Мою музу звали Смерть.

Как выяснилось чуть позже, из – за сильного ушиба Николаю было больно опираться на левую ногу, из – за чего при ходьбе он нелепо хромал и недовольно корчился от пульсирующей боли в конечности. Поняв, что нормально передвигаться Гоголь сейчас вряд ли сможет, Достоевский предложил ему ненадолго остаться у него, чтобы отдохнуть и немного прийти в себя. Сказать, что Николаю было неловко, значит не сказать вообще ничего. Отчего – то Фёдор его немного смущал, особенно когда на его устах расцветала мягкая, еле приметная улыбка. Все движения вампира, все его речи были настолько плавными и тягучими, что Гоголь невольно засматривался на него, думая, насколько же Достоевский красив и изящен – настоящий аристократ. Однако снова ловя себя на такой мысли Гоголь дико смущался и краснел, спеша отвести взор и отвлечься на другие размышления. Отпираться долго парень не смог, и Достоевский всё же уговорил того на некоторое время остаться в его квартире, дабы Николай восстановил силы. - Даже если тебе так не хочется оставаться, я всё же попрошу тебя это сделать… – продолжал добивать его Фёдор. Медленно подойдя к высокому окну, вампир подцепил худыми пальцами край тонкой тканевой занавески и слегка отодвинул её в сторону. Его взгляд скользнул по кусту нежно – фиолетовой сирени, что цвела под окнами дома, озарённая лучами весеннего солнца. Аккуратные цветы еле заметно покачивались на лёгком ветру, разнося по дворам свой прекрасный аромат. – Знаешь, я очень давно ни с кем не общался... – вдруг начал он после небольшой воцарившейся паузы. – Лет сто, если не больше... Я имею в виду обычные разговоры с людьми, не официальные. – уточнил Достоевский. – Поэтому я был бы рад, если бы ты немного поговорил со мной. Изначально мне казалось, что я не нуждаюсь в общении с людьми и мне хорошо одному, однако как оказалось, мне порой всё же нужен собеседник. Отпустив невесомую ткань штор, Фёдор подошёл к большой кровати, - на краю которой всё так же сидел Гоголь, - опускаясь на другой её край и небрежным лёгким движением откидывая мешающую прядь волос в сторону. - На мой взгляд ты довольно интересный человек. – продолжил Достоевский, поглаживая кончиками пальцев шёлковую простынь, вперившись в неё взглядом. – И я бы хотел с тобой о чём – нибудь поговорить. Если ты не против. Внезапные откровения с его стороны сильно удивили Николая, который понял, насколько же этому вампиру тоскливо в одиночестве. На мгновение Гоголь даже подумал, что Фёдор чем – то напоминает ему его самого – ему тоже зачастую было не с кем поговорить. Ни друзей, ни родственников у парня не было, и порой это ощущалось довольно остро и приводило за собой поток горячих слёз, который ни в какую не хотел заканчиваться. - Нет, я не против. Мне и самому очень часто не с кем поговорить. – успокаивающе улыбнулся Николай, принимая более удобное положение и усаживаясь напротив Фёдора, осторожно перебираясь на другую часть кровати. – Так что мне самому было бы приятно пообщаться с тобой… Тем более у меня ещё столько вопросов!.. Достоевский готов был поклясться, что в глазах парня на несколько секунд загорелись звёздочки, - столько интереса и любопытства сверкало в его взгляде, - отчего из его груди невольно вырвался тихий смех. - Хорошо, задавай свои вопросы. – с улыбкой на лице кивнул Фёдор, тоже устраиваясь удобнее, заводя руки за спину и опираясь на них. - Не знаю, насколько это личное, но всё же… - неуверенно начал Гоголь. – Ты обещал мне рассказать, почему ты переехал сюда... - Мне пришлось. – с готовностью ответил Достоевский. – Понимаешь ли, вампиру нужно каждые двадцать лет менять место жительства и уезжать в другой город. Обычно наши власти создают для нас новые документы и помогают с переездом. Нашей же задачей является инсценировка своей же смерти. После всего этого вампиры просто выдают себя за своего родственника, вплоть до прихода следующего срока переезда. Согласись, было бы как – то странно, если бы за тридцать лет твой сосед ни капельки не постарел. – усмехнулся он. Николай с улыбкой кивнул. - Ты уже, наверное, много где был за столько лет, верно? - Да, я жил в довольно большом количестве городов. В Москве, например, Новосибирске. А сюда переехал из Петербурга. Но далеко не везде я находился ровно двадцать лет: где – то чуть больше, где – то меньше. В Петербурге я задержался на целый год: считай, меня оттуда силой выгнали… - Так не хотелось уезжать? – поинтересовался Гоголь. - Так и есть. – подтвердил Фёдор. – Это был безумно красивый и уютный для меня город… Ещё я какое – то время жил на юге нашей страны; правда, надолго там не задержался – не вынес климата, да и обстановка мне не нравилась, поэтому спустя лет пять я оттуда уехал. Несколько лет я жил на Алтае, и это, наверное, было одно из лучших мест моего проживания… - он сделал паузу. - Но больше всего, пожалуй, мне было комфортно в одном доме, который находился, так скажем, «на отшибе» от остальной деревни. Он располагался в сосновом лесу на берегу безумно красивого озера… Кстати, эта деревня находилась в области этого города, но в самом городе я ещё тогда никогда не был. – уточнил Достоевский, видя неподдельный интерес в глазах собеседника. – Самым забавным было то, что хозяевами территории этого дома оказались вампиры: что хозяйка, что её муж были чистокровными. Когда я решил снять у них этот дом, они предложили мне оставаться там столько, сколько мне захочется, ведь в лесной глуши никому до нас дела не было. Я прожил там чуть меньше ста лет, вплоть до смерти хозяев, которые жили в небольшом домике в нескольких метрах от того, который я у них снимал... Их смерть не была чем – то удивительным, они уже оба были в довольно почтенном для вампиров возрасте: насколько я помню, хозяину было семьсот девяносто лет, а хозяйке где – то семьсот тридцать семь, вроде бы… Они познакомились, когда им было по двести с немногим лет, и жили вдвоём уже около пятисот лет, наслаждаясь обществом друг друга, представляешь?.. - Фёдор немного помолчал. – Я хотел выкупить этот дом после их смерти, чтобы остаться там, но наши власти, которым по закону переходила эта земля, так как наследников у хозяев не было, мне отказали. Наверняка отгрохали себе там огромный особняк и вырубили добрую половину тех прекрасных сосен… - тяжело вздохнул вампир, опуская взгляд. – Потом я переехал в Петербург, ну а после него уже оказался и здесь. – завершил он. - Ничего себе… - даже не зная, что сказать по этому поводу, удивлённо выдохнул Николай. – Слушай, пока ты рассказывал… - начал парень. – Я, в общем, заметил у тебя на столе швейную машинку… Она стоит как украшение, или?.. - Я шью одежду. – мягко улыбнулся Достоевский. – Давно уже, меня ещё покойная мать шитью обучала... Можно сказать, это моё увлечение, которое совершенно случайно переросло в бизнес. У меня есть небольшие магазины одежды, в которых одеваются преимущественно вампиры. Кстати, эта рубашка – тоже моя работа. – слегка прикоснувшись кончиками пальцев к воротнику своей рубашки, прикрыл глаза он. - Это просто… Нечто… - находясь в шоке, кое – как выдавил Гоголь. – Это, наверное, так трудно… - Знаешь, за столько лет практики я уже привык, и обычно никаких сложностей с пошивом какой – либо вещи я не испытываю, только удовольствие. – всё так же улыбаясь ответил Фёдор. Николай кивнул, понимая, как же сильно им восхищается. Внезапно взгляд парня зацепился за что – то большое и тёмное, стоящее в углу за старым лаковым деревянным шкафом, который отбрасывал на это нечто тень, делая его неприметным. Присмотревшись получше он понял, что скорее всего это какой – то музыкальный инструмент. Заметив заинтересованный взор Гоголя и проследив за его взглядом Фёдор встал с места, направляясь в другую часть комнаты и осторожно вытаскивая что – то тяжёлое из – за угла. Совсем скоро перед глазами Николая возникла большая виолончель из тёмного дерева, заставляя удивлённо выдохнуть. - Да, я играю на виолончели. – кивнул Достоевский, уголки губ которого всё так же были приподняты в улыбке. - Ей явно очень много лет, да?.. – поинтересовался Николай. - Всё верно. Дело в том, что эта виолончель принадлежала ещё моему покойному отцу: он – то и научил меня играть, когда увидел, как сильно мне нравится слушать его игру… Конечно, я уже много раз менял некоторые части на ней и восстанавливал, но всё же для меня это память, которую я никогда не променяю на новый инструмент… В комнате воцарилась пауза. Гоголя просто распирало от удивления. Он уже в открытую восхищался вампиром, смотря на него с уважением. Прохладный лёгкий ветерок начал слегка трепать полупрозрачные шторы, пролетая через немного приоткрытое окно. Слышалось тихое пение птиц на улице. - Хочешь, сыграю? – внезапно неуверенно спросил Достоевский, уже начиная готовиться к отказу: его игра на виолончели никого никогда не интересовала, кроме покойных отца и матери. Гоголь быстро и согласно закивал, усаживаясь ближе к краю кровати и замирая в ожидании. На лице Фёдора мгновенно вспыхнуло едва различимое удивление. Внутри вдруг разлилось обжигающе – приятное тепло. Быстро тряхнув головой, он выдвинул из – за небольшого стоящего позади стола стул и осторожно уселся на него, располагая инструмент между своих ног. Несколько секунд ожидания, сопровождаемых картиной того, как Достоевский берёт в руки смычок, и по комнате плавными волнами полилась безумно красивая мелодия. Прикрытые глаза вампира и та безмятежность, что отображалась на его бледном лице, лишний раз подтверждала то, что Фёдор получал от игры на виолончели самое что ни на есть искреннее удовольствие. Николай замер, боясь даже дышать, чтобы ненароком не нарушить эту прекрасную игру. Конечно, чуть позже Достоевский обязательно скажет ему о том, что эту композицию он написал сам, вызывая ещё больший поток удивлений и восхищений. А пока по комнате с высокими потолками льётся до неприличия великолепная мелодия, подхватываемая ветром и разносимая по воздуху, в котором витает запах только недавно распустившейся сирени.