Любовь моя, печаль моя

      

Неподвижно висит Тёмная туча в полнеба… Видно, молнию ждёт.

      Весна вешней песней пролетела, к концу сгорев под жаром солнца лета. Зной накрыл поля Кита-ку и только ночью да ранним утром с холмов Акаиси веет прохладой и росистым туманом. Жарко так, что нет спасенья, и каждый живой человек ищет хоть крохотную тень, куда бы спрятать изнемогающее тело. Доходит до того, что сам император издаёт указ, освобождая добропорядочных служащих от дел в час Овцы, разрешая им нести службу за полночь.       Придворные спасались от жары, проводя время у прохлады прудов и искусных водопадов дворца. Омежья половина скрывается в тени дворцовых стен, обмахиваясь шёлковыми веерами. Но и у альф, и у омег — один разговор: о младшем принце Чоне и омеге Коноэ. Стоило только собраться за беседой нескольким вельможам или чиновникам, как тут же начиналось увлекательнейшее обсуждение.       Неизвестно, когда и кто именно это начал, но один шуточный слух упорно ходит меж придворных, с каждым днём обрастая новыми подробностями. — А вы разве не слышали? Жара эта неспроста настала! Самый зной идёт от нашего младшего принца Чонгуки-хона! Да, да! — Говорят, страсть младшего принца так сильна, что пылает не только внутри него, но и вокруг! — Да, да, я тоже слышал! А поскольку страсть свою Чонгуки-хон излить не может, вот и пылает весь мир. Скоро всё сгорит! — Скорее бы благородный омега Коноэ принял младшего принца и сжалился бы над нами! — Скорее бы! Скорее бы!..       И всё это под тихий смех, а то и несдержанный хохот беседующих. Но чем сильнее жара, тем больше сомнений — а не далеки ли слухи от правды? Может, и вправду молния сверкнёт и спасительный дождь прольётся, стоит только омеге Коноэ с лаской потянуться к принцу?       Чимин и сам слышал эти слухи, и в первый раз действительно засмеялся. И ещё долго снисходительно улыбался, слыша про себя снова и снова. Но месяц жарким потоком еле проплывает, а хоть крохотной прохлады всё нет. Ещё немного, и ручьи высохнут и рисовые поля сгорят. Всё больше Чимин замечает на себе тоскливые взгляды просящих, умоляющих сжалиться, а каждая их с принцем встреча приводит чуть ли не к всеобщему ликованию.       Последней каплей стал разговор с императором-омегой, на аудиенцию с которым Чимина пригласили с нескрываемой надеждой в глазах.       Чимин теряется, получив приглашение, не зная, чего ждать от разговора с императором-омегой. Услышит ли он осуждение из уст императора: своим поступкам, своему чувству, или, что ещё хуже, его попросят покинуть дворец? Но к истине Чимин оказался вовсе не готов. — Мой сын благоволит вам, Чимин, и я поддерживаю Чонгук-и в его выборе.       Эти слова, после традиционных слов приветствий, ненавязчивой беседы о погоде, о цветах, выбивают воздух из груди омеги. Чимин слегка давится чаем, любезно приготовленным самим императором. Он вскидывает ошарашенный взгляд и тут же испуганно прячет его. Но как спрятать зардевшиеся смущением скулы Чимин не знает. — Не стоит волнений, Чимин-сама. Вам нечего стыдиться. И я ещё раз выскажу, что рад вашим чувствам. — Но, Ваше величество… — И оправданий ваших мне не надо, дитя моё. Я видел ваше сомнения, чувствовал вашу внутреннюю борьбу… Поверьте, мне столько раз хотелось утешить вас, уверить, что всё правильно. — Я… помню о той вашей просьбе в тот далёкий день нашего с мужем отъезда из дворца. — Признаюсь: это было немного нечестно с моей стороны, но… что не сделает родитель для своего ребёнка. Вот будут у вас с Чонгук-и дети, тогда вы и поймёте меня.       Чимин снова давится и чаем, и воздухом, закашливаясь так сильно, что император участливо стучит ему по спине, а потом мягко и успокаивающе поглаживает, проводя и по длинным шелковистым волосам. В этот столь неловкий момент Чимин почему-то, вспоминает, как император-омега так же гладил и Тэхён-и по волосам в день их знакомства. И так тепло становится на душе от этого, что удержаться от улыбки не может. — Я не посмею загадывать о таком, — тихо говорит Чимин. — Но признаюсь, что мечтаю о детях. — Вы будете прекрасным родителем, Чимин-сама, — тепло улыбается император. — Я в этом не сомневаюсь. И всё же, позвольте мне снова попросить вас кое о чём. Примите моего сына. Не отказывайте ему в его искреннем и глубоком чувстве. Чонгук-и любит вас. И что-то мне подсказывает, что и вы ранены тем же чувством.       Откровенность императора-омеги трогает Чимина до глубины души. На такой разговор способен только истинно любящий родитель, волнующийся о его судьбе. И потому он отвечает той же откровенностью: — Глубоко и искренне.       И свет теплоты, загоревшийся в глазах императора, стал родным и для Чимина.

***

      Истина твоя — отраженье твоё. Чимин знает об этом, потому как смотрится в зеркало и с каждым днём всё чаще и дольше. И если раньше это нужно было, дабы убедиться в опрятности и гармонии в цветах одежды, то теперь ещё и другое — быть уверенным в своей красоте.       И Чимин смотрит.       Придирчиво, не пропуская ни малейших изменений. Но сколько ни смотрит, каждый раз зеркало отвечает только истинной — омега всё так же невероятно красив. Нет, по-другому — Чимин всё так же красив, но теперь другой красотою: изысканной, тонкой и в то же время сбивающей с ног любого альфу и приводящий в завистливый восторг всех омег. Его волосы густые и прямые, струятся словно гибкие ивовые ветви, чернотой своей соперничая с самой тёмной ночью. Кожа гладкая и ровная, белее лебяжьего пуха, нежнее лепестка сакуры. Глаза — два золотых озера, искрящихся внутренним счастьем. Губы — наливные спелые персики. Стан омеги тонок и гибок, и всё в нём совершенно: от тёмной макушки до розовых ноготков на пальцах. И в первые за долгое время Чимин не чувствует своих лет, словно душа его освободилась от груза прожитых потерь и тревог.       Да, истина твоя — отражение твоё. Чонгук тоже об этом знает. Он день за днём видит своё отражение в глазах любимого. И молит всех богов, чтобы никто и никогда кроме него не отражался в золотистых омутах. Чонгук тоже красив. Но и его красота теперь иная. Чёрные волосы вороньим крылом отливаются, глаза ореховым цветом мерцают и счастья в них через край! Тонкие губы алеют от крови горячей, от огня желания целовать любимого без устали, и крохотная родинка под ними дрожит от нетерпения. Тело молодого альфы что меч стальной — стройный, острый, опасный… И весь он — как огонь! Но отныне Чонгук не юнец беспечный. Теперь он мужчина — альфа, который будет оберегать и защищать любовь свою от всех бед и напастей.       Истина в глазах любимого. И потому не столь уж были далеки от правды слухи о зное, накрывшем город.

***

Месяц целует созвездия.

Облако скроет их ласки.

      От строк бросает в жар, и Чимин смущённо обхватывает ладонями щёки, чувствуя пыл кожи. А всё равно тихо всхлипывает от счастья, пряча лицо в ладонях.       Омега выдыхает. Обессиленно откидывается на татами, раскинув руки, утопая в водопаде собственных волос. Почему счастье столь страшно? Отчего сердце больно бьётся в груди? Разве такая любовь — пламенная, безумная, безграничная?       За окном солнце золотит закат, но крохотная точка темнеет не её фоне. То облако сжалось, собирая влагу, готовясь извергнуть её обратно. Но сил пока мало. Стать бы тем облаком и позволить себе смелость — извергнуть страсть свою струями чувственной ласки. Нет сил более. И потому рука сама тянется к кисти, нетерпение сердца диктует слова ответные, нежность заставляет припасть губами к краю листа.

Ива гибкая

Листья роняет, Словно любовница платья…

      Кажется, вечность прошла, но на деле солнце едва скрыло свой последний луч, когда послышались шаги торопливые.       Совсем рядом.       Дыхание альфы обжигает разом.       Чимин лежит всё так же — не убранный, растрёпанный, с раскинутыми для объятия руками и распахнутыми для поцелуя губами. Он принимает Чонгука всего: обнимает всем телом, обвивает всем сердцем, любит всей душой! — Когда ты так целуешь меня — безмолвно кричу от счастья, — шепчет омега, смотря в глаза альфы, сгорая в его взгляде без остатка. — Когда ты так смотришь на меня, я готов мотыльком лететь в твоё пламя!       Так бесстыдно, так смело, так отчаянно звать свою любовь можно только перед смертью. Но впереди у них тысячи лет любви. Впереди у них вечность.       Чонгук шепчет глубоким хриплым голосом слова признаний, слова страсти, так пылко, что порой сам дрожит от собственной смелости. Бесстыдные признания слушают с упоением, новой лаской или крепким поцелуем показывая, сколь они желанны. Под ладонями гладкость омежьей кожи соперничает с гладкостью шёлка кимоно, скользящего вниз по плечам, груди, запястьям… — Коснись… — с мольбой звучит голос омеги, обнажаясь больше, смелее, гибкой ветвью выскальзывая из одеяний.       Призыв не остаётся без ответа — альфа прижимается к обнажённой груди своей бурно вздымающейся грудью, лбом упираясь в манящие ключицы омеги. Он дышит прерывисто, порой замирая, задыхаясь, пытаясь унять неконтролируемую дрожь — так разрывают его чувства!       Омежьи руки прижимают его, голос убаюкивает, губы нежно порхают по красному от переполняющих эмоций лицу. — Мой смелый принц, ночь долгая впереди ждёт нас, не торопись испить её разом. Иначе вместе с сердцем потеряешь и рассудок.       Чонгук смотрит прямо в глаза любимому, и именно в этот момент вдалеке гремит гром. Чимин не видит, но знает — то туча крохотная, теперь ставшая тёмной и грозной, мечущая молнии, готовая извергнуться диким ливнем. В глазах молодого альфы та же темнота, плещущаяся в расширенных зрачках, кричащая, что готова извергнуться огненной страстью.       Крепкая, горячая плоть альфы жмётся к трепещущему бедру омеги. Длинные пальцы сжимают ягодицы, пока губы блуждающе спускаются по мягкому белому животу омеги, мягко прикусывая тонкие тазовые косточки. Острый подбородок альфы упирается в омежье возбуждение. Чонгук щекой потирается о него, обхватывает всей ладонью, другой рукой скользит меж призывно раздвинутых ног, пальцами кружа вокруг сочащегося входа. Кольцо мышц упругое, но податливое пальцам альфы, с лёгким сопротивлением принимает их в себя. Тихий стон омеги и глубокий выдох говорят о том, что Чонгук делает всё правильно. В любви советники не нужны, само сердце подсказывает, как прикоснуться, приласкать, сделать невыносимо хорошо любимому, и Чонгук слушает своё сердце… впервые в своей жизни любя омегу.       Но порывы молодого тела слишком остры и стремительны: Чонгук и сам не замечает, как кончает только лишь оттого, что его пальцы движутся в жарком омеге. Возбуждение не опадает ни на мгновенье, требуя теперь нового трения: кожи о коже, губ о губы, плоти внутри.       Он запутывается в шелках и лентах, в страстном порыве сорвать одежду рывком с тела. Ткань с треском рвётся и с лёгким шелестом оседает на татами, и в тот самый миг молния сверкает в небе, ослепляя весь мир своим небесным светом. Свет столь яркий, что Чонгук видит распластанного под собой Чимина: его восхитительное тело, протянутые к нему руки, бурно вздымающуюся грудь, распахнутые сияющие глаза… каждую тонкую прядку волос, откинутых на татами.       В тот же миг, вслед за светом, гремит гром, будто сами небеса упали на землю. Всё дрожит кругом, и пламя свечи гаснет от колыхания нахлынувшей грозы. Но Чонгуку не нужен более белый свет. У него под веками, на веки вечные, запечатлелся этот миг — прекраснейший омега среди шелков одежды, с раскинутым водопадом волос, с сияющими любовью глазами… Это то, что он будет помнить всю жизнь! То, что он вспомнит последним на смертном одре!       Ливень волной накатывает на крыши, стучит в ставни, течёт по террасе, впиваясь в землю острыми струями. Сама земля, словно истосковавшаяся любовница, жадно принимает их, впитывая всё без остатка. Гром оглашает эту встречу, будто стонет от соприкосновения с возлюбленной. Или это стон альфы, впервые вкусившего момент обладания?       Чонгук снова кончает, дрожа всем телом, с диким рыком изливая экстаз вместе с семенем. Он едва вошёл в омегу, прижался крепко, не в силах толкнуться снова. Чимин вздрагивает от жара тела альфы, рухнувшего на него. Обнимает с каким-то отчаянием, проводя ладонями по широкой, покрытой испарине, спине. Целует быстро и невесомо всё лицо, зовёт его тихо, хоть голос омеги тонет в грохоте бушующей грозы.       Губы альфы целуют в ответ, хоть и задыхается от пережитой страсти. Сердце бешено бьётся под горлом, готовое выскочить из груди и лавой растечься у ног любимого. — То, что ты подарил мне, мой прекрасный омега, сравнимо лишь с даром самой жизни. Эта ночь моего перерождения, Чимин! Отныне моя жизнь в тебе только одном!       Чонгук сходит с ума, отдаётся во власть своего внутреннего альфы, подчиняется инстинктам, ведя за собой своего омегу. Он коленями упирается в татами, руками сжимает тонкую талию омеги, поводит плавно бёдрами, чувствуя крепким возбуждением восхитительный жар. Толкается, сжимает, выдыхает глубоко и рвано… Снова толкается. Вздох. Волна бёдрами. Стон. Скрип ткани в сжатых кулачках… Стон выше, вздох глубже… Движение навстречу друг другу, с горячем шёпотом на губах, с срывающимся криком!       И ночь та пела страстью, выла ливнем, дрожала грозой. Но стоны и сладостные крики двоих влюблённых соперничали с ней.

Внутри меня твоя мечта кружится.

Пусть сбудется она.

***

      Паутинка — след от слепого дождя. Подсвеченные солнцем капли дрожат, падают, растворяясь во влажной земле. То, что ещё вчера кружилось в яростном танце ливня, теперь затихло, осело синей вуалью облаков на утреннем небе.       Затихли и двое, что прошедшей ночью сплетались телами в пылкой страсти. Мгновенье назад было нежно и сладко, было жарко и хрипло. Но страсть утихла, уступая место неге.       Чимин не спит. Смотрит глазами, полными ласки, на спящего рядом молодого альфу. О, как он красив! Как пленителен в своей юности! Пальцы сами скользят по ясным чертам: густым бровям, чуть округлому носу, обводят крохотную родинку под губой…

Я для тебя сравнений не найду,

Быть может, только месяц юный.

      Позади крадётся золотой луч солнца, пробравшийся сквозь тонкую щель ширмы. В утреннем свете пляшут былинки под звук озорных капель. Где-то послышались отдалённые голоса, тихие шаги, запахло благовониями… Дворец просыпается.       Но весь внешний мир обходит стороной их комнату. Сама любовь охраняет покой двух влюблённых, забирая все тревоги с грозными тучами скрывшимися вдалеке.

***

— Вы видели?! Видели?.. Омега Коноэ обрезал свои височные пряди! — Да! Я видел собственными глазами! Ни стыда, ни совести! — Где это видано: добропорядочный вдовец, благородный омега — любовник младшего принца? — Околдовал юного принца, не иначе! Ведьма! — Будьте осторожны — за такие речи ваши язычки будут жариться на углях. Младший принц Чонгуки-хон об этом позаботится. — А всё же — как только совесть позволила ему обрезать пряди и открыто встать в ранг любовников? — То ли ещё будет, помяните моё слово! Такая птица метит высоко. Эти височные пряди станут для него золотыми!       Последние слова принадлежат Сокджину-огё, хоть высокая должность хранителя покоев императора-омеги не позволяют ему высказываться столь смело и открыто. Но высокий ранг не всегда означает глубокий ум. И потому сплетни, козни, слухи ходят сплошь и рядом вокруг его высокой статной фигуры.       «Любовник» — почему-то это слово звучит из уст Сокджина с особой презрительностью, хоть половина его «слушателей» сидят с обрезанными прядями, а мужья другой половины эти самые пряди заплетают на своих шлемах. Но даже это слово-клеймо не смущает обитателей дворца.       «Ведьма» — настораживает, заставляет задуматься. Возможно, действительно нечисто всё это. Чимин-сама — зрелый омега, отпраздновавший свою тридцатую осень, а выглядит на зависть всем юным красавцам. Столь ослепительно прекрасного омегу дворец ещё не видывал.       «Высоко метит» — вызывает некий страх и благоговенье. Красота — это сила, перед которой не устоят ни стены, ни замки, ни войны. Чего уж говорить о смертных альфах, один из которых, младший принц Чонгуки-хон, уже склонил колени перед прекрасным Чимин-сама.       И что уж говорить: когда вечером омега Коноэ, в наиблагоприятнейшем расположении духа, в сиянии своей красоты, выходит на прогулку в летний сад, и каждый встречный кланяется ниже, смотрит раболепнее, говорит учтивее… так, на всякий случай.

***