Глава 11
9 февраля 2025 г., 22:17
Пять лет спустя
В сумерках сгущающегося вечера мерцают огоньки фонарей, то вспыхивая, то угасая беспокойными светлячками меж вековых деревьев хвойного леса. По пыльной дороге, чернеющей среди светлых голых стволов, быстро-быстро мелькают несколько пар натруженных ног. Носильщики, закрепив на поясе шесты паланкина, держа за концы крепкими мозолистыми руками, молча несут свою ношу в самую глубь леса. В тишине слышны лишь частое дыхание и приглушённый пылью топот ног.
Один из них оступается самую малость, зацепившись сандалией за торчащий из земли корень. Паланкин накреняется. Из-за плотной ткани занавеси доносится тихое оханье. Носильщик бледнеет, от страха выпучив глаза, и, сцепив зубы, несётся быстрее, подхватывая сбившийся ритм других.
Наконец, на возвышенности, в свете ярко засиявшей луны, появляются очертания каменных стен и кованных ворот, а за ними — стрельчатый шпиль башни храма. Вдалеке теперь слышится задорный звон колокола, будто подбадривающего дюжину носильщиков, призывая ускорить шаги. И, действительно, оставшийся отрезок пути они проходят гораздо быстрее.
Носильщики выдыхают, как и их господа, едва за ними, с характерным скрипом, закрываются ворота храма Идзумо-тайся. Жрец мико в традиционном храмовом облачении из алой длинной юбки и широкой белой рубахи с объёмными рукавами склоняется в глубоком поклоне, когда перед дверями главной залы опускают паланкин.
Двое омег выходят из него, решительно отодвинув тяжёлую ткань, ступая на хрусткий камень белой гальки, которым устлан весь двор.
— Господин, добро пожаловать, — тихим голосом жрец приветствует прибывших, обращаясь, почему-то, только к одному из них.
Лиц обоих господ не видно за глубокими куполами капюшонов, а очертания фигур скрывают широкие длинные плащи. Но даже так чувствуется, что они высокого ранга и знатного происхождения. И лишь когда за ними закрываются двери храма, оба омеги скидывают капюшоны с головы.
Чимин стоит в полутьме храма, от волнения сцепив руки под полами плаща. Тэхён становится рядом, обхватывая друга за предплечье. Он смотрит тревожным взглядом с мольбой в глазах.
— Чимин? Ты уверен, мой дорогой друг? Мы можем повернуть обратно сейчас же, помни об этом.
— Нет! Умоляю, не отговаривай меня, Тэхён. У меня больше нет времени, как и другой надежды.
— Господин, шаман ждёт вас. Сейчас самое благоприятное время, поспешим, — жрец, до этого не вмешивающийся в тихий разговор двух омег, напоминает и о себе, и о том, зачем они приехали в храм.
— Да, я готов, — решительно, но обречённо звучит в ответ. — Идём, Тэхён.
В самой глубине храмового зала, в центре, горит очаг, пламя которого служит единственным источником света в густой темноте. У очага сидит сгорбившаяся фигура в выцветшем длинном одеянии. У шамана длинные чёрные волосы, облепляющие его всего. На макушке короткая шапочка с завязанными нитками цветных бус, полностью закрывающих лицо.
— Господин, вы принесли то, о чём вас просили? — учтиво интересуется жрец, выжидающе смотря на Чимина.
— Да, принёс.
Чимин медленно достаёт из рукава кимоно свёрток, в котором находится набедренная повязка… Повязка Чонгука, к которой Чимин прикасается с явным волнением и дрожью в руках.
— Отдайте это шаману, господин.
Чимин замирает на мгновение, не решается до конца, но выдыхает обречённо, протягивая повязку шаману в руки. Бусины на шапочке шамана звенят в ответ фарфоровым переливом. Старческие руки проворно крутят повязку под ритмичное бормотание. Бесформенная фигура начинает качаться из стороны в сторону, а длинные волосы извиваются, словно чёрные змеи. Шаман, под усиливающееся бормотание, высыпает из мешочка два нефритовых камешка, в которых Чимин, приглядевшись, угадывает крохотную человеческую фигурку и столь же маленький фаллос.
— Протяните руку, господин, — тихо просит жрец. — Осталось совсем немного.
Ритуальный нож тут же сверкает в руках шамана. Чимин опускается перед ним на колени, без слов позволяя надрезать середину ладони. Несколько капель крови расцветают алыми лепестками на белой ладони, и нефритовые фигурки покрываются бурым цветом. Шаман под непрерывное бормотание заворачивает окровавленные фигурки в набедренную повязку Чонгука, ловко завязывая крючковатыми пальцами. Под громкое песнопение он бросает дар Чимина в огонь, вспыхнувший высоко красными языками.
Чимин ёжится, как от холода, хоть жарко рядом с очагом. Боги видят, чего ему стоило пойти на этот отчаянный шаг — прийти за помощью к колдуну! В нём сейчас борются две стороны: одна вопит об опасности, требуя убежать сейчас же и забыть всё это, как страшный сон, другая нашёптывает, что это его последняя надежда… Надежда родить ребёнка.
Пять лет. Пять долгих лет Чимин живёт только одной мечтой о сыне.
Каждый раз, вознося молитву богам о милости даровать ему дитя, Чимин искренне веровал, что его этой милостью одарят. Но год проходил за годом, а чрево омеги всё так же остаётся пустым. Чимин не жалеет ни сил, ни средств, чтобы умилостивить богов, раздавая милостыни, делая щедрые подношения храмам, помогая обездоленным и сиротам.
Чимин лишился сна и покоя.
Но не любви.
Чимин всё так же любим, и сам любит без памяти. В глазах Чонгука всё так же горит обожание, не померкнувшее за эти годы. Пылкие слова, трепетные прикосновения, жаркие поцелуи… Чувства между ними не померкли ни на мгновенье. Но от альфы не ускользнули ни грусть в глазах омеги, ни отчаяние сквозившее порой в его голосе… И Чимин запомнил, сколь пытливым был взгляд Чонгука, когда они прощались на ступенях дворца.
Чимин проводил своего альфу в долгий поход к границам империи. Чонгука нет уже почти месяц. Альфа шлёт весточки и длинные письма, полные нежных строк. Даже находясь в далёких краях, присылает ценные дары и редкие ткани, не забывая о своём возлюбленном ни на минуту. Чонгук любит его, но…
— Господин? — голос жреца выводит омегу из раздумий. — Возьмите этот пепел с собой.
Жрец протягивает Чимину глиняный сосуд с тлеющими остатками ткани, в глубине которого лежат обугленные фигурки. Сосуд обжигает ладони, а слёзы — глаза, в которых отчаяние плещется через край.
Тэхён бросается к Чимину, накидывая на его дрожащие плечи плащ, и сжимает его в объятиях, крепко прижимаясь к спине и так же дрожа всем телом.
— Чимин, молю, уйдём отсюда! Прошу, не подвергай свою чистую душу колдовскому проклятию!
— Нет никакого проклятия, господин, — вместо Чимина отвечает жрец. — Есть только благословение великого творца, бога созидания Идзанами. И он неприменимо одарит молодого господина своей милостью. Но…
Омеги замирают на ходу, услышав предостережение в голосе жреца.
— Есть ещё кое-что, о чём я вас должен предупредить. Великий Идзанами не только бог созидания, но и конца, — жрец ловко обходит слово «смерть». — И он милостив, даруя выбор. Если господин передумает и не захочет более мучений, то просто развейте пепел, и всё закончится.
Где-то глубоко внутри зазвенела натянутой струной тревога. Чимин дрожит от услышанных слов — бездушный жрец так точно одним только словом описал его нынешнюю жизнь.
Мучение.
Страдания и боль от собственного бессилия.
Уже находясь в темноте трясущегося по дороге паланкина, Чимин стряхивает с себя оцепенение, когда слышит тихие всхлипы Тэхёна. Всё это время ушедший в свои горестные мысли он и не замечал его. А друг искренне переживает за него всей душой и в это далёкое путешествие отправился вместе с ним не в силах отпустить друга одного.
— Не плачь, Тэхён, — Чимин притягивает друга к себе ближе, укладывая его голову к себе на плечо. — Всё уже закончилось.
— Обещай мне, что больше не станешь прибегать к помощи колдунов. Я боюсь за твою душу, Чимини, и душу твоего неродившегося ребёнка.
— Обещаю, Тэхёни, — горько шепчет Чимин, не скрывая своих слёз. — Я устал, Тэхён… Устал, — жалостливо звучит голос омеги. — Ведь ты, как никто, знаешь, через что я прошёл и готов пройти ещё хоть тысячу раз! Но все мои старания напрасны. Я бессилен против природы. И я не могу больше смотреть в глаза Чонгуку, который уже сомневается в своей мужской силе, отказываясь принимать, что это я неспособен родить ему сына!
— Возможно, тебе следует перестать думать об этом. Положись на волю судьбы, и пусть всё будет как и должно быть. Вот увидишь, в тот же миг всё встанет на свои места, и ты непременно познаешь родительское счастье.
— Твоими бы устами, Тэхён, — горько улыбается Чимин, прижимаясь щекой к темноволосой макушке. — Одно лишь счастье — что Чонгук всё ещё любит меня.
— Любит, — уверяет Тэхён друга. — И будет любить до конца своих дней.
До конца своих дней…
Как долго продлится любовь, не знают даже боги. Когда любовь стареет, она равнодушно отходит, закрывая глаза, и поцелуй становится холоднее стали кольца, когда-то надетого на палец в пылу чувств. Чимин понимает эту неизбежность. Понимает конечность всего на земле: и жизни, и любви, и даже ненависти. И если настанет тот чёрный день, когда Чонгук посмотрит на него равнодушным взглядом — Чимин уйдёт первым, отпустит любимого, не продлевая агонии умирающей любви.
В этот момент заплаканные глаза омеги цепляются за глиняный сосуд у его ног, всё ещё испускающий жар остывшего пепла. Странные слова жреца всплывают в голове, словно правильное завершение собственных мыслей — он развеет пепел их чувств и не станет пытаться снова зажечь истлевшую золу.
***
Дворец встречает их странным оживлением: радостным, волнительным, немного подзабытым. Такое оживление царило во дворце, когда здесь собирались гости, приглашённые на какое-либо торжество. — Во дворце состоится торжественный приём гостей, — кланяется перед благородными омегами широко улыбающийся слуга. — Его величество приказал открыть Зал Фениксов и готовить угощения к празднику. — Вот как?! — Тэхён изумлённо округляет глаза, смотря то на прислужника, то на друга. — Неизвестно, кого именно ожидают во дворце? — То мне неведомо, господин Тэхён-мия. Но гонцы были разосланы ещё накануне во все провинции. Теперь и Чимин не скрывает своего изумления, но в нём столько радости, что яркая улыбка расцветает на бледном уставшем лице. Чимин и не припомнит, когда в последний раз император-омега устраивал торжественный приём во дворце. Когда по расписным галереям ходили нарядные гости, во Внутренних садах звучали прекрасные мелодии, а молодые альфы и омеги устраивали состязания и игры… Словно всё это было в какой-то другой жизни. И вот теперь, впервые за шесть лет, дворец оживает и сам почтенный император-омега проявляет такое воодушевление. — Идём, Тэхён, нам надо подготовиться. Тэхён с радостью откликается на предложение друга. Они ступают на тенистую террасу, где дисциплинированная суета становится только больше: слуги меняют тёмные ставни на расписные, открывают прикрытые тканью драгоценные гобелены, выставляют вазы, статуэтки… Чуть ли не ползают под ногами, тщательно выскабливая дощатый пол, подметая метёлочками каменные ступени. И кажется, будто сама природа подыгрывает неожиданной радости, поселившейся во дворце, яркими солнечными лучами и пением птиц в саду. Воодушевление Чимина только растёт, и даже повстречавшийся ему на пути Сокджин-сама, давно уже без титулярного обозначения «огё», никак не омрачает её. — Омега Коноэ? — с яркой широкой улыбкой склоняется перед Чимином Сокджин. — Какая неожиданная встреча! Моё почтение, Тэхён-мия. Как ваше самочувствие? Ни первый, ни второй омеги не горят желанием вести вежливые беседы с омегой Ким, но кивают головами в знак приветствия. Чимин не может оторвать взгляда от малыша, сидящего на руках у няни позади Сокджина. Лицом этот маленький альфочка — вылитый папа, такой же красивый, со смеющимися глазками и яркой улыбкой. Но Чимин тихо возносит молитву, чтобы такой очаровательный малыш, перенявший внешность Сокджина, не стал обладателем такого же скверного характера, как у его высокомерного и невоспитанного папы. За эти прошедшие с момента коронации шесть лет Сокджин-сама — уже дважды счастливый родитель. Старшему сыну-альфе пять лет, а сидящему на руках у няни карапузу — два года. И каждый раз, видя семейство Кимов, Чимин невольно думает о вселенской несправедливости: даже столь желчный и язвительный омега как Сокджин-сама — любящий и заботливый родитель, а его таким счастьем небеса не наградили. — Сегодня столь знаменательный день, — со счастливой улыбкой и нескрываемой радостью в глазах продолжает Сокджин-сама. — Уверен, этот день запомнят все, а более всех вы, омега Коноэ. — Боги благословили этот день, — ровно и спокойно отвечает Чимин, давая этим понять, что продолжения разговора не будет. Но когда это останавливало Сокджина? — Видимо, вы лишь недавно вернулись с паломничества и не знали о готовящемся торжестве. Надеюсь, вы не зря проделали столь дальний путь, Чимин-сама? О-о, вы поранились? — громко и наигранно заволновался Сокджин, хватая руку Чимина, обёрнутого повязкой. — Не утруждайте себя беспокойством обо мне, Сокджин-сама, — холодным тоном отвечает Чимин, выхватывая свою руку из цепкого захвата. — Отчего же? — ещё ослепительней улыбается Сокджин. — Боюсь, скоро нам останется только и делать, что беспокоиться о вашем здоровье, Чимин-сама. Уж не знаю, какому богу вам молиться — всё зря! Яд злорадства так и сквозит в словах Сокджина, а его звонкий громкий хохот звучит как насмешка. Чимин не уточняет, что именно тот имеет ввиду. Привыкший за эти годы к ехидству Сокджина, Чимин пропускает колкие слова мимо ушей, не удостаивая невоспитанного собеседника своим ответом. Но Тэхён, в котором всё ещё не умерла наивность юности, и в сердце которого кипит правый гнев на откровенное хамство, не может удержаться: — Скорее, мы запомним тот день, как самый радостный, когда вас не будет более во дворце, омега Ким! — О, простите, что огорчу вас, дорогой Тэхён-мия, но этот день не наступит никогда. Мы всей своей большей семьёй, — и Сокджин показательно берёт на руки своего младшего сына, прижимая заботливо к себе, — прочно укрепились здесь. Для нас этот дворец — дом родной. А вот некоторым придётся потесниться или вовсе… покинуть. Причём в очень скором времени. И снова этот громкий насмешливый хохот, от которого внутри Чимина натягивается уже знакомая струна тревоги. Но то лишь на мгновенье. В абсолютном молчании и с каменным лицом Чимин проходит дальше, оставляя громко смеющегося Сокджина за спиной. Но в отличии от него Тэхён не скрывает своего негодования, кривя губы в злобе и бормоча проклятия на красивую голову Сокджина. — Не злись, мой драгоценный Тэхён. Слова этого невоспитанного омеги не стоят ни гроша. Всё, на что он способен — это только злословить и распускать сплетни. У Сокджина нет ни сил, ни власти, чтобы противостоять кому-то из нас. — Ох, терпеть его не могу! — А мне его жаль. Сокджин-сама — глубоко несчастный омега. — Несчастный?! — в изумлении замирает Тэхён, отставая от спокойно вышагивающего по террасе Чимина. — Да. Только он сам этого не осознаёт. В его сердце столько чёрной зависти и бессильной злобы, что он не может дышать свободно, жить счастливо, видеть прекрасное вокруг!.. Всё его счастье состоит только в том, чтобы уколоть больнее, задеть за живое, плюнуть в душу другому, совсем не замечая, что делает то же самое самому себе. Он даже своих сыновей выставляет как на показ, только чтобы лишний раз ткнуть мне в лицо, насколько я неполноценен по сравнению с ним. — Змея в обличии омеги! — гневно топает ногой Тэхён по лакированной доске террасы. — Да! — звонко смеётся Чимин, призывая друга догонять его. Чимин прав — Сокджин просто злословник и ничего в реальности сделать не может. Но сегодня в словах этой змеи прозвучало что-то, от чего Чимин насторожился. День, который Чимин запомнит более всех…***
Вечером в Зале Фениксов зажигаются яркие огни. Звучит протяжная мелодия сямисэна и двери зала распахиваются широко, впуская многочисленных гостей дворца, пышно разодетых в шелка и парчу. Постепенно зал наполняется тихим гулом и приглушённым радостным смехом вперемешку со звоном фарфоровых чашек. Щедрое угощение тоже не остаётся без внимания, постепенно исчезая с золочённых блюд. Чимин немного запаздывает, как и положено главному омеге дворца. Тэхён тоже почему-то опаздывает, возможно, из-за непредвиденных дел или поручений императора-омеги. Но ничего, Чимин припасёт для друга местечко рядом. Поначалу Чимин не придаёт значения удивлённо вытянутым и слегка испуганным взглядам слуг, столпившихся у дверей зала. Не замечает побледневших лиц придворных омег и не слышит тревожного перешёптывания меж них. Чимин проходит в зал величественной степенной походкой, как и приличествует его положению, с высоко поднятой головой. Он давно привык ко всеобщему вниманию, привык к порой ничем не прикрытому обсуждению своей персоны. И потому всё более громкие перешёптывания воспринимаются им, как шум назойливых мух. Чимин замечает новые лица гостей, подмечая, что среди них много омег, молодых, совсем юных, восторженно и взволнованно осматривающих всё вокруг. Но мгновение спустя Чимин понимает, что омег не просто много — в Зале Фениксов только омеги! Это самую малость заставляет замереть и задуматься, что что-то не так… Чимин явно что-то упускает, и уставившиеся на него с испугом и волнением глаза всех присутствующих тому доказательство. — Чимин! — Омега Коноэ? Одновременно доносится с двух сторон: в дверях стоит замерший на ходу бледный Тэхён, в конце зала на троне восседает столь же бледный император-омега. И первый явно хотел сказать какое-то предостережение, но не успел. — Вы пришли без приглашения? — удивлённо и с сочащимся из глаз недовольством громко спрашивает император-омега. — Я. Чимин теряется. Да так, что забывает поклониться монаршему омеге. Жгучий стыд за свою опрометчивость накрывает Чимина с головой, и взволнованно вздымающаяся грудь выдаёт его смятение. Он действительно не получал приглашения, обязательного для столь высоких приёмов. Видимо, привыкнув к отсутствию официального церемониала между ним и монаршей семьёй за эти годы, Чимин и не вспомнил, что к нему так и не пришёл глашатай. — Прошу меня простить, Ваше величество… — Раз уж вы пришли, — насмешливо звучит голос императора-омеги, — то оставайтесь. Не буду же я прогонять вас посреди праздника, чтобы вы опозорились ещё больше? Неровный, неуверенный, натянутый хохот раздаётся со всех сторон. Тишину, опустившуюся над залом после, можно резать ножом. Оглушённый собственным стыдом Чимин не может пошевелиться. В абсолютной тишине раздаются торопливые шаги — Тэхён стремительно подходит, беря Чимина под руку. — Ваше величество, я пригласил омегу Коноэ на праздник. Только сам немного опоздал. Прошу простить и меня. — Что ж, пусть тогда останется, но займёт место достойное своего титула. — У омеги Коноэ нет титула, — тяжёлым глухим голосом говорит Тэхён, крепче обхватывая руку друга. — И вы это знаете. — Тогда пусть займёт место в соответствии со своим положением во дворце. Слова эти звучат как пощёчина. Чимин чувствует на щеке фантомное жжение, словно от удара. Какое положение он занимает во дворце? Кто он здесь? Задержавшийся гость, злоупотребляющий гостеприимством хозяев? Вдовец, пусть и баснословно богатый, но без рода и племени? Среди роя мыслей в вихри терзаний Чимин совсем позабыл, что он прежде всего возлюбленный императора, первый омега при дворе. Пусть не коронованный, но повелитель сердца молодого императора. Возможно, именно это заставляет Чимина всё ещё держать спину прямо, а голову высоко поднятой. — Чимин, посмотри на меня, родной, — Тэхён пытается достучатся до его пылающего болью сознания, медленно уводя его за собой. — Я побежал к тебе, как только узнал обо всём, но не успел… Ты уже ушёл. Я сразу за тобой, — сбивчиво и тихо шепчет он другу. — Прости меня! Прости, что не успел! — Тэхён, что происходит? Чимин приходит в себя от удара медного гонга. Тэхён умолкает, испуганно вытаращив глаза, понимая, что Чимин и сам всё поймёт сейчас. Глашатай громко, высоким голосом выкрикивает о начале церемонии. Снова удар гонга, и едва утихает дребезжащий звук, как перед императором-омегой опускается на колени юный омега, а стоящий рядом с ним глашатай выкрикивает его имя. В руках глашатая развёрнутая грамота с родословной молодого омеги. Тот громко перечисляет достоинства омеги, восхваляет красоту и благодетели, а более всего — о плодовитости рода. Сам юный омега ставит подношение для императора-омеги на ступени перед троном и, получив одобрительный кивок монаршей головы, отходит, пятясь спиной назад. Снова удар гонга, и снова молодой омега опускается перед императорским троном. Всё повторяется, как и с первым гостем. А потом и третий, и последующий, и все остальные… Звон гонга. Высокий голос глашатая. Хвалебные речи… Снова и снова. Ни к чему здесь вопросы. Это не просто праздник. Это смотрины. Смотрины потенциальных женихов для молодого императора. Вдовствующий император-омега втайне устроил эти смотрины, и Чимин тут же отметает мысль, что об этом празднике знал и Чонгук. Этого не может быть! Чонгук не способен на такое предательство!.. Это всё всё козни его недругов, сговорившихся за его спиной. — Чимин, прошу, уйдём отсюда, — Тэхён чуть ли не плачет, смотря на друга. — Нет, Тэхён! Я останусь, чего бы мне это ни стоило. Я не прощу себе, если проявлю сейчас слабость. Голос Чимина звучит решительно, но глаза… Глаза выдают страх и боль от предательства человека, которого считал родным. Он впивается взглядом в вереницу юных омег — один жених моложе другого. Самому старшему из них едва ли исполнилось двадцать лет. Все благородного происхождения, с длинной родословной. Не чета стареющему вдовцу Коноэ. И пусть ни один из потенциальных женихов никогда не сможет позволить себе и части тех драгоценностей, что есть у Чимина, и никогда не смогут позволить себе купить ни одного куска редкого шёлка, из которого сшито платье Чимина. У них у всех есть то «богатство», которое Чимин не сможет купить ни за какие деньги — молодость! Чимину тридцать шесть лет. Он старше императора на половину его жизни. И о том, что молодому императору давно пора заиметь супруга и наследников, толкуют все… Звук задребезжавшего гонга выводит Чимина из оцепенения. Церемония окончена. Вдовствующий имепратор-омега поднимает с трона, проходя мимо упавших ниц подданных, но замирает рядом с мертвецки бледным Чимином и дрожащем праведным гневом Тэхёном. — Ты сам всё видел, Чимин. Из уважения к тем годам, что ты провёл рядом с моим сыном, я дарую тебе выбор. Либо ты займёшь высшую придворную должность во дворце — первой фрейлины будущего супруга императора… Либо покидаешь этот дворец. Твой дом давно пустует. Звучало бы как насмешка, не будь это действительно одним из щедрейших даров. — Благодарю, Ваше величество. Но будьте снисходительны — позвольте мне обдумать ваше предложение до утра Чимин склоняется перед монаршим омегой, но крепко держится за руку Тэхёна. Проткни его сейчас мечом — и капли крови не пролилось бы, всё замёрзло внутри и застыло. — Воля твоя, Чимин. Прощай.***
Дорога в покои остаётся покрытой туманом и ни одной мысли в голове. Пустота в мыслях, пустота в сердце. Годы раздумий может заменить миг осознания — всё в этом мире бессильно против времени. Это единственное, перед кем могучий воин сложит оружие, правитель — свою корону, сердце — своё биение. Так может и правда, пришла пора уступить? Остановить тщетную борьбу? Покориться року судьбы? Ночь проходит без сна. И лишь в мареве утренней зари Чимин замечает спящего рядом Тэхёна. Он и не покидал его всё это время, с безмолвным волнением был рядом, ждал, когда Чимин сам заговорит о своей боли. И, видимо, уснул, так и не дождавшись от друга ни слова. А Чимин и не смог бы излить свою душу даже столь близкому другу, как Тэхён. Потому как сам ещё не был готов признаться себе — он проиграл. Но порой молчание красноречивее любых слов, и Тэхён понял всё ещё вчера. — Чимин? — Тэхён вздрагивает, пробуждаясь тут же. — Чимин, мой драгоценный друг! — Ну что ты, Тэхён, — с мягкой улыбкой тянет друга к себе Чимин. — Всё хорошо. Всё хорошо… — Я не заметил, как уснул, прости, — выдыхает Тэхён, опуская голову на плечо друга. — Я так боялся за тебя. Мне никогда не было так страшно… Даже когда хоронил моего дорогого Хосока-ичи, не было так страшно. Мне показалось, что ты готов покинуть меня… Покинуть этот мир! — Как ты мог такое подумать, Тэхён? — улыбка Чимина ломается, а по бледным щекам тут же текут слёзы. — Не покину, нет. Но, знаешь… Я подумал, может, мне и вправду покинуть этот дворец? Я только сейчас осознал, как давно я не был дома, — смех выходит каким-то странным, больше похожим на плач. — Ты ведь возьмёшь меня с собой? — Тэхён не спрашивает, а будто утверждает, уткнувшись лицом в плечо друга. — Я не смею о таком просить, — сипит Чимин, всхлипывая в тёмную макушку Тэхёна. — Ты не должен просить. Я поеду, куда бы ты ни отправился. Но… возможно, будет лучше, если ты всё же дождёшься возвращения императора? — Я вернусь по первому же его зову. Чимин и сам пугается, насколько неуверенно прозвучали его слова. Вернётся ли? А главное, и самое страшное, позовёт ли Чонгук? Но бедное сердце вдруг тут же трепещет, стучит и биением своим слагается в строки:Я буду ждать тебя мучительно.
Я буду ждать тебя года.
***
