Любовь моя, печаль моя

             Оживление и радостная суматоха царят в покоях императора-омеги: все взбудоражены новостью. Ведь нынче утром главный лекарь сообщил о беременности супруга наследного принца, ввергнув сердце Хосока-ичи в бездну счастья, а всех обитателей дворца в неистовую радость.       Сам будущий родитель счастлив, но видно, что Тэхён слегка растерян, с блуждающей улыбкой и невидящим взглядом принимая поздравления. Рядом с ним сидит император-омега, гладит его по волосам, обнимает за плечи и без умолку говорит наставления и пожелания. Но стоит только подойти Чимину для поздравлений, как Тэхён впивается в его руки, смотря умоляющим взглядом. — Останься рядом, Чимини, пожалуйста! — Я… Мне не дозволено стоять возле тебя, Тэхён-и. Я не смогу, — взволнованно шепчет Чимин в ответ, чуть оглядываясь на вереницу знатных омег за спиной. — Я дозволяю! — доносится громкий голос императора-омеги. — Принесите табурет для омеги Коноэ!       В мгновенье в огромном зале полном вельмож и знатных омег воцаряется тишина. Изумление царит на их лицах, не веря в услышанное. Но император не повторяет своих приказов дважды, и расторопные слуги мигом ставят второй табурет рядом с троном.       Чимин смотрит на императора неуверенно, переводя неверящий взгляд на заулыбавшегося Тэхёна. Но даже он — богатейший из феодалов, не посмеет ослушаться, и под гулкое оханье присутствующих Чимин задумчиво опускается на мягкое сиденье табурета. Перед его глазами мелькает вереница лиц, искусно накрашенных, с натянутыми улыбками и ледяными взглядами — после всеобщего глубокого изумления с них со всех словно маски спали, являя истинные лица. Казалось, каждый из них ненавидит Чимина. Но всё же кланялись и перед ним, льстивым голосом приветствуя и поздравляя с радостным событием… как члена императорской семьи.       Больше всех выделяется Сокджин-огё. Его красивое лицо передёрнуто презрением и ненавистью, но даже ему, супругу главного министра, приходится опуститься в поклоне перед безродным вдовцом. Видно, каких усилий это ему стоит, словно спина переломится, если он нагнётся чуть ниже. Его золотой гребень настолько высок, что выше короны императора-омеги. Непростительная дерзость! Но этому гордецу всё ни по чём. — Такая великая радость, — щебечет он певучим голосом. — Скоро появится маленький наследный принц, а может, и не один! Кто знает, возможно у него уже есть братик, — и так многозначительно зыркает на Чимина, что от стыда краснеют даже стоящие рядом омеги. — Этот день благословлён богами!       Чимин бледнеет стремительно, но сердце так сладко-больно заходится в груди — если бы только слова этого противного Сокджина-огэ оказались правдой!       Тэхён сжимает его руку и смотрит искрящимися счастьем глазами, впервые за этот день выдыхая свободно. — Возможно ли? О, Чимини, большей радости невозможно и пожелать! — О чём ты, мой юный прекрасный друг? — Чимин напускает на себя полное непонимание, хихикнув наигранно. — Омега Ким говорит загадками. — Скорее, загадка то, что ты до сих пор не под венцом, — широко и лукаво улыбается оживший Тэхён. — Ты так и не снял подаренного свадебного кольца. — Поверь, ни венец, ни кольцо не сделают мою любовь сильнее, чем она есть. Мне не нужно ничего этого. — Но если этот острый на язык омега Ким окажется прав, и ты… — Впервые молю богов, чтобы слова этой гадюки в обличии омеги оказались пророческими, — выдаёт себя Чимин, не желая больше скрывать свои желания и свою надежду. — О, Чимини! Молю о том же!

***

      Чимин покидает праздник лишь под вечер, унося с собой в душе тихую радость за Тэхёна и белую зависть к его будущему родительству. Его собственные покои встречают его тишиной и прохладой. В комнате слуги зажигают очаг для согрева, закрывают ставни, поджигают благовония — всё, как нравится их господину.       Осень давно вступила в свои права. Уже позолота листвы переходит в бурый, земля чернеет проплешинами дорожек в жухлой траве, день всё короче, а ночи холоднее. И тоскливее. Потому, как молодого принца нет сейчас рядом. Чонгук покинул дворец со своим отрядом воинов, пребывая на самой границе Хокайдо. Чимин тоскует по нему. Невыносимо сильно тоскует, и будь он помоложе и легкомысленней — умчался бы вслед за любимым.       Но, кажется, возраст и беспечность вовсе ни при чём. Сильная любовь заставляет порой совершать безумные поступки. И Чимин в шаге от такого безумства, ибо нет более сил выдержать разлуку. Только поэтические строки спасают, ровными строками изливая тоску и печаль омеги, истосковавшегося по возлюбленному. Кисть и бумага словно душа и мысли Чимина.

Что есть разлука? Сквозь прохожих бредущая тень Неведомо куда.

      Чимину порой кажется, что он сам скоро станет тенью, невидимой и неслышимой. Без возлюбленного весь мир потускнел.       Когда, в какой момент Чимин стал рабом своей любви — омега не может понять. В глубине сознания он понимает — нельзя так сильно любить, растворяться в другом человеке, подчиняя свои мысли, поступки и желания в угоду другому. Но он любит, первый раз в своей жизни, а время и возраст делают его любовь отчаянной. И если не выплыть из водоворота чувств, то впереди только тьма безумия.       Но поздно. Поздно ломать руки, пытаясь оттолкнуть, поздно биться головой, пытаясь не думать. Ведь даже пустая подушка рядом с ним пахнет нежностью, а сердце бьётся в висках, прогнав сладкий сон — думы о любимом слаще!

***

      Ночью поднимается буря. Северные ветра кружат в своём водовороте опавшую листву, жухлые былинки и тонкие веточки, качая гибкие ветви деревьев, словно в танце. Ветер стучит в ставни, тёмной тенью отражаясь сквозь окна.       Чимин просыпается от странного чувства, осознать которое он ещё не может, вздрагивает легко и приподнимается на футоне. Явь словно продолжение сна — кто-то зовёт его по имени или же привиделось ему?       Слуга за тонкой бумажной перегородкой встревожено подскакивает вслед за ним. — Господин?.. — Я слышал… Кажется, всадник мчится сюда. — Всадник? В такую бурю? Видимо, вам причудилось во сне…       В двери громко стучат. Чимин ощутимо вздрагивает снова, сам несётся через галерею к дверям, но его опережает слуга, торопливо отворивший их.       Чонгук стоит на террасе. Позади него взмыленный конь, не привязан, но послушно не шелохнётся. Альфа закутан в плащ, а на спину откинута широкополая соломенная шляпа. И весь его вид говорит, сколь труден был его путь. — Чонгук!       Тихий вскрик омеги заставляет в тот же миг загореться потускневшему взгляду альфы. Чонгук спешит навстречу, не замечая упавших на колени слуг, забыв о тяготах дороги, не чувствуя былой дрожи в ногах от долгой скачки. Чимин исцеляет его одним только своим прикосновением! — Чимин! Мой несравненный возлюбленный! Боги милостивы ко мне, дав счастье вновь видеть тебя.       Чимин плачет в ответ, что-то шепчет несвязанное, обрывистое, журит альфу как нерадивое дитя, но крепко, до побеления пальцев, обнимает. А потом целует так же, как и его в ответ — куда попадётся, быстро, колюче…       Замирает.       Дышит и тихо скулит от отчаяния, понимая что невозможно слаб перед собственной любовью. Что бессилен скрыть это. Ни его зрелость, ни ум, ни опыт жизни, ни даже омежья гордость не устояли перед бурей чувства. Оно сравнимо той стихии, разбушевавшейся за окном, и Чимина скручивает в водовороте из страсти и страха.       Чонгук всё это время что-то шепчет: нежное и ласковое, а Чимин его даже и не услышал, утонув в своих горьких раздумьях. Он ведёт альфу в свои покои, с печальной улыбкой на губах, сам сняв с него дорожный плащ и шляпу. Велит прислуге готовить горячую купальню и ужин. — На рассвете я должен вернуться, — хриплым голосом тихо признаётся Чонгук. — Оставь это время для нас, а не для забот, мой возлюбленный омега.       Чимин смотрит поражённым взглядом, вновь замирая, теперь уже ввергнутый в изумление. Его возлюбленный принц скакал весь день и полночи только чтобы свидеться с ним на несколько часов. Воистину, безумству влюблённых слагают легенды! — Но мой принц, зачем же?.. — шепчет Чимин вновь на грани слёз. — Зачем ты подвергаешь тяготам себя, своё тело и сердце, соперничая со временем в выносливости? — Потому как ни одно, ни второе не может существовать без тебя, Чимин. Так позволь побыть рядом с тобой, а силы и покой вернутся, едва ты улыбнёшься мне.       О, как сладостны эти признания! Как желанны они для бедного влюблённого омеги! И Чимин не может сдержать слёз, без слов утягивая за собой альфу на расстеленный футон. Одежда мягко ложится бесформенным пятном на тёмном полу. Гребни и шпильки с глухим стуком отправляются вслед за одеждой…       Чимин думал, что Чонгук уснёт мгновенно, едва его голова коснётся подушки, но тот не спит, и вместо подушки прислоняется к груди омеги. Чонгук тянется к длинным волосам любимого, укрывается ими, словно тонким одеялом, и замирает. — Я жизнь свою обвил вокруг тебя, как дикий плющ вокруг висячего моста.       Сердце омеги сжимается от этих поэтичных строк, сорвавшихся с губ любимого. Столь глубокая мысль заложена в них. В них мольба, невысказанный страх, надежда… Жизнь хрупкого плюща зависит от моста, что сам висит на волоске — оборвётся он, оборвётся и вторая жизнь. — Моё сердце здесь, Чимин, — рука альфы накрывает грудь омеги, где под ладонью бьётся другое сердце. — Помни об этом. Оно в твоей власти: приласкаешь — забьётся счастливо. Сожмёшь — почернеет от боли. Выбросишь — разобьётся на куски.       Чимин слушает тихие признания молодого альфы, размышляя: если бы Чонгук был старше, чем есть, было бы в нём столько храбрости для столь откровенных слов любви или это только удел юных влюблённых? Сможет ли он сам показать свою уязвимость? Всё же прожитые года, пусть и не грузом, но тяжестью лежат на сердце омеги, сжимая, и не дают открыться до конца. И потому вместо столь же откровенного признания он прижимает к себе альфу крепче, целует в лоб и в приоткрытые губы. — Расскажи мне, что видел ты в дальних краях, — тихим голосом, убаюкивая, просит Чимин. — Там выпал снег, — звучит на грани сна. — И всё бело кругом. Так чисто, что порой глаза болят.       Чимин прислушивается — завываний бури не слышно более, тихо за окнами. Слишком тихо. От такой тишины всё внутри холодеет, и на крохотную долю мгновения становится страшно. Но то столь мимолётно, что Чимин выдыхает, забывая обо всём вокруг. — Снег прекрасен. Недалёк тот день, когда он прибудет в наши края. — Отец отбудет в монастырь, когда выпадет снег. Дорога в горы опасна в дождливые дни. Мой брат будет сопровождать нашего отца в этот последний путь. — Благородный поступок. Твой брат состоит из одних лишь достоинств. А теперь — спи, любовь моя, а я поберегу твой покой.       Размеренное дыхание, расслабленные руки и тяжесть тела молодого альфы говорят о том, что он уснул безмятежным сном.       Странно то: для любви так мало надо — всего-то взгляда, слова, прикосновения кончиками пальцев — и ты готов горы свернуть, реки воротить, море по колено перейти. Так и дорога длинною в день кажется пустяком, когда всю ночь можно провести в объятиях любимого.       Странно то: для любви так много надо: мысли, сердце, тело… весь человек целиком и полностью, а всё равно не насытиться, не утолить жажды обладания. Так и целая ночь кажется коротким мгновеньем, промелькнувшим упавшей звездой.

***

      Наутро выпал снег. Белый и чистый, укрывая собой всё вокруг. Чимин шутит над альфой, что это он его с собой привёл. Чонгук и сам улыбается, но в глазах уже плещется тоска. Поцелуй греет на прощание, но этого так мало. — Прощай, Чимин. Мои мысли, как и сердце, остаются здесь, рядом с тобой. — Прощай, мой возлюбленный принц, — с печальной улыбкой смотрит Чимин. — Моё же уходит вместе с тобой, а в помыслах лишь ты один.       Чонгук оборачивается к скакуну, кутаясь в новый тёплый походный плащ. Хватается за стремена, поправляет седло, гладит холку послушного, но резвого коня… Медлит, оттягивает миг расставания. — Чонгук, остановись!       Чонгук оборачивается быстрее, чем омега договаривает, и ловит в раскрытые объятия устремившегося к нему Чимина. — Постой, любовь моя! Я так хотел сказать… Ещё ночью хотел сказать! — горячо шепчет омега, уткнувшись лицом в изгиб шеи альфы. — Молодым плющом захвачен я в плен. Стою в забытьи неподвижно. Когда сердце твоё перестанет биться во мне, моё угаснет вслед за твоим. И ты помни об этом, мой возлюбленный принц!

***

      Снегопад усиливается, заметая следы одинокого всадника, едва тот делает новый шаг. Чонгук исчезает чёрной точкой на горизонте, растворяясь в этой белой стихии. В какой-то момент Чимина снова оглушает тишина: не слышно вороньего крика, ни возни слуг за спиной, ни собственного дыхания. Лишь снежинки безмолвно кружат у самого лица. Страх накатывает удушающей волной, беспочвенная, беспричинная. О, глупое сердце! Какие могут быть тревоги? То просто белый снег, невесомый и чистый.       Чимин выдыхает. Сжимает заледеневшие руки в рукавах кимоно. Ступает по хрусткому снегу. За ним семенит слуга с раскрытым широким зонтом над его головой, радуясь снегопаду. И оба совсем позабыли, что даже от лёгкого снега порой ломаются крепкие ветви деревьев в саду.

***

             Под гулкий бой барабанов и ритуальное завывание флейт торжественная процессия трогается в путь, минуя ворота императорского дворца. Во главе шествия — паланкин императора, рядом с которым медленным шагом едет его старший сын — наследный принц Хосок-ичи.       Чимин стал свидетелем короткого прощания молодых супругов, и его сердце до сих пор трепещет от увиденной картины. Сильный и сдержанный Хосок-ичи в тот миг растерял всё своё самообладание, влюблённым котом мурлыча у розового ушка своего прекрасного супруга. А милый и нежный Тэхён-и сжимал руку мужа и жался к его крепкой груди, уверяя, что будет ждать и молиться за него. О, пусть боги благословят их союз долгими годами счастья! Чимин желал им этот всем сердцем.       Ворота ещё долго не закрывали, позволяя омегам глазами проводить своих родных, пока последний человек из процессии не растворился крохотной точкой в мареве снега. — К закату третьего дня они вернутся. Хосоки мне обещал, — словно сам себя утешая, говорит Тэхён.       Чимин завидует ему самой белой завистью — его друг знает, когда к нему вернётся его возлюбленный муж. В то время как самому Чимину остаётся лишь гадать на веере. — Как твоё самочувствие, мой прекрасный друг? Не тягостны ли твои дни? — участливо спрашивает Чимин. — Нисколько, — спешит уверить Тэхён. — Император-омега оберегает меня от всех невзгод, а муж пылинки сдувает, — улыбается чуть погрустневший омега, неосознанно гладя свой всё ещё плоский низ живота. — Рад это слышать, Тэхён-и. Не печалься, три дня промчатся быстро, и твой супруг вернётся к тебе. — Да, — живо соглашается Тэхён. — Я жду этого с нетерпением.       Но ни на закате третьего, ни днём последующего свита наследного принца так и не появилась перед воротами дворца. А вечером возвращается гонец, неся самую горестную из вестей: император и наследный принц погибли, сорвавшись в пропасть по горной дороге к монастырю. Выпавший накануне снег запорошил тропу, скрыв недавний обвал скалы, куда угодили первые ряды шествия, не в силах остановится под напором едущих позади всадников и телег.       Тела императора и наследного принца, как и десятков царедворцев, чиновников и воинов, лежат на дне пропасти, вперемешку с обломками и трупами лошадей.       Чимину сообщают горестную весть, когда весь дворец гудит разворошённым ульем. Сердце холодеет в тот же миг, и ноги с дрожащими коленями подкашиваются, будто подрезанным снопом. Мгновенья проходят, прежде чем Чимин может вздохнуть, и первым, что вырывается из горла: — Тэхён!..       Тэхён!       Чимин бежит что есть силы. Отринув все церемонии, дворцовый этикет, бежит так, что полы кимоно развеваются в стороны и слуги едва поспевают за своим господином. До дворца не так далеко, но этот путь кажется омеге бесконечным. Кожаные сандалии скользят по чищенным дорожкам. Раскрытый над ним зонт не спасает от снегопада, что холодными колючими хлопьями растекается по лицу. Но ничто не волнует сейчас Чимина так, как один-единственный юный омега.       Чимин находит его без сознания, в окружении взволнованных императорских фрейлин. Где-то за тонкими стенами и ширмами слышен задушенный вой убитого горем родителя — император-омега рвёт на себе волосы в отчаянии. — Лекаря! Скорее!       Суматоха вокруг становится только ещё громче и больше. — Помогите мне перенести его в комнату. И лекаря без промедления!       Чимин обхватывает безвольно повисшую голову Тэхёна, кладя его себе на колени. Ждёт, когда слуги помогут ему, и едва они оказываются в супружеских покоях, приказывает запереть двери и впускать только лекарей. — Тэхён, родной мой, приди в себя. Ты должен поберечь себя. Помни, что ты теперь не один!       Голос Чимина всё же доходит до сознания молодого омеги — Тэхён смотрит мутным взглядом в никуда перед собой. Он узнаёт голос. — Чимини. Он обещал мне… Скоро вернётся. Мне надо выйти… к воротам. Я должен встретить его! — последние слова Тэхён кричит, подрываясь встать с футона. — Тэхён! Мой бедный мальчик! Боги, пощадите его разум! — взмолился Чимин, крепко прижимая его к себе, и сам ложится рядом с Тэхёном на футон.       Лекарь после осмотра произносит короткое: «Супругу покойного наследного принца лучше оставаться в забытьи». Чимин прилагает к этому все усилия, убаюкивая и тихо нашёптывая молитву богам.

***

      Ночь выдалась долгой и страшной. По дворцу тихой поступью сновали придворные и шумно вышагивали воины-самураи, не сомкнув глаз в ожидании прибытия младшего принца Чонгуки-хона… Теперь уже нового императора.       Завывания императора-омеги не умолкали, переходя то в громкие рыдания, то в задушенный вой. Чимин зажимает уши Тэхёна своими ладонями и сам жмурится крепко, пытаясь не думать, не слышать, но чувствует, как слёзы безостановочно текут по его щекам. Сейчас у него нет права на слабость. Он должен защитить Тэхёна! Должен стать опорой для Чонгука!       Чонгук!       Сердце падает в бездну, и Чимин едва сдерживает рыдания, стоит ему только подумать о возлюбленном — с каким страшным горем столкнулся его храбрый принц. Перед глазами — побледневшее лицо с растерянным взглядом, полное непонимания и неверия — Чимин будто видит его в живую. Он протягивает к нему руки, позволяя принцу упасть в его объятия и зайтись в громком плаче… Пусть поплачет сейчас, ибо когда он поднимется с колен, больше себе позволить такого не сможет.       Чимин видит всё это, не понимая, что давно уже заснул — переживания и страх не пощадили и его. Дворец затихает. Не слышно и рыданий убитого горем родителя.

***

      Пробуждение стремительное. Чимин подскакивает на постели с дико бьющимся сердцем прямо в висках. В сознании простреливает понимание — Тэхёна нет рядом!       Ставни глухо закрыты и не возможно понять, что за окном. Чимин несётся по дворцу, который будто вымер. Лишь несколько заспанных слуг встречаются на пути. Они не видели Тэхёна.       Распахнутые двери зала подсказывают Чимину, где искать. Склонившие перед ним стражники говорят о том, что омегу видели уходящим к воротам и не смогли его остановить. С громким криком Чимин выбегает из зала, приказывая стражникам следовать за ним.       В лицо бьёт белый свет. Мороз сжимает тело, а страх — душу. Снегопад шёл всю ночь, запорошив всё вокруг, а испуганные слуги не успели расчистить дорожки. Чимин бежит прямо в сандалиях, в тонком платье, без плаща, не чувствуя ни холода, ни боли. Только страх. Бежит к воротам, видя перед собой следы омеги. Они… розового цвета. И чем дальше, тем ярче.       Тэхён алым пятном стоит перед запертыми воротами, не двигаясь, без слов, и, кажется, не дыша. Стражники смотрят со страхом и изумлением, не зная как поступить с благородным омегой, видимо, лишившегося разума от горя. Чимин исходит диким криком, рыдая на бегу, видя, как падает на белый снег его драгоценный несчастный друг… истекая кровью.

С треском лопнуло сердце.

Ночью кровь замёрзла в нём.

***