Любовь моя, печаль моя

             Лунная ночь словно цвет сливы — отливает тёмной синевой. Звёзды мерцают на небе, а на земле — светлячки, и далеко на горизонте темнеет хребет Акаиси, пряча за собой алую зарю. Чимин выдыхает, чувствуя, как скатываются слезинки по щеке, и медленно вытирает их рукавом кимоно. Зажжённый фитиль лампы освещает его бледное лицо со следами слёз, и низкий столик, на котором два листа. Один с неровными потрескавшимися краями, чуть пожелтевший от времени и другой — белый, слегка смятый руками от волнения. На обеих выведены ровные строки, только на первой угадывается детская рука, а на второй — молодого альфы. Когда-то давно тринадцатилетний мальчик написал своё первое любовное послание. Теперь же, шесть лет спустя, девятнадцатилетний юноша вновь признаётся Чимину в любви, не угасшей за столько лет! Такая верность чувству пугает и восхищает одновременно.       Сердце омеги в смятении, а душа замирает, стоит только подумать о Чонгуке, как об альфе. О, сколь наивен был Чимин, сколь самонадеян, думая, что его покой ничто больше не нарушит… А хватило только одной встречи после долгой разлуки и нескольких строк, вновь наполненных чувствами.       Чимин прикрывает глаза и качает головой, словно стряхивая ненужные мысли. Выдыхает глубоко и замирает, прислушиваясь к тишине наступившей ночи. Там, в садах дворца, вовсю бушует весна, даже ночью маня ароматами и красотой. Чимин велит распахнуть двери террасы и сам выходит, вдыхая полной грудью тонкий аромат распускающихся сливовых цветов. Где-то вдалеке слышится трель свирели, и цикады в кустах вторят незнакомому музыканту. В такую ночь, под такой луной, с возлюбленными сидеть и о любви говорить.       И вешней ночи ясная луна.       То заблестит,       То скроется за дымкой…       Впору бы эти строки перенести на бумагу, но Чимин не спешит к столику, а всё так же стоит на террасе, любуясь красотой весенней ночи. Чимин в этот поздний час никуда не спешит, ибо знает — к нему идёт тот, кого он ждёт с волнением.       Издалека глухо доносится звон гонга, и глашатаи медленно проходят по галереям и дорожкам дворца, мерным барабанным стуком оглашая о наступлении часа Крысы. Чимин перебирается с террасы в комнату, но велит оставить двери открытыми. На татами уже стоит раскрытая шёлковая ширма, по обе стороны которой лежат циновки. Чимин садится на одну и замирает в ожидании гостя.       Тот не заставляет себя ждать, пульсирующим ароматом и широкими шагами выдавая своё нетерпение. Прислужник едва успевает склониться перед господином, сообщая о прибытии высокородного гостя, как Чонгук сам входит в комнату.       Чимин жестом руки отсылает прислугу, наблюдая за широкоплечей и высокой фигурой принца сквозь тонкие узорчатые прорези шёлковой ширмы. Чонгук недоволен. Об этом говорит его застывшая поза и отдающий горечью аромат. — Чонгуки-хон, — голос омеги звучит спокойно, в противовес бешено бьющемуся сердцу.       Альфа опускается на колени по другую сторону ширмы. — Ты… скрываешься от меня? К чему эти прятки? Я пришёл к своему возлюбленному… — Мой принц, вы пришли к вдовцу старше вас на половину жизни. Я прошу проявить уважение…       Чимин не договаривает, с тихим вскриком отшатываясь, когда Чонгук одним сильным движением руки сносит с грохотом ширму между ними. — Не будет более преграды между нами! Ничто больше не скроет тебя от меня, мой возлюбленный омега. Хочу смотреть в твои глаза и видеть, как и ты смотришь в ответ! — Чонгуки-хон! Видимо, я поспешил подумать о вас, как о взрослом альфе. А вы всё тот же мальчишка! — Хватит видеть во мне юнца, каким я был шесть лет назад. Взгляни же на меня, как на альфу, готового ради твоей любви мир перевернуть! Позволь мне показать, как я… люблю тебя, Чимин! — Умолкните! Заклинаю, умолкните, и более не вспоминайте этих слов!.. — Чего ты боишься? — голос альфы становится выше и нетерпеливее. — Людской молвы? Порицания? — Если бы вы знали, чего я боюсь на самом деле! Прошу оставить меня сейчас же! Я ошибся, позволив нам эту встречу…       После этих слов воцаряется тишина. Чонгук не шелохнётся, замерев пылающей статуей, горящими глазами смотря на омегу. Чимин испуганно вскидывает глаза, сталкиваясь с этим огнём в юном взгляде. Молодой принц горяч, несдержан и нетерпелив. Так, может, окатить ледяной водой безразличия и затушить дикий пожар в груди юного альфы? Чимин борется с собственными чувствами, заглушая порывы слабости перед желанием любить, малодушно выдавая её за жалость к принцу. Но всё же разум берёт верх над сердцем и слова срываются с губ: — Хочу, чтобы вы услышали меня сейчас и запомнили навсегда. Вы неинтересны мне как альфа, которому я отдал бы своё сердце и тело. Для меня вы — всё тот же маленький ребёнок, стоящий на берегу холодного моря и сжимающий руку старшего брата. Которого мне невыразимо жаль… До сих пор.       Чимин слышит, как замерло дыхание молодого альфы и вздрагивает, слыша лёгкий треск. Быть может, это сердце влюблённого юноши, рассыпавшееся от жестокого отказа? Или же его собственное, забившееся под треснувшей коркой бесчувствия? — Твои слова холодны, как ветер моря в тот далёкий день. Я помню его. Как помню и твои глаза, и другие твои слова. Ты обещал помнить и ждать. — Моё обещание — всего лишь утешение для маленького мальчика, не более. — А я запомнил. И только это спасло меня от смерти плена. Только твои слова давали мне силы жить, ждать и надеяться! Не отталкивай меня сейчас.       Мольба юного сердца заставляет омегу несдержанно всхлипнуть, спрятав лицо за широким рукавом кимоно. О, как сладостны ему эти слова! И как стыдно, что он слышит их сейчас. И всё же Чимин поднимает взволнованный взгляд, смотрит прямо в карие вишни глаз и тянется ближе к Чонгуку. Омега может поклясться, что слышит, как громко и быстро стучит сердце молодого альфы, и горько усмехается над самим собой — его собственное сердце бьётся в унисон. — Мой милый принц, хочу признаться тебе — меня волнует твоя юная, дерзкая любовь. Меня трогает твоя преданность и, не скрою, льстит пронесённое сквозь долгие годы твоё искреннее чувство. Но признайся и ты, Чонгук-и…       От собственного имени из уст любимого Чонгук весь дрожит, горячими пальцами цепляясь за край шёлкового кимоно. — …тебя влечёт лишь внешняя красота. Ты жаждешь обладать цветком из сада, расцветшим в полную силу, источающим сладкий созревший аромат. И ты совсем не думаешь о том, что за цветением непременно последует увядание. Что ты будешь делать, когда увидишь первую седую прядь в моих волосах? Первую морщинку у уголках глаз? Почувствуешь аромат, который горчит? Увы, мой милый, юный принц, твой цветок завянет и рассыплется пеплом по земле, тогда как ты будешь полон сил и молод. Выбери себе другой цветок, столь же юный и живой, как и ты сам.       Принц молчит, не произносит в ответ ни слова. А омега сникает заметно, принимая молчание альфы за подтверждение своих горьких мыслей. Но когда Чонгук медленно тянется к низкому столику, пододвигая его ближе, и открывает чистый лист бумаги, Чимин непонимающе смотрит, замерев.       Сердце омеги бьётся беспокойной птицей в груди, когда Чонгук столь же неспешно обмакивает кисть в густоту чёрной туши и с тихим шелестом выводит две строки. Чимин боится смотреть, но смотрит на тонкие длинные пальцы молодого альфы, на их плавный танец над белым листом бумаги, и совсем забывает дышать, когда Чонгук, с лихорадочно сияющим взглядом, протягивает ему письмо.       Чимин принимает его, дрожащими руками поднося к лицу, пряча за белым листом столь же белое от волнения лицо и увлажнившийся взгляд…       И осенью хочется жить соловью. Пьёт торопливо с любимого цветка росу.       Омега слышит голос альфы, вторящий словам перед его взором — Чонгук повторяет свои строки, тихо и проникновенно, пока Чимин всё так же скрывает своё лицо за бумагой, украдкой смахивая слезу c глаз. — Осень жизни настигнет и меня, мой несравненный омега, — тихо продолжает молодой принц. — Ничто не вечно, и ты в этом прав. Но красоту души не тронут ни седина, ни морщины. Позволь же быть возле тебя до конца наших дней… Или чуть больше — вечность! — Мой принц, вы слишком молоды, чтобы говорить о вечности, — Чимин показывает, наконец, своё бледное лицо, поднимая взволнованный заплаканный взгляд. — Каждый ваш день — что перепутье: выбор велик. И, кажется, что каждый новый день будет таким. Вряд ли соловью придётся по вкусу тишь и покой в тени старой ивы.       Чонгук снова молчит, но чувствуется, как он сдерживает себя от порыва — впиться пальцами в тонкие плечи омеги, притянуть ближе и поцелуем коснуться желанных губ. О, один только поцелуй сказал бы больше, чем тысячи слов! Но альфе нутро подсказывает, что не время сейчас — его пылкий порыв сочтут оскорблением, а не выражением глубокой любви. — И всё же… — хриплым севшим голосом произносит Чонгук, — все волнения, всю печаль, все мысли и желания… я отдам гибкой иве.

*

      Ночь заблудилась в мягком объятии сна. Омега опускает голову на тугую подушку, закрывая глаза, но под веками всё ещё видит, как уходит альфа из его покоев. Чимин не смотрел ему вслед, но сердце падало в бездну с каждым шагом, отдаляющим их друг от друга. Быть может, целительный сон поможет омеге позабыть на время о бушующей страсти альфы и, что самое страшное, о смятение собственного сердца.

Плененный мыслью о тебе, Пытаюсь уснуть. В груди — пожар…

***

      Встреча с Юнги становится столь неожиданной, что Чимин замирает перед альфой прямо посреди дорожки, ведущей в императорский дворец. Смущение накатывает так некстати, и тут же расценивается окружающими совсем по-другому, а пронёсшиеся быстрее дуновения ветра шёпотки — тому подтверждение. Но Юнги нужно отдать должное, не дрогнув ни лицом, ни телом склоняется перед омегой — своим господином — приветствуя его почтительно, без тени флирта и выражения какой-либо симпатии.       Они идут почти рядом. Альфа отстаёт на полшага, как и положено вассалу со своим феодалом. В пышной свите омеги Коноэ, среди высокородных прислужников и самураев, Юнги выделяется не только своим чёрным одеянием, гладко зачёсанным коротким пучком на затылке, но и рваным длинным шрамом на лице, немного устрашающим и в то же время будоражащим воображение. Особенно юных миловидных омег, не скрывающих свой явный интерес к альфе. — Кажется, ваш приезд вызвал интерес у многих придворных, и более всего у омежьей половины. — В то время, как вы, мой господин, лишили покоя другую половину обитателей столичного дворца, — с мягкой ухмылкой парирует Юнги. — И всё же, — без былой шутливости продолжает Чимин, — надеюсь, столь внезапный визит не вызван неотложными делами? — Вызван, — также серьёзно отвечает альфа. — Но терпит быть отложенным ещё ненадолго. Не будем омрачать столь радостный день разговорами о делах. — После церемонии я приму вас, Юнги-сама. — Благодарю. Постараюсь быть краток. — Я никуда не спешу, — вновь улыбается Чимин, смотря на давнего друга. — И выслушаю вас столько, сколько понадобится. — Боюсь, что кто-то… будет не в восторге от нашей длительной встречи и будет считать мгновения, которые я провёл в ваших покоях, мой господин.       Чимин бросает на альфу изумлённо вопрошающий взгляд, тут же получая красноречивый ответный — Юнги обо всём знает. Как и весь императорский дворец. Как и вся столица.

***

      В день свадьбы высокородного принца Хосок-ичи и омеги Тэхён-и двери императорского дворца распахнуты настежь, как и ворота Внутренних садов. И потому простой люд мог полюбоваться не только церемонией, но и прекрасными садами дворца. Толпа, стоявшая за пределами террасы, громко охала и ахала, завидев самого императора и его семью. Это единственный день в их жизни, когда они могли открыто смотреть на императора.       Гонг возвестил об окончании церемонии бракосочетания, и теперь уже монаршие супруги предстают перед родителями, получая от них первые подарки. Далее тянутся вереницы феодалов: князей и самураев. Затем придворные и чиновники.       Чимин преподносит свой дар одним из первых, и среди прочих подарков: драгоценностей и шелков, дарит ещё один, ввергая в изумление всех присутствующих, а более — императорскую семью. Десять саженцев драгоценных серебряных ив в широких глиняных горшках предстают перед изумлённым взором императора, доводя его до восторженных слёз. Все знают — эти деревья не купишь ни за какие деньги, и как это смог сделать омега Коноэ — большая загадка.       Чимин отходит, скромно приняв благодарности и от молодожёнов, и от императорской четы. В голове мелькает мысль, что он до сих пор не видит младшего принца, а вслед за мыслю приходит и волнение: не случилось ли чего. Омега не успевает обдумать свои действия, как стремительно распахивает веер, поправляя несуществующую складку на кимоно, сшитое из иноземной парчи цвета лунного серебра. Глазами поверх веера оглядывает нарядную толпу, хоть и понимает, что принца среди дворцовой челяди быть не может.       Чонгука нет и на террасе.       Глупое омежье волнение не утихает, становясь сильнее, толкая Чимина на необдуманное. Он пробирается медленно сквозь вереницы гостей, лениво обмахиваясь веером, вскользь отвечая на приветствия, и замирает лишь на несколько мгновений, завидя статную фигуру главного министра и его столь же рослого супруга.       Намджун-се оглядывает Чимина огненным взглядом, словно облизывая его всего с ног до головы, вызывая неприятную дрожь по спине, а Сокджин-огё улыбается широко и неискренне. Взаимные приветствия странны и скомканы, и как только Чимин отходит от министерской четы, тут же слышит приглушённый шёпот, похожий на змеиное шипение — Сокджин не может удержаться от язвительных замечаний. Но даже эта неприятная парочка неважна — Чимин с ещё большим волнением ищет младшего принца, крохотным уголком своего сознания понимая, сколь опрометчив он в своём странном поступке.       Следующие за Чимином столь же неторопливым шагом прислужники замирают первыми, когда омега невидящим взглядом высматривает принца. Лишь заслышав тихое ржание лошадей, Чимин, опомнившись, понимает, что стоит на полупустой террасе, где по правую сторону от дворцовой стены стоят длинные шеренги воинов-всадников в блестящих на ярком весеннем солнце доспехах и шлемах. И каждый из молодых воинов во все глаза смотрит на омегу: кто с улыбкой, кто непонимающе, кто взволнованно. И каждого, как и самого Чимина, интересует, как столь знатный омега забрёл на плац для стражников императорского дворца?       Чимин и сам растерянно смотрит на всадников, замечая за ними длинные ряды пеших воинов в столь же сияющих доспехах, с развевающимися знамёнами в руках.       Какой стыд! Так забыться в своих глупых мыслях о Чонгуке, что не видеть, куда идёшь! Хорошо хоть никто из дворцовой челяди особо его не видит… — Чимин?.. Чимин-сама!       Омега едва не лишается чувств, заслышав голос альфы, и чувствует, как кровь схлынула с лица, горячим потоком устремляясь вниз, к задрожавшим коленям. Чонгук верхом на гнедом коне, в доспехах и шлеме, с развивающимся синим знаменем за спиной, появляется прямо перед ним. Боги! Большей неловкости придумать невозможно!       Чонгук смотрит огромными обеспокоенными глазами, настороженно подъезжая ближе к террасе. Вот только догадка, мгновенно мелькнувшая в карих глазах, заставляет улыбку растечься на молодом лице. — Ты искал меня?! — Что за вздор?! — давится воздухом омега, остро чувствуя, как столь же стремительно кровь возвращается к щекам — Чимин краснеет, как шиповник! — Я… Я давно… не был во дворце… Видимо, подзабыл… перепутал галереи… Я вовсе не искал вас!       Чимин запинается и комкает слова в отчаянной попытке выдать ложь за действительное. Но умолкает, не видя смысла в оправданиях. — Позвольте пройти. Кажется, я вспомнил эту часть дворца — она ведёт к прудам. — Да, ты прав, — ещё шире улыбается Чонгук с хитрой усмешкой в глазах. — Только позволь проводить тебя, мой прекрасный возлюбленный омега. Стража!       Чимин вскидывает ошарашенный взгляд, не веря услышанному — принц при всех назвал его своим омегой! Да, он говорил такие слова не в первый раз, но то были слова ребёнка, юнца. А сейчас столь откровенное признание произнёс молодой альфа, и его слышали десятки других. — Омега вашего командующего желает пройтись к прудам. Окажите моему возлюбленному самый торжественный приём!       Дружно гаркнувшие в ответ ряды воинов заставляют вздрогнуть Чимина и тех немногих свидетелей этой странной сцены. Чимин не успевает ни возмутиться, ни отказаться, как шеренги приходят в дисциплинированное движение, выстраиваясь в два ряда, скрещивая знамёна над головами, образую своеобразный коридор, сквозь которое можно проехать. Шум и лязг копий, топот копыт по брусчатке вызывают интерес окружающих, и всё больше любопытствующих появляются на террасе, изумлённо смотря на торжественный строй дворцовых стражников, будто приветствующих самого императора. — Я не…       Недосказанные слова так и остаются висеть в воздухе, только тихий вскрик омеги тонет в шуме вокруг, когда Чонгук ловко, но бережно подхватывает Чимина за талию, усаживая в седло рядом с собой. — Несносный мальчишка, отпустите меня! — Признай, что ты искал меня, и я отпущу. — Нет!       Чонгук направляет коня сквозь выстроенный ряд под своды развевающихся знамён и громкое одновременное приветствие воинов всадников: — Да здравствует омега нашего доблестного командующего! — повторяется это приветствие трижды, приводя Чимина в ещё большее негодование. — Меня нельзя так называть! Я не нахожусь в статусе вашего возлюбленного и никогда таковым не буду! — Твоё нежелание быть моим возлюбленным не меняет моего чувства к тебе, мой драгоценный омега. Моя любовь не зависит от чьих-либо желаний, только лишь от моего. А я желаю любить тебя всем сердцем. — На нас все смотрят. Отпустите меня, — тише говорит омега, слегка сникая и принимая положение, в которое попал по собственной глупости. — Признай, что искал меня, что хотел меня видеть… и тогда я отпущу, — мягко напирает Чонгук, едва скрывая сладостную дрожь в теле оттого, что любимый омега так близко. — Я… волновался, — снова стремительно краснея, тихо шепчет Чимин. — Вас не было видно с начала церемонии, и потому… я подумал… — Не случилось ли со мной чего-нибудь? — ещё тише, ещё мягче звучит голос альфы. — Да, всего лишь.       Чимин смотрит в глаза Чонгуку с благодарностью за то, что тот даёт ему возможность не упасть ещё ниже, не настаивая на откровенном признании. В глазах молодого альфы восторг и обожание, дерзость и смелость, а улыбка ширится на сияющем от счастья лице. Сильные руки обвивают талию омеги ещё крепче, притягивают до неприличия ближе так, что слышно биение сердца. Вот только чьего сердца — разобрать невозможно, ибо у обоих оно бьётся абсолютно в унисон! — Вы говорили, что отпустите меня, — смущённо отводит взгляд Чимин, сжимая ладони в кулачки, дабы уберечь себя от соблазна ответного объятия. — Теперь я никогда тебя не отпущу! Одно лишь то, что ты думал обо мне, приводит меня в истинное блаженство. И придаёт смелости надеяться на большее — на сладостный и столь мной желанный поцелуй.       Чимин вскидывает возмущённый взгляд, сильнее сжимая кулачки, теперь от соблазна ударить ими в крепкую грудь альфы. — Наглец! Вздорный мальчишка! Да как вы посмели?..       Возмущённые возгласы остаются недосказанными, ибо Чонгук в порыве ослепляющего счастья впивается в раскрытые губы омеги самым сладостным поцелуем.       Вихрь эмоций от огненного возмущения до робкого смущения кружит омегу в водовороте. Чимин отрывается от губ альфы, обессиленно прижимаясь к его груди. И в этот короткий миг становится так неважно, что происходит вокруг: оба не замечают сумятицы и не слышат гула людей.       Чонгук нежно обхватывает лицо омеги ладонью, вновь склоняясь к любимому, но Чимин отворачивается, не позволяя свершиться новому поцелую. Губы альфы ласково проходят по щеке, касаются волос, но и он замирает, давая бешено бьющемуся сердцу прийти в себя. — Ещё вчера мне казалось, что любовь моя останется безответной, и нет надежды. Но этот, пусть и украденный, поцелуй дарует мне её. Не страшись ничего, мой прекрасный омега, доверься мне, — тихо шепчет на ушко омеге альфа, вновь проходя поцелуем по зардевшейся скуле. — Нет тебе веры, мой принц, и, как оказывается, нет и мне. Ты обещал отпустить, но прижимаешь крепче. Я говорил «никогда», но целую в ответ, — горько признаёт поражение Чимин. — Только теперь явно всё стало, к чему скрывать то, что давно известно всем. Пусть боги решат нашу судьбу, мой принц. Я покорюсь.       Гнедой конь несёт их мерным шагом прямо к мерцающим водам пруда с золотыми карпами, порой замирая и лениво пощипывая изумрудную траву императорского сада. Двоим седокам совсем нет дела, куда они направляются и что вокруг них происходит. Обо всём этом Чимин узнает позднее: о том, что слуги стали свидетелями «похищения» благородного омеги Коноэ не менее благородным принцем Чоном, а их господа, торопливо вышедшие на террасу — свидетелями пылкого поцелуя.

***

Судьба, как неизбежность тебя принимаю.

Молю: хоть улыбнись мне.