Мою музу звали Смерть.

Уже около двух месяцев Николай общался с Фёдором на постоянной основе: они регулярно переписывались или созванивались. Хотя, звонил всё же чаще Достоевский, так как Гоголь телефонные разговоры отчего – то не любил, но прямо об этом никогда не говорил. Встречи их происходили ещё чаще: из – за способности к быстрому перемещению, которую имел вампир, ему не составляло труда за несколько минут оказаться в маленькой комнате общежития, в которой Николай, к счастью, жил один, так как его сосед отчислился и выселился в начале весны. Однако в последний месяц их общения Гоголь начал замечать за собой что – то странное. Присутствие Фёдора часто вызывало у него непонятное чувство лёгкого смущения: он стал засматриваться на его худые руки, аккуратные ладони с длинными бледными пальцами, густые бережно уложенные волосы, что были черны, как смоль. Также вампир зачастую мог примерить перед Николаем новую сшитую им же вещь, чтобы узнать мнение парня насчёт неё, и порой Гоголю становилось трудно дышать от одного вида Фёдора. Так, один раз Достоевский сшил прекрасную чёрную классическую рубашку, но с некоторой особенностью: вместо пуговиц на ней были проделаны небольшие дырочки, через которые проходил чёрный шнурок, связывающий края рубашки, которые были расположены друг от друга на расстоянии, тем самым открывая вид на полоску почти белой кожи от ключиц до пупка шириной около трёх сантиметров. Стоило вампиру выйти к Николаю с небрежно собранным хвостиком на голове, из которого выбивались маленькие прядки, в белых брюках – клёш и этой рубашке, заправленной в них, как у Гоголя моментально спёрло дыхание, и он едва сумел совладать со своими эмоциями. Вернувшись после этой встречи домой, Николай сразу же лёг в кровать, начиная смотреть в белый потолок и размышлять о том, что с ним происходит, пытаясь найти ответ на свой вопрос. Он вспоминал, как ему хорошо рядом с Фёдором, который всегда понимает и поддерживает его, не ища в нём никакой выгоды, как это всегда делали другие. Думал о том, каким спокойным был вампир при их первой встрече, а сейчас наоборот мог часами смеяться наедине с Николаем, показывая весь свой спектр сокрытых ранее в нём эмоций. Парню хотелось постоянно быть рядом с Достоевским. В какой – то момент его раздумий в голове промелькнула мысль о том, что, быть может, он влюбился, отчего Гоголь ужаснулся. Вскочив с кровати, он схватился за голову, сжимая и оттягивая белые пряди волос. Сначала в ход пошло отрицание: Николай внушал себе, что просто не мог полюбить Фёдора, но со временем только больше убеждался в обратном. Гоголь закрылся в себе, не понимая, как ему быть в этой ситуации. Он принял факт наличия чувств к вампиру, однако что ему делать дальше просто не представлял. Николай безумно боялся потерять Достоевского, общение с которым ценил больше всего. Он понимал, что не выдержит возвращения к одиночеству, продолжая держать всё в себе и молчать. Встречи с Фёдором совсем прекратились. Когда тот звонил Гоголю, пытаясь узнать, в чём же дело, тот не брал трубку, после чего отправлял сообщение, гласившее либо о том, что он занят учёбой, либо о том, что парень плохо себя чувствует и лучше ляжет спать. Достоевский определённо понимал, что здесь что – то нечисто, но списывал всё на загруженность на учёбе, на которую часто жаловался Гоголь. Так и шёл второй месяц лета: Николай совсем перестал выходить из своей комнаты общежития, прогуливая пары в университете. В голове образовалась каша, которая никак не хотела принимать вид структурированных мыслей. Сегодняшний вечер принёс с собой очередную истерику со слезами. Сидя в полной темноте на полу в углу пустой комнаты, Гоголь тихо плакал, истекая своей болью в одиночестве. Он просто устал, ему постоянно было плохо от этой неизвестности. В какой – то момент, решительно утерев солёные дорожки тыльной стороной руки, Николай вдруг начал собираться. Парень решил рассказать Фёдору о своих чувствах. Всё – таки лучше сразу получить отказ, чем влюбляться и привязываться ещё больше, да и Гоголь далеко не железный: его нервы имеют свою грань. Он больше не мог жить в неизвестности, приносящей ему моральную боль; хотя возможный отказ мог нанести ещё более болезненную рану, и он это прекрасно понимал. Под покровом на удивление прохладной ночи Николай вышел из здания общежития, тихо хлопнув за собой дверью. Улицы города были залиты тьмой, в тишине иногда завывал лёгкий ветер, щекоча кроны деревьев. Оценив окружающую его обстановку, Гоголь понял, что угадал с одеждой: тёмные джинсы и белая рубашка с коротким рукавом были как раз кстати. Парень довольно быстро дошёл до оживлённой даже ночью широкой улицы, на которой когда – то сыграл ту самую песню о вампирах Фёдору. Николай грустно улыбнулся, проходя мимо здания, у которого он тогда и стоял, и завернул в ближайшую подворотню, чтобы немного сократить путь до дома Достоевского, который жил недалеко отсюда. Конечно, Гоголь осознавал, что заявится к нему без приглашения, что вампир не особо любил, но учитывая то, что Фёдор сейчас явно не спит, так как судя по его рассказам вампирам сон не очень – то и нужен, парень решил позволить себе такую дерзость. До нужного адреса оставалось дважды повернуть и пройти небольшую дорогу до подъезда. Небольшое волнение начало накрывать Николая, и в его голову стали поступать мысли о том, что, может быть, будет лучше развернуться и уйти, как вдруг его размышления перебили шорохи и звуки шагов за спиной. Осторожно обернувшись, Гоголь увидел в нескольких метрах от себя компанию мужчин, о чём – то разговаривающих и смеющихся, идущих не так далеко от него – по другой стороне улицы. Парень мгновенно узнал этих людей: в мыслях начали мелькать воспоминания о его первой встрече с Достоевским, заставив Николая замереть на месте от появившегося страха, не давая сдвинуться с места. И, возможно, если бы он просто спрятался за стоящей рядом машиной или быстро добежал до поворота и скрылся за ним, его бы даже не заметили, но застыв на видном месте Гоголь просто не мог не привлечь к себе внимание толпы, которая в этот раз насчитывала большее количество вампиров, один из которых обратил внимание на парня, тут же толкая своего главаря локтём в бок. - А не тот ли это парень, которого мы в мае гоняли, а? - Да он самый, ты посмотри на него! – вдруг воскликнул второй. – Вон у него шрам на роже от твоего ножа, не видишь, что ли?! - Похоже, поздняя трапеза сегодня всё же состоится. – многозначительно ухмыльнулся главный среди них вампир. – Вперёд. – кивнул он в сторону Николая, отчего вся толпа быстрыми шагами начала двигаться к нему. – В этот раз точно не уйдёт. Всё это время стоявший в ступоре Гоголь очнулся лишь тогда, когда группа была в паре метров от него. Осознав, в какой опасной ситуации находится, парень резко развернулся и рванул в сторону поворота, забегая за него и начиная со всех ног лететь по дороге, ведущей к дому Фёдора, надеясь успеть забежать хотя бы в подъезд. - Не парьтесь, никуда он в этот раз не денется! – слышалось за его спиной. Вампиры могли сразу же зажать его у стены, но видимо решили немного погонять свою жертву. «Только бы добежать, только добежать…» - крутилось в мыслях, пока Николай продолжал бежать к дому Фёдора. И вот он, второй поворот, за которым виднеется небольшая дорога к подъезду. Гоголь на бегу цепляется взглядом за большое окно, в котором видно едва различимый огонёк свечи – значит, Достоевский не спит. Николай уже было облегчённо выдохнул, как вдруг его резко толкают в сторону, вжимая в стену. - Ну, чего же ты так сегодня быстро? – послышался голос главного. – Мог бы ещё его погонять. - Слишком сильно жажда мучает. Давно во рту ни капли крови не было. – с противной улыбкой прошипел вампир, одной рукой схватив парня за горло, а второй за плечо, с силой вдавливая в стену. Сбоку подошёл ещё один, наклоняясь к шее Гоголя и шумно вдыхая запах его кожи, после поднимая голову и хватая парня за лицо, поворачивая его то в одну, то в другую сторону. – А он ничего такой. Личико – то милое. – ухмыльнулся он, гладя нежную щёку Николая, пока тот нервно и громко дышал, пытаясь отвернуться и вырваться. Паника всё ещё не давала сказать ни слова. - Делай с ним, что хочешь. Мы подождём. – отдёргивая от Гоголя прижимавшего его к стене вампира, кивнул главарь. – С нами тоже тогда потом поделишься. Толпа согласно закивала и засвистела, предвкушая предстоящее веселье. Вампир усмехнулся, резко опрокидывая Николая на землю и прижимая к асфальту. - Помогите его подержать. – попросил тот, на что к Гоголю начали подходить ещё двое. Только тогда парень осознал, что сейчас будет. - Нет… - тихо всхлипнул он. – Не трогайте меня… Николай резко задёргался, пытаясь освободиться от трёх пар ледяных рук на своём теле. Истерика начинала накрывать его, и он, не прекращая попыток вырваться, закричал во всё горло. - Помогите! – надрывался Гоголь в надежде на то, что Достоевский его услышит и окно в его квартиру открыто. - Кричи – кричи, никто тебе помогать не будет. – с торжествующим выражением лица изрёк вампир. – Ребят, вы его лицом в асфальт переверните, так легче держать будет. Резким движением Николая перевернули на живот, прижимая к холодному асфальту. По щекам парня полились слёзы от осознания того, что Фёдор, похоже, не слышит его криков. Собравшись, Гоголь из последних сил начал кричать, почти срывая голос: - Помогите!!! Федя!!! - Заткните ему рот, он, похоже, зовёт кого – то! – прорычал один из вампиров, и парню оперативно и быстро зажали рот какой – то тряпкой, оборвав очередной его крик на полуслове. Николай забился в истерике, начав плакать ещё сильнее, мыча что – то несвязное и не прекращая попыток вырваться из железной хватки, которые никак не помогали хоть немного сдвинуться: против силы трёх вампиров, пусть и обращённых, он ничего сделать не мог. - Какой ты непокорный. – удивлённо хмыкнул кто – то позади: скорее всего, главарь. – Люблю таких. Может, оставлю тебя себе, если будешь себя хорошо вести. Гоголь замотал головой, задёргавшись и забившись в руках вампиров ещё сильнее. - Крепче держите его! – послышался грубый голос, и Николая буквально вдавили в асфальт, прижав его голову к дороге. Звук рвущейся со спины ткани белой рубашки заставил зарыдать ещё сильнее. Глаза застилали слёзы, и парень не переставал мычать через тряпку, всё ещё надеясь на то, что Фёдор услышал его крики о помощи, и сейчас спасёт его так же, как и тогда. Но с его тела уже стаскивали разорванную в клочья рубашку, перемещая руки на бёдра парня, а сзади слышались одобрительные посвистывания и смешки. Солёные слёзы капали на остывший прохладный асфальт, согревая его.