Любовь моя, печаль моя

             Ворота родового поместья распахиваются ещё на подступе к нему. Родные стены вызывают в сердце омеги бурю смешанных чувств: от почти детского восторга до горькой тоски со слезами на глазах. Но больше всё же невероятного обволакивающего спокойствия, когда сердце мягко сжимается от понимания, что всё правильно. — С возвращением в Исэ, господин.       Юнги склоняется перед омегой и его гостем, не скрывая своей радости от встречи. Чимин удивлён этому, ведь, сколько он знает альфу, тот скуп на эмоции, выражая чувства крайне редко. И сейчас на его бледном лице со шрамом нет и тени улыбки, но глаза искрятся довольством. — Благодарю, мой дорогой друг. Я рад снова вернуться домой. И я не один. Надеюсь, ты позаботишься о нашем госте, как заботишься обо мне.       Юнги осведомлён о том, что в Исэ прибывает гость — благородный омега, высокого чина при дворе, но не знает, кто именно. И потому, когда видит Тэхёна, склонившего голову в знак приветствия, неконтролируемо вдыхает глубже, замирая на выдохе. И если бы Чимин не был столь увлечён созерцанием до боли родных стен и изогнутых шпилей башен, то заметил бы всё смятение и восхищение в глазах раскрасневшегося альфы. Возможно, Чимин заметил бы и другое — румянец смущения на щеках омеги, взволнованного встречей.       Но Чимин слеп и глух, ибо в мыслях уносится в прошлое — на восемнадцать лет назад, когда он, совсем ещё юным мальчишкой, впервые увидел родовой замок князя Коноэ. О, сколько всего пережито и прожито в этих стенах! Сколько слов, взглядов и слов помнят они! И ни одного жестокого слова, ни одного холодного взгляда… Только теплота, только забота и нежность. Так может родной дом исцелит измаявшуюся душу омеги?       Комнаты встречают Чимина так, будто он и не уезжал отсюда — всё осталось на своих местах, а некоторые вещи лежат так, словно хозяин пользовался ими только что или же возьмёт прямо сейчас. Это обезоруживает до щемящего трепета, настолько его родной дом жил ожиданием возвращения своего господина — Чимин растроган до глубины души.       Всё те же галереи, залы, наполненные светом, террасы с расписными ставнями… Искусно обустроенные пруды и сад, полный цветов, изогнутые крыши и зубчатые стены башен, длинный мост через ров и летний воздух, наполненный переливами фурина. Словно время застыло, замерло, и не будь в жизни Чимина столь остро пережитых мгновений, ему показалось бы, что он никуда и не уезжал.       Ночью, когда суета переезда утихла и все укрылись в своих комнатах наедине со своими мыслями и переживаниями, Чимин выдыхает, лежа на их с Хисако когда-то супружеском ложе.       Так странно это — в доме, где был счастлив с одним мужчиной, думать совсем о другом.       Чимин думает о Чонгуке. Не может не думать. Не может вздохнуть без него и, кажется, не может жить. Где-то в глубине души крохотная её частичка горько сожалеет о том, что омега решил покинуть дворец. Сердце сжимается в комок, крепко и бережно храня в себе неугасимую любовь. Разум… Разум понимает, насколько всё правильно сложилось. Но может подскажет хоть кто — как спастись от разлуки? Как убить любовь? И так горько находить ответ самому в глубине своего сердца — никак. Даже время, повелевающее всем сущим и мёртвым, само склоняет голову перед ней — перед любовью истинной, глубинной, бесконечной.

Я всё болею,

Хоть и минуло полдня

В разлуке с тобой

***

      Дни тянутся чередой, наполненные лёгкими заботами и переживаниями. Двое омег обживают дом, наполняют его своими вещами, ароматами, певучими голосами, шелестом шёлковых одеяний. Как и Юнги, который так и не покинул поместье после возвращения хозяина. Да и сам хозяин, теперь уже хозяева, не желали, чтобы альфа покидал их, находя общение в ним увлекательным. Вот только Чимин в вихре собственных переживаний упускает момент, когда встречи между Юнги и Тэхёном всё чаще проходят и без него. Всё чаще летними вечерами Юнги подолгу задерживается невзначай, совсем случайно, сталкиваясь с прекрасным юным омегой. Всё чаще и сам Тэхён ищет встреч с альфой. И когда Чимин замечает искру между этими двумя, то понимает, что искра вот-вот возгорится пламенем.       Чимин рад за друга. Рад за обоих. Ведь они, как никто, достойны счастья. И Чимин возносит молитву, чтобы оно было у них на двоих.       Мин Юнги минуло сорок лет — возраст сильного духом, но слабого сердцем альфы. Суровая жизнь воина закалила в нём стойкость. Беспокойная жизнь наместника сделала его проницательным. А одинокая жизнь научила гармонии: с самим собой, со всем миром. Юнги невероятно цельный, понимающий и принимающий правду жизни. Свой физический недостаток в виде длинного шрама вдоль лица он принял, как неотъемлемую часть себя, и, наверное, поэтому шрам не кажется чем-то отталкивающим, скорее притягательным.       Юнги ни разу не спросил у Чимина, чем вызвано его возвращение, но смотрел порой так, будто всё знает и даже больше. А когда взгляд альфы касался Тэхёна, в нём искрилось лишь открытое спокойное восхищение. — Мне страшно, Чимин, — шепчет несмело Тэхён одним из тёплых вечеров на террасе в саду. — Что? — недоумевающе смотрит Чимин, тут же обхватывая руку друга. — Отчего страшно? — Впервые за столько лет после смерти моего незабвенного Хосока-ичи я чувствую нечто похожее на… счастье, — виновато звучит в ответ. — И мне очень страшно, мой дорогой друг. — Счастье? Разве этого надо бояться? — откровенно поражается Чимин признанию друга. — Тэхён, будь со мной откровенен до конца — расскажи мне, что страшит тебя на самом деле? — То, что снова тону в омуте чувственного плена. Что снова сердце бьётся в груди, то замирая, то порхая от одного только взгляда!.. Что снова влюблён!.. Но уже в другого альфу, — еле слышно шепчет Тэхён, словно признаётся в страшном преступлении.       Чимин тянется к другу, обнимает его порывисто, вздыхая встревоженно и радостно одновременно, и улыбается ярко. — Боги, как я рад слышать это от тебя, Тэхён! Ведь ты говоришь о Юнги-сама, я прав? — Да. О нём, — вспыхивает смущением и страхом Тэхён. — И мне кажется, что его внимание ко мне… столь же пылкое. — Несомненно! Я уверен: Юнги ждёт только твоего знака. Прошу: не отказывайся от счастья, Тэхён. Пусть оно будет в твоей жизни, теперь уже навсегда! — Не откажусь, Чимин. Но если боги прокляли меня, и я принесу несчастье в этот мир во второй раз, то я не переживу! Клянусь, что сойду в могилу вместе с возлюбленным!..       Чимин стремительно накрывает ладонью губы молодого омеги, в страхе во все глаза смотря на него. — Не смей! Не смей произносить столь страшную клятву! Пусть весь мир сейчас отвернётся, и ни одно сущее не услышит твоих слов. Ты будешь жить долго и счастливо. Помни об этом, Тэхён.       Тэхён молчит в ответ, но сказанные в порыве отчаяния слова друга заставляют застыть всё нутро старшего. Ведь и он сам, без раздумья, сойдёт в могилу вслед за любимым… Если на земле не будет крохотного сердечка, за которое он будет цепляться.

***

      С холмов Акаиси повеяло прохладой, к ночи ставшей колючим холодом. Скоро осень разольётся по долине, а с моря принесёт дожди. Последние дни лета торжественно прекрасны в своей спокойной величавой красоте, словно чувствуя — увядание близко. Вот и красуется август глубокой синевой ночи и распирающей грудь сладким ароматом спелых садов.       Чимин засыпает под монотонный бой колокольни храма, темнеющей далеко на холме, смотря слипающимися глазами на переливы лунного света над ним. Вот только дремлющему сознанию мерещится, что темнота та разливается с вершины холма, медленно устремляясь вниз, а колокольный звон обретает странный металлический тон. Но сон верно затягивает в свои крепкие объятия омегу, заставляя позабыть и о темноте, и о звоне в летнем воздухе. — Господин!.. Просыпайтесь, господин! Беда! Замок окружён!       Дрожащий слуга, склонившийся перед Чимином в три погибели, не может скрыть страха в голосе. Чимин медленно разлепляет глаза, и до его дремлющего сознания слова об опасности доходя не сразу. Но вскакивает, стоит только слуге вновь повторить о нападении на замок.       Чимин выбегает из покоев, едва накинув на плечи тонкое шёлковое кимоно. Он несётся по тёмной галерее, видя сквозь щели закрытых ставен свет зажжённых факелов, слыша конское ржание и топот вперемешку с человеческим гомоном.       У входа в замок стоит Юнги в боевом облачении, но со столь спокойным выражением и стойкой, что Чимин застывает, с непониманием взирая на альфу. — Юнги-сама, что происходит? — нетерпеливо и громко спрашивает Чимин. — Господин, вам лучше самому это увидеть, — столь же невозмутимо, как и весь его облик, отвечает Юнги, жестом руки приглашая Чимина к воротам.       Чимин настороженно идёт вперёд, с тревогой вглядываясь в то исчезающие, то вновь мерцающие огни, вслушиваясь в усиливающийся людской гомон. Едва перед ним распахиваются обитые железом деревянные ворота, Чимина обдаёт горячим воздухом от сотен факелов — перед воротами тёмной колышущейся волной стоит императорское войско, вооружённое, в полном боевом облачении, с понятыми копьями и выставленными щитами, а впереди верхом на гнедом жеребце восседает сам император.       Сердце омеги взрывается подобно фейерверку, стоит ему только встретиться взглядом с Чонгуком, да так, что искры зажигаются в глазах. Чимин восторженно тянется вперёд к возлюбленному, вмиг позабыв обо всём, но громкий шелест опустившихся в одночасье перед императором слуг и воинов заставляет замереть на месте.       Чимин вспоминает, кто перед ним — император, повелитель всех земель и островов, не смея больше даже в мыслях назвать его возлюбленным. Он склоняется перед молодым правителем в глубоком почтительном поклоне. — Ваше величество, добро пожаловать в Исэ…       Чонгук спешивается, приводя несчастного омегу в ещё больший трепет. Чимин смотрит на него во все глаза, пытаясь объять необъятное, разом обласкать взглядом всего альфу. Боги! Как же он любит его! Как же тосковал по нему! Как он всё это время жил без этих глаз, рук и губ? Никогда… Чимину никогда не выбраться из этого плена, и только сейчас он понимает всю глупость своего побега из дворца.       Чонгук молчит, только сверлит своим глубоким карим взглядом до самой глубины души. В них гнев, укор, обида… в них невероятная, необъятная любовь! Боги, как же он любит его! Как тосковал по нему! Как он смог прожить столько времени без этих глаз, рук и губ? Никогда!.. Чонгук никогда не сможет отпустить его. Найдёт хоть на краю земли… хоть за краем. — Место, в котором ты укрылся от меня, — рокочущим голосом договаривает Чонгук, смотря из-под хмуро сведённых бровей.       Чимин легко вздрагивает, бледнеет ещё сильнее и прячет взволнованный взгляд за дрожащими ресницами. Он порывисто хватается за ворот одежды, только сейчас осознавая простоту своего убранства: простое белое кимоно, распущенные волосы, без белил и сурьмы, без украшений. — Нет места, где я смог бы укрыться от тебя, — печально звучит голос омеги, и рука, замершая на груди, сжимается у сердца.       Чонгук подходит ближе, цепляет холодными пальцами острый подбородок омеги, заставляя смотреть ему в глаза. — Это правда, любовь моя. Самой судьбой устроено, чтобы ты был рядом со мной всегда, — вкрадчиво шепчет Чонгук. — Весь мир для меня померк, когда до меня донесли горькую весть, что ты покинул дворец, мой возлюбленный омега.       Вокруг всё замерло, лишь треск пламени факелов и колыхание одежд под дуновением ночного воздуха. Никто не смеет разогнуть спины, поднять глаза, вздохнуть громко, и сотни воинов с десятками слуг так и стоят, не шелохнувшись, когда император подхватывает своего омегу на руки.       Чонгук идёт к возведённому для него шатру, медленно рассекая тёмные волны людского моря. Чимин смущён до невозможного, но в израненном болью сердце разливается щемящее тепло, затапливая с головы до ног. В уголках прекрасных глаз скапливаются слёзы. Чимин смаргивает их, стыдясь своей несдержанности в столь зрелом возрасте — давно прошла пора юношеской безудержности. Но рядом с возлюбленным альфой стираются все условности.       Лишь спустя время Чимин узнает, в какое неистовство пришёл Чонгук, когда гонцы, отправленные в столицу, принесли ему весть о том, что омега покинул дворец. На полпути к столице молодой император развернул свои войска и направился прямиком к провинцию Исэ. Узнает о том, в какое бешенство пришёл император-омега, когда получил гневное письмо от сына, где тот потребовал разогнать всех потенциальных женихов. Узнает о глубоком отчаянии родителя-омеги, когда собственный сын наотрез отказался от смотрин и женитьбе на ком-либо. Но то позже. А сейчас за ними закрывается полог шатра, оставляя двоих гореть пламенем нежной страсти. — Ты вернёшься со мной в столицу или я перенесу столицу в Исэ, — звучит неожиданно, одновременно с такой горячей лаской тела, что Чимин задыхается.       Чонгук неутомим и не скрывает жажды тела истосковавшегося по желанному омеге. Под его внезапно горячими пальцами плавится шёлк одеяния омеги, и ткань сама распахивается, являя взору альфы самое прекрасное, что он когда-либо видел. Он всё ещё в доспехах, когда омега под ним обнажён. И этот контраст сводит с ума сильнее. — Дворец принадлежит другому омеге, — шепчет Чимин, распахивая губы в порывистом стоне. — Для которого я — нежеланный гость. — Я построю для тебя новый дворец! — поцелуем скрепляет обещание Чонгук, припадая к тонкой шее. — Где ты будешь полноценным хозяином и господином. Никто и никогда не будет тебе указом. Даже я.       Чонгук разворачивает ладонь омеги, целует самую середину, поверх белеющего лучика тонкого шрама, заставляя изойти дрожью. Краем сознания Чимин вспоминает о ритуальном ноже, оставившем этот шрам, и о горсти пепла, спрятанного в потайном месте. А ведь он думал, что пришла пора развеять его, затушить тлеющие угли чувств. Но прямо сейчас, смотря в глаза Чонгуку, тая от его сильных рук, пылая от его губ, Чимин горит, обжигается в огне невиданной силы. И пусть весь мир сгорит в этом огне! Пусть истлеют сомнения, страхи, условности! Пусть угаснут чужая зависть и ненависть! Чимин не откажется от любимого!       И в эту ночь, впервые любя друг друга не на императорской перине, а на походном войлоке, в шатре, вокруг которого горят костры, пылают факелы и сотни воинов несут стражу, Чимин не сдерживается — выплёскивает всю страсть, отдаваясь и принимая до конца. Ладони с нажимом медленно опрокидывают альфу на войлок. Обнажённым он седлает его бёдра, откидывая колышущиеся волосы за спину. Ловко распутывает тонкие ремни на доспехах, стягивает широкий пояс, распахивая хлопковое кимоно на груди альфы. Прижимается к пылающей коже, окутывая их обоих водопадом своих волос, шепчет тихо слова признаний, слова любви и стонет несдержанно, когда бёдрами трётся о стальные бёдра альфы.       Гладкая ткань одеяний между ними исчезает в тот же миг, нетерпеливо отброшенная Чонгуком в сторону. Широкими ладонями он обхватывает тонкую талию омеги, помогая насаживаться на каменную плоть, сделать первые размашистые движения, сам в нетерпении подмахивает навстречу, приподнимая бёдра, ногами упираясь в войлок.       Чонгук никогда не сдерживал своих стонов, хрипя и задыхаясь в горячке страсти, с волчьим рыком изливаясь в жаркое нутро.       Первая любовная схватка заканчивается для них непозволительно быстро, когда тело ещё далеко не насытилось, а плоть и нутро уже дрожат от экстаза. Чимин чувствует пульсирующую плоть внутри себя, чувствует, как сам сжимается вокруг, и ему нравится то, что будет дальше. Член альфы становится колышущимся мягким, теряя первоначальную болезненную каменность, и раскрывается ещё больше, а нутро омеги становится невыносимо влажным и обволакивающе тёплым.       В дурмане страсти Чимин бессознательно скатывается с бёдер альфы, переворачиваясь на живот, податливо и нетерпеливо вставая на колени, вытянутыми руками упираясь в грубый войлок. Он откидывает длинные волосы через плечо, чувствуя, как к его покрытой испариной спине жмётся горячая грудь альфы. Со стоном принимает его в себя, отдаётся в сильные руки, вверяя своё сердце и душу.       Ткань шатра не скрывает стонов и вздохов, ей не скрыть, как хорошо сейчас двоим под её пологом, и только с первыми лучами зари утихают объятые страстью голоса.

***

      Чонгук гостит в Исэ всю неделю. Чимин — гостеприимный хозяин, заботится не только о возлюбленном, но и его свите, личной охране и авангарде. Неожиданно родовой замок Коноэ становится императорской резиденцией, где молодой правитель принимает послов и министров, проделывающих дальний путь ради этого.       Через несколько дней приходит письмо от императора-омеги, полное гнева и требований к сыну, на что не следует ответа. Ещё через несколько дней — другое, более спокойное в выражениях, но всё так же с просьбами. А потом и вовсе жалостливое: вдовствующий император сетует на здоровье, на слабое сердце и бессонницу с тонким намёком, кто виноват в этих бедах.       Чимин с волнением смотрит на любимого. Да, Чонгук сейчас сердит на родителя, позволившего себе слишком много, но он ведь сын, а император-омега — единственный родной ему человек. Родитель с сыном не должны быть в ссоре, не должны держать друг на друга обиду. Чимин — омега, и может понять чувства другого омеги. Как бы он сам поступил на месте вдовствующего императора, окажись его род под угрозой существования? Какими бы ни были поступки императора-омеги, они продиктованы лишь одним — заботой о сыне, которому он, несомненно, желает только лучшего. Так же, как и Чимин.

*

      Ленивое утро обещает день, полный неги. Страсть охватывает их ранним утром, едва послышалась песня ранней птахи. Стоит им только потянуться друг к другу и тихим шёпотом прошептать о своём счастье, как лёгкий невинный поцелуй становится тягуче-развязным, глубоким, а тело дрожит под другим от нарастающей страсти.       Чимин понимает, что выбрал не самое лучшее время и место, но всё же начинает разговор о том, что волнует его давно, надеясь на душевный отклик. — Помнишь, ты грозился перенести столицу в Исэ? — нежится в сильных объятиях Чимин. — Кажется, так и случилось, — досадливо усмехается Чонгук. — Весь двор здесь, а в пути ещё больше. — Кроме одного человека.       Чонгук смотрит на омегу вопрошающе с той же лукавой улыбкой, не понимая, о ком он говорит. — Твоего родителя, — Чимин смотрит прямо в глаза любимому, видя, как они темнеют от поступающего недовольства. — Император-омега остался один в столице… И ты должен к нему вернуться. — Мне достаточно и тех писем, что он мне шлёт! — раздражённо отмахивается Чонгук, показывая, что не желает продолжения этого разговора. — Но всё же я осмелюсь попросить тебя, мой повелитель. Возвращайся в столицу, примирись со своим родителем и пообещай ему, что выполнишь его волю. — Что?.. — Чонгук нетерпеливо приподнимается на локте, смотря в лицо омеге нахмуренным взглядом. — Выполнить волю?.. Но… — Да, любовь моя. Скажи ему, что женишься, что родишь наследников. Что твой род не сгинет в веках, прервавшись на тебе. Обещай мне, Чонгук. А я… Я вернусь в столицу и буду рядом до тех пор, пока буду нужен тебе. — Я не сделаю этого! Я не буду обещать тебе ничего из этого! — Ты всегда был послушным мальчиком, Чонгуки, — горько усмехается Чимин. — Никогда не перечил отцу, брату… даже мне. Всегда выполнят то, о чём бы я не попросил. И я прошу в последний раз — женись, мой дорогой возлюбленный. Женись на том, кого выберет император-омега, а он выберет самого достойного. Я в этом не сомневаюсь ни капли. — Этого не будет! — рычит Чонгук, темнея взглядом, обхватывая запястье омеги в крепком болючем захвате. — Как ты посмел допустить такую мысль?! — И всё же я прошу. И будут просить, пока во мне есть силы говорить это… Говорить, что сам добровольно отдаю тебя другому. — Поверь, не ты решаешь, с кем мне быть! Не смей просить о таком! Я буду только с тем, кого люблю всем сердцем — с тобой! — Так будь со мной, любовь моя! Но женись на другом — на омеге из благородного и знатного рода, способном зачать потомство, родить наследника! — Ты, видимо, в горячке. Я отказываюсь слушать твои слова. Отказываюсь верить в них.       Чонгук подскакивает с постели, где ещё минуты назад оба горели пламенем страсти. Накинув на плечи кимоно, не запахнув его поясом, альфа проходится по комнате, подходя к окну, где сквозь решётчатые ставни светит солнце. Он в глубоком смятении от слов омеги, от его просьбы. Чонгук отказывается верить в них. — Ты разлюбил меня? — Чонгук порывисто оборачивается, впиваясь диким взглядом в сидящего на постели Чимина. — Разлюбил и не знаешь, как сказать об этом? — Минуту назад я сотый раз объяснялся тебе в любви на этой самой постели, — тихо шепчет Чимин, не скрывая горечи в голосе. — И я буду делать это до скончания моих дней. Но что толку от моих слов, если каждый раз я ухожу из нашей постели с пустотой под сердцем? Когда-нибудь ты устанешь от этого, а я не хочу жить в ожидании этого момента. Я хочу увидеть собственными глазами твою свадьбу. Хочу подержать на руках твоего сына. И если боги позволят, то увидеть, как твой наследник взойдёт на трон!       Чонгук наступает медленными тяжёлыми шагами. В разрезе распахнутого одеяния выглядывают крепкие ноги с бронзовой кожей. Альфа сжимает руку в кулак, стискивает зубы, играя желваками на лице. — Нет! — единственное, что произносит Чонгук перед тем как уйти из комнаты, оставляя Чимина в грохоте биения собственного сердца.       Чимин откидывается на развороченную постель. В голове не укладывается, что он смог это сделать — произнести вслух. Сказать. Не только Чонгуку, но и самому себе признаться в том, что так давно терзало сердце. Чимин знает — Чонгук прислушается к его словам. Он уже обдумывает их. Да, не сразу. Не сегодня, не через день, но Чонгук согласится с ним. Всегда соглашался! Ни разу не пренебрёг его просьбами, советами… Послушается и в этот раз.

*

      Чонгук не разговаривает с ним весь день. На второй хмуро бурчит, чтобы Чимин больше не говорил таких глупостей. И Чимин правда больше не говорит. Он знает — достаточно того, что он уже сказал. На третий день Чонгук сверлит его взглядом и снова молчит, а ночью обнимает до щемящего нежно, прижимает к груди до боли в сердце и в наступившей тишине шепчет еле слышно: — Ты просил меня…       Чимин замирает, застывает весь изваянием в руках альфы, слыша биение его сердца. — Но и я тоже хочу попросить, — продолжает Чонгук, сжимая Чимина ещё сильнее. — Я сделаю то, о чём ты просил, — слова даются альфе с трудом. Он еле вдыхает и дрожит, когда выдыхает снова. — Но взамен ты не покинешь меня никогда. Будешь рядом со мной всегда. И я… говоря «всегда», имею в виду именно это. Ты будешь жить со мной в новом дворце, сидеть рядом со мной на троне, спасть в моей постели… Везде и всюду будешь со мной! Только со мной! — Чонгуки!.. — Я сделаю так, как ты пожелаешь, только не оставляй меня! Только не оставляй меня!       Сначала Чимин не понимает… не может различить голоса альфы. Голос ломкий, сыплющийся, разрывающий сердце. Чимин, встрепенувшись в руках Чонгука, подскакивает на постели, цепляясь за широкие плечи… И понимает, что Чонгук плачет! Плачет, сцепив зубы и зажмурив глаза! Боги, что он наделал? Как он мог так ранить сердце своего альфы, доведя его до отчаяния? — Прости, любовь моя! — Чимин и сам задыхается от нахлынувших слёз. — Прости, мой родной!       Чонгук выдыхает горячо, проглатывая болючий ком. Сжимает веки, вытапливая слёзы из глаз, поднимая голову в попытке прийти в себя. — Дай мне своё обещание и твоё желание будет исполнено. — Обещаю, любовь моя, — сквозь слёзы шепчет омега, ладонями утирая слёзы альфы, текущие по загорелому лицу.       Чимин на мгновенье возвращается на восемнадцать лет назад — к холодному берегу моря, к маленькому мальчику, плачущему от страха. И тот мальчик никуда не делся — всё ещё живёт внутри взрослого альфы. Он смотрит на Чимина своими огромными карими вишнями сквозь взгляд молодого императора. Цепляется за омегу своими маленькими холодными ручками в объятии взрослого Чонгука. И плачет… Плачет, прося не покидать его.

*

      Чонгук уезжает на следующий же день, развернув своё войско от стен родового замка Коноэ. Он ни разу не оборачивается. Всё своё отчаяние альфа вложил в прощальный поцелуй, всё ещё пылающий на губах омеги. Чимин долго смотрит в его широкую спину, горделиво развёрнутую в плечах, пока она уделяется всё дальше и дальше, а вместе с ним и призрачное счастье, на время поселившееся в Исэ.

***

      Осень вступает в свои права, забирая у лета все остатки красок и звуков, погружая всё в тишину и позолоту. Сентябрь выдался на загляденье прекрасным, обещая не менее дивные месяцы впереди. Журавлиные клинья проплывают по сизому небу, а падающий белый лёгкий пух словно предвестник снега.       Пустоту, поселившуюся в сердце Чимина, не заполнить ничем, хоть Тэхён и пытается всем своим добрым и любящем сердечком отвлечь друга. У него это получается, но лишь до наступления ночи, когда Чимин остаётся наедине со своими мыслями. И в полной тишине он не слышит даже стука собственного сердца, потому что его там больше нет.       Через месяц душевной пустоты и апатии становится плохо и физически: тело ломит и голова кружится от слабости, к горлу подкатывает тошнота. По утрам не хочется разлеплять веки, и Чимин едва дожидается ночи, мгновенно проваливаясь в сон без сновидений. Тэхён кружит вокруг него с ещё большей тревогой, а Юнги… бережёт сердце и разум омеги. Он утаивает от Чимина слухи, доносящиеся из столицы, и даже умалчивает о некоторых письмах, дошедших до наместника: столица готовится к монаршей свадьбе. Избранник императора — маньчжурский принц Ли, племянник последнего императора Цин, в приданное которого входят не только несметные богатства, но и новые для империи земли на севере Китая. Видимо, министры день и ночь вели переговоры, раз в столь короткие сроки назначена свадьба… Или их подстёгивал кто-то, сильно заинтересованный в скорейшем родстве. Юнги молчит, сколько может. Но приглашение, пришедшее в Исэ ещё через месяц, наместник утаивать не имеет права.       Юнги долго смотрит на гербовую печать, сверлит взглядом проклятое приглашение в своих руках и переводит взгляд на бледного Чимина, которого воротит даже от чашки чая. Смотрит в его потухшие глаза, на его исхудавшие кисти рук, едва держащие чашку. Юнги чувствует себя вестником смерти, когда с поклоном обращается к омеге. — Пришло письмо из столицы, господин.       Тэхён тут же оживляется, когда как Чимин замирает, так и не поднеся чашку к губам.       Чимин думал, что он выдержит, ведь был готов к этому, и даже ожидал с каким-то нетерпением. Он поднимается с татами, разворачиваясь к Юнги, и своими глазами видит гербовую печать на письме. Чимин задирает голову, распрямляет плечи, готовый с достоинством принять свою судьбу — он ведь сам об этом просил… И его просьбу выполнили. Только вот Чимин не знает, что прямо сейчас похож на человека, которому выносят смертный приговор.       Тэхён протягивает руки в попытке удержать пошатывающегося друга, но его помощь мягко отвергают. Чимин справится. Должен справиться. Но мир качается под ногами, и всё переворачивается вверх дном, когда он слышит о дате свадьбы императора Чона и принца Ли. Темнота поглощает его мгновенно, только на самой границе сознания Чимин слышит крики Тэхёна и звон разбитой посуды.       Пробуждение тяжёлое, с давящими висками и тупой головной болью. И первое, что видит Чимин — незнакомое лицо пожилого альфы, взирающий на него спокойным взглядом. Позади него стоит зрелый омега с мягкой улыбкой на пухлощёком лице. Оба кланяются одновременно, едва Чимин выдыхает, очнувшись. — Чимин! — Тэхён сидит рядом, держит голову друга на своих коленях, гладит по волосам и плачет, широко улыбаясь сквозь слёзы. — О, мой Чимин! Как же я счастлив, что ты очнулся! — Господин, — пожилой альфа перетягивает на себя внимание омеги. — Примите мои поздравления, господин. Вы понесли и в скором времени разродитесь здоровым потомством.       Сквозь шум в ушах Чимин не распознаёт значения сказанных лекарем слов и едва хрипит пересохшим вмиг горлом: — Я болен?       Тэхён рядом с ним разражается ещё большим плачем, но на деле молодой омега смеётся. — Что вы, господин? — снова кланяется лекарь. — Чтобы опровергнуть сомнения я даже вызвал повитуху из ближайшей деревни. Вы беременны, господин. — Примите и мои поздравления, Чимин-сама, — с широкой искренней улыбкой кланяется омега, оказавшийся повитухой. — С благословения богов весной разродитесь здоровым малышом.       Мир снова кружится вокруг несчастного омеги, ввергая его в новое бессознание, но Чимин так карабкается из этой темноты, цепляясь за белый свет, что вновь распахивает глаза, видя теперь и до невозможного бледного Юнги перед собой. — Всё хорошо, — шепчет Чимин первым, слыша облегчённый одновременный вздох и всё ещё тихий плач Тэхёна. — Тэхён?       Тэхён кивает на безмолвный вопрос друга, словно говоря, что это реальность и что прозвучавшие в этой комнате слова лекаря правда. Оба улыбаются широко, одновременно разражаясь тихим счастливым смехом. — Юнги-сама, — Чимин обращается ко всё ещё встревоженному альфе. — Подготовь всё к поездке. Мы возвращаемся в столицу! И выбери подарки императору-омеге, самые лучшие и дорогие.       А самый дорогой подарок для императора он повезёт сам, у себя под сердцем!