, поворачиваясь к Му Цину спиной и тоже натаскивая на себя свитер. Поворачиваясь спиной потому, что нужен. — Отвернулся я. И Му Цина мысли об этом обжигали больше обогревателя, батарей и свитера с Санта Клаусами, которые мельтешили теперь перед глазами своим количеством. От вязанной вещи пахло Фэн Синем, как пахло во времена школы, когда он не пользовался одеколонами. Как пахло от него дома, когда он не шел на прогулку и не пытался пшикнуть на себя дорогими духами, перекрывая приятный аромат шампуня и геля для душа. Му Цин уселся обратно на диван, Фэн Синь упал рядом, укладывая голову на чужое плечо. Он подтянул ноги в носках наверх, удобно занимая пространство. Му Цин вздрогнул, но не возразил, отводя взгляд в безопасную сторону для того, чтобы не концентрироваться на чрезмерной близости, грозящей кончики ушей покраснеть как сигнальным светом. — Мы надели свитеры, празднование закончилось? Можем расходиться? — Конечно нет! — тут же среагировал Фэн Синь. — И чем ты планируешь заниматься? Бездельно пялиться в стену? — Можно и так, но я хотел предложить поиграть в «Правду или действие». Сегодня Му Цин был в полной боевой готовности на то, чтобы весь туман недоговорок между ними развеять, собрать в стеклянную банку и предоставить возможность видеть не слепо, а целиком всю картину взаимоотношений, которую они нарисовали совместными усилиями. «Правда или действие» — хороший вариант для того, чтобы сказать нужное и выпытать желаемое. Еще расслабиться, отдохнуть, хорошо провести время, но это сейчас отходило на задний план, занимая мысли более насущными вещами и словами. Му Цин не боялся банальных вещей вроде темноты или высоты. Забираясь на вершины, он привык с них падать. Он привык оставаться в мрачных комнатах в одиночестве и привык запираться со своими мыслями в черепной коробке, где света еще меньше, чем в любой комнате ночью. Он не боялся чудовищ из затворок стиральной машины, которых боялись обычно дети, и не страшился потерять всех вокруг себя, потому что уже терял. До дрожи в поджилках он не любил доверять. Свое сердце и душу, взмолившись на чужое благоразумие, никогда не стремился оставить кому-то на сохранение, как делали все вокруг. Свои мысли транслировать, благоволя, удивительно, человеку, и не ожидать осуждения с чьей-то стороны. До дрожи в поджилках он не любил доверять себя в любом виде, но он сделал это неделями назад. Самовольно, не под дулом пистолета. С пистолетом, скорее, в своей руке. Он доверил и ждал, когда что-то пойдет не так. Когда шаблон разрыва отношений и разочарования вновь оправдает себя, разрываясь пучиной еще большего нежелания в дальнейшем открываться людям. Когда душа, распахнутая кому-то, вновь потеряет ключи от собственного замка в болоте страха и когда рука, протянутая кем-то, окажется адресованной теперь другому. Каждый раз он доверял, но ждал подножки судьбы — костлявой, но не с косой наперевес, или человеческой ногой — костлявой, но с натянутой вплотную кожей. Он ждал часами, ждал днями и неделями, но Фэн Синь по-прежнему улыбался, протягивая свою ладонь. — Давай. Ты начинаешь. Фэн Синь знал гораздо больше, чем знал Му Цин. Он знал гораздо дольше личность его игрового знакомого, стараясь примириться, стараясь наладить взаимоотношения, и точно не отвернулся бы теперь, раскрой карты его дражайший собеседник. — Правда или действие? — Правда. Фэн Синь точно продолжил бы тянуть руку дальше, и Му Цин был в этом уверен больше, чем в любом из своих действий, совершаемых в течении жизни. Он был уверен в нем как в собственных планах, которые в основном имели тенденцию следовать строго и без изъянов, но бессознательно опасался что-то испортить. — Тебе правда нравится со мной отмечать дурацкие праздники? — Нравится. Но они действительно дурацкие, — он сначала замялся, озвучивая ответ не сразу, после определенной паузы. — Правда или действие? — Действие. — Лежи так на протяжении всей игры. И чем больше Му Цин ощущал тепло Фэн Синя, тем меньше опасался оступиться. — И все? Пф-ф, я и так планировал этим заниматься! — Я сейчас поменяю действие. — И это будет против правил. Правда или действие? — Правда. Он все еще боялся, ужасно боялся больше, чем чего-либо еще, что жизнь по привычной тенденции вспомнит, что что-то должно пойти не так. Словно будильник, установленный судьбой, еще должен прозвенеть, не забывая испортить Му Цину только начавшуюся белую полосу существования, насыпанную снегом на грубый асфальт. — Ты когда-нибудь кого-то ненавидел? — Разве что себя. — Я думал, что ты себя любишь, — беззлобно и искренне удивился Фэн Синь, заставляя Му Цина скривиться. — Но почему? — Это уже следующий вопрос, Фэн Синь. Правда или действие? Он все еще боялся, ужасно боялся больше, чем чего-либо еще, что что-то пойдет не так. Му Цин не привык быть любимым, поэтому любил себя больше, чем кого-либо еще, самостоятельно. Одаривал себя любыми лакомствами и, заработав денег, старался не отказывать ни в одном из желаний, которое мог осуществить своими силами. Получение тепла со стороны человека — в корне другое ощущение, прорастающее совершенно иначе. Му Цин не хотел лишаться его, но, чувствуя себя любимым, отодвигал страх назад, греясь о жар чужих чувств. Он не слышал ни от кого раньше слов, которые ему были нужны, и не чувствовал необходимых в тяжелые моменты касаний тела к телу. Не подушки, в которую можно было обратить все слезы и боли, и не одеяла, которое сжималось в ладонях отчаянно как последняя вещь, которую можно было сжать так. — Действие. — Пролайкай всю мою инсту. — Всю-всю? — За все годы ведения. — Эм! — Вперед и с песней, — и Фэн Синь в реакцию на фразу нащупал свой телефон в кармане, открывая приложение, послушно начиная дважды щелкать по экрану пальцем. — Правда или действие? — он сосредоточенно листал фотографии, параллельно стараясь задавать вопрос. — Правда. — Так почему? — Потому что когда-то я был слишком слабым, чтобы защитить себя и близких мне людей. — Мне казалось, что ты всегда был даже слишком сильным. Но сейчас Му Цин получал все. Он положил руку на чужие взъерошенные волосы, вынуждая Фэн Синя оторвать удивленный взгляд от экрана. Положил, поводил в разные стороны, растрепывая и без того торчащие волосы еще сильнее. Му Цин получал все. Он мог трогать человека, который ему нравился, пусть и не до конца так, как больше всего желалось. И слова, которые нужно было услышать, он получал адресованными в свой адрес без просьб и молитв. — Правда или действие? — Действие. — В следующий раз спроси у меня не какую-то чушь, а то, что действительно тебя интересует. В «правду или действие» вдвоем не начинают играть, не преследуя определенной цели. Даже если Фэн Синь это сделал как обычно словно беззаботно. Словно. Му Цин был дураком в любви, но только в ней, и мог соотнести очевидные факты с другими очевидными фактами. Он гладил мягкие волосы дальше, стараясь незамысловатыми движениями вызвать успокоение собственной души, которая билась в такт сердцу. Му Цин привык сталкиваться со страхами лицом к лицу. Именно поэтому он не боялся темноты и высоты, не боялся одиночества или чьего-то ухода. Ко встрече с таким нельзя подготовиться точно также, как к чему-то во всех смыслах потрясающему, поэтому он не пытался. Он гладил мягкие волосы дальше, смотря, как Фэн Синь откладывает телефон в сторону, как поворачивается к нему с вопросом: — Правда или действие? — Правда. Му Цин остановил свои движения, заставляя руку замереть, а губы застыть в безмолвном жесте. Он смотрел в чужие глаза, пересекаясь взглядами, и не пытался убегать. И не пытался теперь давно, загнанный тогда в ловушку ситуации. Сейчас ловушки не было. Имелись пути выхода, возжелал бы он — точно кошачьим изяществом ускользнул бы в случайную прощелину. Но не делал этого, предоставляя возможность. Возможность себе, возможность Фэн Синю. Возможность, которая нужна была им обоим. Они были в квартире у Фэн Синя, в которой Му Цин оказывался уже не первый раз. Он успел привыкнуть к расположению здесь мебели, привык по-хозяйски двигать вещи. Му Цин знал, что может делать здесь что угодно, и настоящий владелец не обидится, только напыщенно прошелестит что-то якобы недовольное. Му Цин приходил в свою квартиру, купленную на честно заработанные деньги и обустроенную по своим мечтам, идущим из детства и приводящим маленькими шагами в прекрасную гостиную, где таких маленьких шагов поместится больше сотни. Прекрасную и всегда пустую, такую же одинокую кухню или спальную комнату, в которой из живых душ бывал только иногда Му Цин и никогда — кто-то еще. И знал, что это просто помещение, четыре стены, пространство с крышей над головой, в котором можно перекантоваться каждую ночь в одиночестве. Не больше. Но здесь, в квартире Фэн Синя, никогда не было тихо. Его кухня не казалась одинокой, хотя сидели только они вдвоем, беспокойно о чем-то беседуя, а гостевая всегда получалась наполнена эмоциями и непременно сильно перевязана приятными воспоминаниями. Му Цин привык к расположению здесь мебели, привык по-хозяйски двигать вещи. Привык к Фэн Синю, громкому и забавному, с которым было тепло, и опять ощущал себя дома. Не из-за локации: он был дома, когда они гуляли по торговому центру, когда сидели на крыше и когда играли в снежки, когда лежали на диване и комментировали мультфильмы, когда переписывались и проводили время в «Небожителях». Му Цин был дома, когда находился рядом с Фэн Синем. И игра стоила свеч, стоила карт и стоила всех богатств, которые он только мог предложить. Его сердце, скорее, просто аритмично подрагивало, не скрывая бушующий океан волнения, выбивающий из колеи подсознание. Но Му Цин, якорем ухватившись об необходимость этого диалога, держался ровно. — В кого ты влюблен, Му Цин? — Правда или действие, Фэн Синь? И Му Цину действительно хотелось быть всесильным, бесстрашным. Не бояться никого и ничего, не сжиматься изнутри от этого момента. — Правда. — Ты бы хотел меня сейчас поцеловать? Му Цин любил себя до безумия. До бесконечности. До целого конца света. И именно поэтому опасался влюбляться, боясь до безумия, до бесконечности, до целого конца света привязаться к кому-то живому. Живые люди имели тенденцию уходить. По-английски, не прощаясь, из жизни. Не обязательно в загробный мир, но всегда в другой, параллельный его собственному. Му Цин любил себя. И не любил доверять ключ от сердца, предотвращая кражи с невозможностью возврата, ведь он знал, что что-то другое больше никогда не сможет открыть замок. Он заржавеет и останется нетронутым, получи кто-то недостойный заветную драгоценность, по размеру больше напоминающую маленькую побрякушку. Му Цин что-то не любил, что-то любил. Он не хотел доверяться, но доверился, и не хотел влюбляться, но влюбился. Он не хотел раскрывать карты, но открыл все, демонстрируя масти, рисунки, номиналы, совсем их не стесняясь, только вздрагивая в ожидании чужой реакции. И это ожидание было единственным, что у него осталось, когда он поставил на кон точно все. Они смотрели друг другу в глаза, и Му Цин видел, как менялись чужие эмоции. Фэн Синь был взволнован не меньше, когда диктовал свой вопрос и даже больше, когда «правда» адресовывалась ему самому. — Да. Фэн Синь приподнял его голову аккуратно за подбородок. И, когда чужие губы коснулись его собственных, опережая этим действием на несколько ходов вперед, Му Цин ощутил, как задыхается. Если космос можно пустить по венам, то он точно пульсировал и почти достигал сердца, делая его необъятным и огромным. И если солнце можно проглотить, то желтый карлик клокотал жаром изнутри, заставляя светиться. Он положил свои руки на затылок Фэн Синя, пальцами цепляясь за волосы мягкими движениями и отвечая на поцелуй. Пальцы Фэн Синя скользили рядом с хвостом, стягивая резинку вниз резким движением. Му Цину уже не так тревожно и не так волнительно. Ему уже не страшно, потому что Фэн Синь сцеловывал с его губ неуверенность и опасения, потому что Фэн Синь монохромный мир окрашивал в разноцветный. Их оттенки контрастировали друг с другом, и Му Цину раньше казалось, что они не смогли бы пересечься даже в следующей жизни. В этой точно, нет. Но они пересеклись, мастихином размазываясь по холсту жизни не следующей, а этой. Поцелуи Фэн Синя мягче материнских объятий, а губы теплее, чем жар от Венеры, по праву самой горячей планеты. Поцелуи Фэн Синя необходимее кислорода и нужнее, чем что-либо еще, что можно взять на планете уже этой, чертовой Земле. В детстве Му Цин был слишком нищим, чтобы купить что-то, на чем останавливался его блистающий мальчишеский взгляд. Когда он вырос, то мог приобрести хоть собственную квартиру, обустроить ее и тратить бесчетное количество денежных купюр. Единственное, на что никогда не было цены — на любовь, на нее не выдавали чеки, ее не выставляли на продажу и каждый раз, когда Му Цин блистающим юношеским взглядом смотрел, та оказывалась вне наличия. Но сейчас он сжимал ее. В руках. Гладя волосы Фэн Синя и задыхаясь от безмерного тепла. Он хотел быть любимым больше, чем боялся доверять. И доверял сейчас Фэн Синю больше, чем боялся подножек жизни. Он не мог купить счастье, которое, оказалось сейчас, шло бесплатно в комплекте. — Я в тебя влюблен. Ужасно влюблен, Фэн Синь, — Му Цин прервал поцелуй неохотно, охотно желая сказать вертящееся на языке. Потому что это правда. Без «правды или действия», просто правда. Настоящая, истинная. Которую он должен был озвучить раньше. — Скажи еще раз, — Фэн Синь спустил свои ноги к полу, свешивая с дивана, и притягивая Му Цина на собственные колени, лицом к себе. Он говорил не властно, скорее, просил, скорее, выглядел так, словно молит на коленях, и в его глазах читалось столько любви, сколько Му Цин не видел в текстах самых красивых сказок и самых популярных любовных романов. — Ты придурок, — выдохнул он в чужие губы, почти прислоняясь к ним обратно. — Но я тебя люблю. — Я тебя тоже. Му Цин не любил физический контакт. Му Цин что-то не любил, что-то любил. Не любил одиночество и не любил пустоту, не любил много вещей, настолько много, что сбился бы с порядка, стремясь перечислить каждую. Но абсолютно точно любил Фэн Синя, кладущего руки на его спину и прижимающего ближе к себе. Он не знал, куда можно ближе, но если в тактильности с Фэн Синем есть шанс утонуть, то Му Цин готов воспользоваться возможностью на миллион, захлебываясь в этом. Не всплывая. Оставаясь так, как есть. Если их жизнь была картиной, то он хотел бы сохранить именно этот момент в рамке, ведь другие, по сравнению с ним, едва ли передали бы даже одну треть чувств, которые он сейчас испытывал. Потому что раньше он даже не знал столько эмоций, сколько ощущал, получая долгожданные касания и теряясь в них. — Как давно? — их губы пощипывало, почти кололо. Их губы были покрасневшими и немного опухшими. — Давно что? — Ты знал, — спрашивал Фэн Синь, больше не целуя, но зажимая в объятиях. — Гавайская рубашка. — Блять, — выдыхал он, стараясь восстановить дыхательный процесс, выровнять, привести в норму. — А ты? Их диалог больше напоминал бездумные обрывки слов, им только и понятные. — Платье Ши Цинсюаня. — Блять, — руки Му Цина сжимали Фэн Синя взаимно, а дыхание шаталось не меньше, словно в разные стороны, словно после долгой пробежки. Словно они находились на грани конца света и это была последняя возможность поцеловаться, которую они не смогли упустить. Но это был не конец света, а только первый восход их вселенной. — Я тебя люблю. — Я тоже. — Нет, ты не понял, я пиздец как тебя люблю. — Тогда не отпускай меня, чтобы я понял. Му Цину не нужна была дорогая квартира, ему не нужны были все деньги, которые он по-драконьи караулил на протяжении жизни. Его дом оказался здесь, в теплых объятиях после поцелуев и в нежных словах, которые ему безостановочно шептали в самых светлых чувствах. Он наконец дома. И дома так тепло, так уютно. Так хорошо.