Глава 3
13 августа 2024 г., 20:52
От белого света чуть режет глаза, и пробуждение становится немного поспешным — Чимин вскакивает с футона, откидывая тёплое одеяло, и устремляется к окну. Но за решётчатыми ставнями не разглядеть всей красоты, и потому Чимин распахивает двери на террасу. Первый морозный глоток воздуха обжигает горло и выходит обратно из лёгких облачком пара. Скулы тут же окрашиваются в розовый цвет, а холод сковывает ещё тёплое ото сна тело. Чимин ступает прямо босыми ногами дальше, сжимая на груди края ночной сорочки, не в силах отвести взгляд от открывшейся красоты. Снег! Первый искрящийся снег запорошил всё вокруг, укрыв чистотой своего белого покрывала землю и дома.
Чимин спешит на другую сторону комнаты, так же распахивая настежь створчатые двери, ведущие в сад. Позади послышались торопливые шаги и тревожное «Господин!», но омега не смотрит на суетящуюся прислугу — его распирает от красоты перед глазами. Сад словно белая замершая гравюра, расписанная тонкой кистью, где в глубине белого чернеют раскидистые ветви голых деревьев. Кое-где краснеют пламенем неопавшие листья клёна, всё более погружаясь в белый пух снегопада.
Шум за спиной становится громче. Чимин чувствует наброшенную на плечи тёплую накидку и смотрит с благодарностью на слугу.
— Господин, прошу вас, зайдите в дом — вы не одеты, замёрзнете.
— Но так красиво, посмотри!
Чимина накрывает дежавю — когда-то, много лет назад, ещё юным и беззаботным, он так же любовался запоздалым снегом. Как давно это было. Тогда мир был светлее, а деревья моложе. И сердце юного омеги было полно радости и надежды.
Беззаботность прошла. Радость всё реже. А надежда… становится всё призрачней.
Чимин возвращается в комнату с поникшими плечами и пряча виноватый взгляд, словно он не имел права на это внезапное счастье. Слуга всё понимает и понуро закрывает двери, пряча за ними всю красоту зимнего сада.
В замке тихо: не слышно оживлённых разговоров с кухни, не щебечут стайки молодых прислужников, лишь тихий шёпот прислуги с поникшими взглядами. С тех пор, как они вернулись в Исэ, князь Коноэ не поднимается с постели и чахнет день ото дня, и накануне лекарь сообщил омеге, что дни господина Хисако сочтены.
Эта новость стала ударом не только для Чимина, но и для всех обитателей замка — князя любили и уважали за справедливость и доброту. И за все годы, проведённые здесь, под сводами замка, никто из обитателей не мог сказать дурного в сторону своего господина. Только жалели, что нет у такого могущественного и знатного альфы наследников: ни наложники, которые были до женитьбы на омеге Пак, ни сам молодой супруг так и не смогли подарить сына. Чимин не раз возвращался к мысли, что это он бесплоден, пока Хисако не признался, что его семя пусто и вины омеги в их бездетности нет.
Ближе к покоям князя Чимин замечает оживление среди суетящихся слуг. В тот же миг сердце омеги падает в ноги в тяжёлом предчувствии страшного, но когда перед ним с радостной улыбкой склоняется слуга — с губ срывается облегчённый вздох.
— Господину Коноэ гораздо лучше, Чимин-сама.
От услышанного сердце вновь подпрыгивает, и ноги устремляются к резным дверям в покои мужа, сам распахивает их в нетерпении… видя, что постель мужа пуста. Чимин глазами, полными изумления, смотрит на открытый проём в сад, откуда веет морозной свежестью. Там, прямо на голом полированном полу, сидит Хисако, с меховой накидкой на исхудавших плечах, смотря ожившим, сияющим, как у мальчишки, взглядом на падающий снег. Чимин не верит собственным глазам. Медленно ступает по тёплому от пылающего очага в центре полу, ступнями чувствуя, как постепенно холодеют доски из комнаты на террасу.
— Мой господин? — Чимин зовёт мужа тихо, всё ещё не веря в увиденное и совсем не слыша слов склонившегося лекаря перед ним.
«Боги милостливы, страшное позади. Господину гораздо лучше!»
— Хисако? — омега вновь зовёт мужа, замерев в нескольких шагах от него. И когда тот оглядывается на него с мягкой улыбкой и ясным взглядом, слезы облегчения и радости сами катятся из глаз.
— Чимин, мой прекрасный цветок, подойди ко мне.
О, как давно Чимин не слышал голоса мужа! Как давно не смотрел ему в глаза, вот так рядом! А сейчас — чудо небес — Хисако встал на ноги, смотрит осознанным взглядом и говорит с ним ласковым голосом.
Чимин устремляется к мужу, вмиг преодолевая расстояние между ними, так, что полы кимоно разлетаются с шелестом. Он падает рядом с ним на колени, обнимая за плечи, не скрывая слёз счастья.
— Мой господин, хвала богам, вы снова со мной!
— С тобой, мой цветущий лотос, и никогда не оставлю. Даже когда меня уже не будет рядом, помни, душа моя будет заботиться о тебе. А сейчас — посиди со мной, погляди на этот невероятный снегопад.
— Посижу, мой господин, — сквозь слёзы улыбается омега, садясь рядом с мужем, прижимаясь к его боку. — И правда, снегопад прекрасен. Давно я такого не припомню.
Слёзы постепенно высыхают на лице омеги, только изредка радостный всхлип всё же срывается с пухлых губ. Позади супругов, сидящих рядом, становится приглушённо-шумно, радостно-суетливо. На террасу тут же выставляют керамические горшки с горячими углями, стелют циновки им под ноги, обкладывают мехами — лишь бы господам не стало холодно. А вскоре и по всему замку разносится радостная весть — князь Хисако выздоровел!
Чимин сжимает руки мужа, чувствуя их теплоту, но сердце снова обливается кровью, видя, сколь истончились некогда сильные кисти. И пусть лицо всё так же бледно и тени под глазами глубоки, главное, что Хисако пришёл в себя, значит, скоро поправится.
— А я помню такой же снегопад, — неожиданно выдыхает альфа, немигающим взглядом смотря на падающий снег. — Много лет назад, в горах Ёсино — белых и чистых, как глубины твоего сердца, Чимин. И так красиво это было. Второй раз такую красоту я созерцал лишь когда увидел тебя, мой цветок.
Хисако переводит взгляд на супруга, медленно и верно рдеющего от смущения.
— Луна или утренний снег… Любуясь прекрасным, я жил, как хотел. Вот так и кончаю год.
Поэтичные строки слетают с обескровленных губ альфы, приводя омегу в восхищенье. Чимину захотелось продолжить строки, но мысли, набегая одна на другую, путаются, мешают, и потому признания альфы остаются без ответа. Омега может лишь улыбнуться ласково и прижаться крепче.
— У меня есть давний друг, Чимин, — говорит Хисако, всё также смотря на снегопад, медленно обвивая слабой рукой стан омеги. — Его зовут Мин Юнги. Он был моим учеником и прошёл моим оруженосцем немало походов, пока сам не стал мастером. Я попросил Юнги стать твоим покровителем, пока ты не выберешь себе нового мужа… И отправил императору прошение назначить его наместником твоих земель до вступления в новый брак.
Слова медленно доходят до затуманенного счастьем сознания омеги. Чимин моргает непонимающе, прежде чем посмотреть в невозмутимое лицо мужа, так спокойно говорящего о незнакомом покровителе и новом муже. Боги! У Хисако жар! Иначе как объяснить эти слова?
— Ему ты можешь доверять. Юнги — человек чести и слова. Не доверяй другим, Чимин. Никому! Кто бы это ни был! Верь своему сердцу, оно никогда не обманет…
— Мой господин, что вы говорите? Как я могу выбрать… нового мужа?
Чимин в полном изумлении, и гулкий тревожный стук сердца слышит не только он. Хисако смотрит на него глазами, полными нежной печали, дрожащей ладонью проводит по его заалевшей щеке.
— У тебя есть редкая возможность — выбирать сердцем. Ты богат и потому можешь выбрать альфу по сердцу, а не по его казне. А твоя знатность позволит выбрать из достойнейших. И потому я уверен в твоём выборе.
— Мой господин, ваши речи для меня…
— Дослушай меня, мой цветущий лотос, — альфа смотрит пронзительно всё тем же печальным усталым взглядом. — Не бойся того, что тебя будут любить. Не бойся того, что сам полюбишь. Дари ласку в обмен на страсть и нежность взамен заботы.
— Мне этого не нужно, господин! У меня есть вы! — в сердцах шепчет Чимин, и слезы снова текут по щекам.
Почему муж говорит с ним, словно прощается? Почему его слова как наставления перед разлукой? Ведь всё же хорошо! Хисако выздоровел и проживёт ещё долго!..
Но альфа молчит в ответ. Притягивает плачущего омегу к своей груди, острым подбородком утыкаясь в макушку, вновь смотря на разразившийся снегопад. Белые хлопья, лёгкие, невесомые, струятся по воздуху, словно дыхание земли и неба. И даже не жаль, что последний вздох он сделает сегодня.
— Так красиво сегодня, не так ли, Чимин?
— Да, мой господин, — тихо доносится в ответ, когда заплаканные глаза тоже смотрят на танцующие снежинки.
— Останься со мной сегодня, Чимин, позволь полюбоваться истиной красотой. В последний раз.
— Останусь, мой дорогой муж, но и вы не покидайте меня.
— Я заплатил дань земному и затихну, как этот снег в зимний день.
*
Вечером, едва закат отблеснул последним лучом, зазвонил колокол храма, возвещая о смерти князя Коноэ. Замок погрузился в траур. Горечь утраты невозможно ничем разбавить, но Чимин крепится что есть силы, чтобы достойно проводить покойного в последний путь. Он сам смочил похолодевшие губы водой — последним вкусом жизни, обмыл тело и одел в белый хлопковый хаори, приложив к морщинистому лбу полоску бумаги, где собственноручно вывел тушью имя усопшего, добавив ему титул «божественный». Алтарь для покойного князя возвели в главном зале, и каждый из обитателей замка подносит к нему веточки вечнозелёной камелии сакаки, поджигая благовонные палочки. Заколоченная крышка гроба, словно конец всему, возвращает омегу в реальность, где новый день он начнёт один. И все последующие дни тоже. И хлынувшие потоком горькие слёзы вдовца невозможно остановить ничем — Чимин плачет, смотря на растянувшуюся похоронную процессию. А вечером, когда перед омегой ставят урну с частью праха покойного мужа, и вовсе лишается чувств. Как ни странно — снег растаял на следующее утро после смерти князя, растворившись в последующем дожде, будто и не было никогда того невероятного по красоте снегопада. Чимин долго смотрел на холодные струи за окном, дрожащими пальцами проводя вслед каплям по стеклу, пока собственные слёзы прокладывали такой же путь по лицу. Чёрное шёлковое кимоно струится по исхудавшему телу, и Чимин с горечью подмечает, как ему к лицу траурный цвет… Которому он не изменит ещё долгие-долгие года.*
Через два месяца после похорон князя на пороге замка появляется альфа — средних лет мужчина с чёрными лисьими глазами и шрамом вдоль правой стороны лица. Его отросшие по плечи чёрные волосы не были скреплены ничем, рваными прядями падая на глаза и скулы. А чёрное суконное хаори подпоясано великолепными боевыми мечами. Чимин смотрит на альфу, коротко склонившего голову перед ним, видит его хищный взгляд, но угадывает спокойный нрав и холодный ум. Он представляется именем Мин Юнги, протягивая пергамент, скреплённый императорской печатью. — Император одобрил последнюю волю князя Коноэ. Отныне я ваш покровитель и наместник ваших владений до вступления вами в брак. — Добро пожаловать в Исэ, Юнги-сама. Дух моего покойного мужа возрадуется в садах Амиды. — Мои соболезнования. Я оплакиваю эту утрату вместе с вами. — Мой муж говорил доверять только вам. Я верю его словам и благодарю, что откликнулись на его просьбу. — Это честь для меня, — снова коротко кланяется альфа с хищным взглядом, но с таким сдержанным спокойствием, что у омеги ни разу за весь их короткий разговор не возникло тревоги. Альфа гостит в замке несколько дней, за которые он не докучает омеге своим вниманием, а появляется по необходимости: для изучения счётных книг, записей учёта душ или казначейских актов. Чимин восхищён знаниями Юнги в хозяйственном управлении и его умением вникать в глубины запутанных цифр, счетов, записей. Впервые он видит самурая, являющегося ещё и великолепным хозяйственником. В итоге нескольких дней работы с документами выясняется, что Чимин баснословно богат. Богаче самого императора. Богаче всех самых знатных родов вместе взятых. Он владеет землями, соперничающими по обширности с императорскими. И омега единолично имеет власть над единственным портом, принимающим иностранные корабли. Это немного озадачивает Чимина, и он делится своими тревожными мыслями с Юнги, сидя рядом с ним за обеденной трапезой. — Что мне делать со всем этим? — Воля ваша, омега Коноэ. Вы вольны поступать, как хотите. В ваших руках неограниченная финансовая власть. Уверен, ваши поступки будут во благо. Чимин замирает в своих мыслях, сжимая в руке пиалу с чаем, и совсем не замечает пристального, любопытного взгляда альфы, медленно скользящего по его лицу, плечам и рукам. — Как красивы ваши ноготки на чайной чашке… — Что? Чимин смотрит непонимающе, боясь, что услышанное просто почудилось. Но взгляд Юнги не говорит ни о чём, всё также спокойно, отстранён и вежлив. — Завтра я покину ваши владения, — словно ничего и не было, говорит Юнги. — Каждый месяц я буду присылать вам отчёты, а раз в полгода буду ревизовать лично все доходы и расходы. Обещаю, вам не о чем будет беспокоиться. — У вас есть семья, Юнги-сама? — неожиданно даже для самого себя задаёт вопрос Чимин. Юнги медлит долгие несколько секунд, прежде чем ответить. — Я вдовец. У меня двое сыновей. Слабая улыбка трогает бледные губы, но глаза всё также бездна боли. — Привезите их с собой в следующий раз. Буду рад познакомиться с вашей семьёй. — Как пожелаете, господин Коноэ, — коротко кивает альфа, столь же коротко прощаясь и покидая омегу.*
Ночью снова идёт снег с дождём, а небо, словно прохудившаяся чаша, извергает её, не жалея, как омега свои горькие слёзы. О, печаль! Ты стала одеялом для одного — ледяной и чёрной. Впервые за месяцы утраты Чимин так остро чувствует одиночество, кутаясь всё глубже и больше в постель, но не чувствуя теплоты. И словно вся жизнь стала как эта холодная дождливая зима. Но Чимин позабыл, что за зимой обязательно наступит весна, и всё уснувшее оживёт. А потом лето вдохнёт краски и жар, делая мир вокруг невероятным. А осень… Впрочем, до осени жизни ещё долгие-долгие года.***
