Любовь моя, печаль моя

Золотая смола —

это разочарование уставшей вишни.

      Столица встречает молодого омегу проливным дождём и кромешной тьмой. Заминка в пути из-за ошибки проводника привела к тому, что ночь застала их в дороге, а начавшийся к вечеру холодный дождь ещё больше замедлил их ход.       Полуночных гостей встретили только часовые у дворцовых ворот и несколько придворных вельмож. Сами путники, уставшие и продрогшие, желали только одного — поскорее добраться до сухой и тёплой постели. И только один омега, тихо сидевший в насквозь промокшем паланкине с нахмуренным лицом, не рад уже ничему.       Напитанная дождём ткань некрасиво топорщится, когда носильщики, с шумным выдохом, опускают паланкин на землю. Их согнутые в поклоне спины, как и спины десятков слуг, охранников и вельмож, сопровождавших принца, полощет холодным дождём, пока молодой омега ступает на грязную землю, под купол распахнутого зонта, мало чем спасающего от ливня. — Добро пожаловать, принц Ли.       Перед Феликсом склоняется высокий широкоплечий альфа, улыбаясь во всё своё скуластое лицо, так же как и несколько альф позади него. Феликс не знает никого из них. Не знает этого дворца, этой страны, которую за все эти долгие дни пути успел возненавидеть всем своим сердцем. Он ненавидит своего дядю, решившего его судьбу в одночасье, ненавидит отца, согласившегося на эту свадьбу с чужаком, и прямо сейчас люто ненавидит своего жениха, не соизволившего даже встретить своего будущего супруга. — Жаль, что мы не смогли встретить вас достойно, — сокрушается высокий альфа перед принцем. — Поверьте, весь город ждал вашего приезда, так же как и императорская семья, встреча с которой непременно состоится завтра же утром. Вы обо всём будете проинформированы. Но для начала позвольте представиться — Ким Намджун, доверенное лицо Его императорского величества — вдовствующего омеги. — Проводите моих людей в комнаты, они изнурены дорогой, — чуть охрипшим от усталости голосом обращается принц. — И прошу позаботиться о них должным образом. — Всё будет сделано в самом лучшем виде. Не стоит беспокоиться.       Намджун говорит ещё о каких-то делах, шагая рядом с принцем, даёт указания на ходу, но Феликс не слышит его и не замедляет шага, пока идёт вслед за слугой, освещающим им путь масляной лампой. И лишь когда за ним шумно закрываются двери комнаты, оставляя по другую сторону суетливого альфу и любопытных придворных, Феликс выдыхает, позволяя напряжённой от горделивой осанки спине наконец-то расслабиться.       Сырая одежда падает к ногам. Из мокрых волос вытаскивают тяжёлые золотые украшения. Проворные руки слуг тянутся к исподнему, чтобы помочь принцу, но омега отмахивается от них, отсылая прочь из комнаты. Феликс сам просушивает волосы куском ткани, скидывает дрожащими руками бельё и ныряет в постель, которая, к сожалению, оказывается столь же холодной… Как и всё вокруг.       Феликс замирает под слоями нескольких одеял, невидящим взглядом уставившись на мерцающее пламя свечи. В плывущем сознании молодого омеги мелькают картинки прежних дней. Ещё недавно он беззаботно скакал по степи на своём тонконогом скакуне, так, что ветер в ушах гудел и волосы развевались за спиной, а теперь он в чужой стране, среди чужих людей, в ожидании свадьбы с чужим для него альфой. Дядя в одночасье решил его судьбу, лишив былой размеренной и свободной жизни, а отцу ничего не оставалось, как согласиться с решением своего могущественного старшего брата. Позади осталась ширь лугов, наполненных табунами лошадей. Позади его родные и близкие, его степь, его свобода. Впереди — будущее, которого он страшится.       Каков его будущий муж? Какова будет жизнь рядом с ним? Императора Чона расписывали как молодого, смелого и мудрого не по годам правителя. Говорили о том, что альфа привлекателен, добр и щедр. Странным показалось только то, что император, при всех его добродетелях, не был женат до сих пор и у него нет детей ни от одного из наложников. Но это кажется столь поправимым пустяком, что Феликс забывает об этой мысли и засыпает, наконец, согревшись под одеялами.

***

      На рассвете принца будит его личный слуга, приехавший вместе с ним из далёкой Маньчжурии и разделивший не только все тяготы пути, но и неприязнь к чужой стране. — Принц Ли, скоро вы предстанете перед вашим будущим супругом. Нам надо подготовиться.       Феликс вяло соглашается, нехотя выползая из-под нагретых одеял. Долгие минуты спустя принц умыт, одет в тщательно подобранные одежды, его длинные волосы расчесаны и заколоты золотыми гребнями.       Едва Феликс усаживается на тугую подушку, как в двери громко стучат, и тут же появляется слуга с подносом в руках. Вслед за ним появляются и другие, неся низкий столик, кувшин с напитком, мягкие полотенца. Никто из них не проронил ни слова и глаз не поднял на принца. Вот только один из них, ставя еду на столик, позволил себе мельком взглянуть на молодого омегу и тут же ошарашенно смотрит вновь округлившимися от испуга глазами. Посуда подозрительно громко звякает в тишине, заставляя остальных слуг взволнованно вскинуть взгляды. Испуганное оханье срывается с губ прислужников, а потом все выбегают из комнаты сломя голову.       Принц и его личный слуга остаются в молчаливом недоумении, но вскоре Феликс понимает причину столь неприкрытого испуга других. Этого следовало ожидать. Об этом его даже предупредили перед поездкой, вернее — намекнули, мягко и осторожно, и Феликс предвидел, что на него, скорее всего, будут смотреть как на заморскую диковинку, но на деле он для этих людей оказался заморским чудовищем.       Феликс с печальным вздохом просит слугу принести ему зеркало. Но что он там ожидает увидеть? Уж вряд ли его внешность поменялась за все те длинные дни в дороге. Его бледное гладкое лицо всё так же усыпано россыпью золотистых веснушек. Его тонкий аккуратный носик всё так же горделиво вздёрнут. Ярко очерченные губы капризно изогнуты, а глаза — как у степной лисицы — хищно горят зелёным огнём из-под пушистых длинных ресниц. — Мой господин, вы невероятно красивы, — доносятся тихие и искренние слова от личного слуги. — Я знаю! — горделиво, но со смехом произносится в ответ.       Но Феликс умолкает, когда он касается своих волос… Огненно-рыжих прядей, искусно заколотых преданным слугой. То, что так испугало здешних слуг: насыщенный медный цвет волос, считается в стране восходящего солнца колдовским, а его обладатель — ведьмой. Это то, о чём так беспокоилась его кормилица, то, о чём осторожно намекал родитель.       В дверь снова стучат. Дрожащий и бледный слуга сообщает, что принца Ли просят пройти с ним для встречи со вдовствующим императором-омегой, и всё время смотрит в пол, не поднимая глаз.       Феликс стремительно подскакивает, слуга приводит его ярко расшитый наряд в порядок, потуже затягивая пояс, расправляя полы, и… выходит на ярко освещённую солнцем террасу.       Гомон испуганных и ошарашенных вздохов проносится вокруг. Никто из присутствующих ни на террасе, ни во дворе и не пытается скрыть свою бестактность, открыто выражая свою неприязнь ко внешности принца Ли. Феликс знает чужеземный язык, но даже если бы принц не понимал ни слова, выражение лиц придворных и слуг, встречающихся ему на пути, красноречивее любых слов. Но принц не склоняет рыжеволосой головы под натиском ошарашенных взглядов и неприязненного шёпота. Напротив — поднимает её выше, вздёргивая острый подбородок. Минует любую тень, идя по устланной дорожке под ярким солнцем, позволяя своим веснушкам и рыжим волосам сиять ещё ярче.       Дорога до покоев императора-омеги промелькнула быстро, и принц так и не смог разглядеть ни прекрасного сада, ни застывших в осенней тиши прудов. Все его мысли заняты встречей с будущим супругом — он ведь тоже ожидает его во дворце? Но в словах глашатая не было и слова об императоре, только о вдовствующем правителе. Феликс не хочет думать, что будущий муж вновь проявит пренебрежение, как накануне, и всё-таки проявит уважение и заинтересованность. Однако опасения принца подтверждаются, и он предстаёт только перед императором-омегой, смотрящим на него во все свои огромные и печальные глаза. — Ваши волосы…       Ни слов приветствия, ни заботы о том, как добрались, ни внимания к обустройству принца на новом месте. Слова императора-омеги звучат как обвинение, словно Феликс уже виноват. Только в глазах монаршего омеги нет неприятного изумления или недовольства. Они загораются гневом только тогда, когда он смотрит на стоящего рядом с ним высокого скуластого альфу — Ким Намджун, так вроде представился вчера этот суетливый альфа. — Ваше величество, — начинает оправдываться тот, — ночью было темно, да и дождь лил как из ведра. Я не заметил, простите. — Подойди к нам ближе, юный принц, — император-омега оставляет без внимания лепет альфы, подзывая к себе Феликса. — Приветствую вас, Ваше величество. Да ниспошлют вам боги долгих лет жизни. — Скажи, как так получилось, что твоё лицо… и твой портрет, который показал нам Намджун-сама, столь… различны?       Феликс вздыхает. Теперь он понимает глубину всего недоразумения, творившегося вокруг. Он вспомнил один свой портрет, где изображён с тёмными волосами и чистым белым лицом, над которым они с братьями долго смеялись, воспринимая картину не более чем шутку. Но, как оказалось, это был заказ отца, и придворный художник выполнил всё в точности, как просил заказчик. Чем была вызвана такая странность, Феликс так и не узнал, позабыв о неправдоподобном портрете, но теперь эта беспечность сыграла с ним злую шутку. — Видимо, придворный художник польстил мне, Ваше величество. Мне жаль, что ваши надежды не оправдались.       Крохотная надежда заискрилась в сердце молодого принца, что его, возможно, отошлют обратно на родину, раз он, как жених, оказался таким неподходящим. Эта искра разгорается ещё ярче, когда император-омега не говорит более ему ни слова, с хмурым взглядом смотря мимо Феликса, слушая оправдательную речь Намджун-сама. Ему дают понять, что аудиенция окончена… Аудиенция, на которой так и не появился его будущий муж, супружество с которым теперь под большим вопросом. К огромной радости несостоявшегося жениха.

***

      В странном непонятном ожидании проходят дни, складывающиеся в недели, каждую из которых Феликс считает, зачёркивая дни в календаре, словно узник, отсчитывающий последние дни перед выходом на свободу. С того дня встречи с вдовствующим императором его никто более не беспокоил. К нему обращались только несколько слуг и придворных, приставленных к нему, как к высокородному гостю. Никто не ограничивал его передвижений, и потому принц коротал время во Внутренних садах, любуясь красотой увядающей природы.       Первое время все шарахались от него, как от прокажённого, открыто убегая при встрече или падая в полуобморок, если сталкивались случайно. Феликс держался упрямо, горделиво проходя мимо столь невоспитанных царедворцев, лисьим зеленоглазым взглядом глядя поверх темноволосых голов. Но внутри весь сжимался и дрожал от обиды за такую несправедливость на всех: на отца, дядю и более всего на императора Чона, который ни разу не сделал даже попытки встретиться с ним. И, видимо, никакой встречи и не будет. Даже слуги сторонятся его, и если бы не личная свита, Феликс был бы совершенно одинок в этом большом и холодном дворце. — Прибыл гонец из Маньчжурии, мой господин, — перед принцем склоняется прислужник, протягивая запечатанный свиток.       Феликс медленно выплывает из собственных горьких раздумий, сначала непонимающе, потом с оживлением смотря на протянутое письмо. Мгновения хватило, чтобы сорвать печать и развернуть пергамент. Лисий взгляд с радостного становится удивлённым, а потом наполняется гневом, бегая от одной строчки к другой. С глубоким вздохом и неподдельным изумлением Феликс перечитывает послание ещё раз. — Что в письме, мой принц? — не выдерживает слуга, позволяя себе недозволенное для прислужника, но позволенное для близкого друга, коим он и является для принца Ли. — Мы вернёмся домой?              Надежда, с которой сказаны эти слова, заставляет Феликса взглянуть на друга с печалью в зелёных глазах. — Нет, Чани. И я не понимаю… Отец пишет, чтобы я никогда не забывал, кто я и чьим потомком являюсь. Пишет, чтобы я оправдал возложенные на меня надежды. Что на меня обращены сотни глаз моих доброжелателей и тысячи — недругов. И что дороги мне обратно… нет. Что всё это значит, Чани? Как мне это понимать? — Боюсь, вашим родным было отправлено письмо о расторжении договора, мой господин.       Чанбин понимает, что скрыто между строк письма, и ничего хорошего для юного принца оно не предвещает. В силу своей молодости и бесхитростности Феликс наивно полагает, что договор, составленный десятками царедворцев, так легко расторгнуть, а не приглянувшегося жениха-омегу так просто отправить обратно. — Но ведь это очень хорошо! Мы, наконец, сможем покинуть эту ненавистную нам страну и больше никогда не сталкиваться с этими… дикими варварами! — Не всё так просто, мой господин. Ваш отец прав — вы не должны забывать, кто вы. Вы не просто омега, вы — принц Манчьжурии, за спиной которого могущественный род, знатность и, что немаловажно, богатство. Отказаться от вас, расторгнуть свадебный договор равнозначно оскорблению для всей империи. Так поступать с вами не имеет права никто, даже император Нихона. — Император Чон, который ни разу не взглянул на меня! — раздражённо громким шёпотом произносит Феликс, первый раз вслух произнося и признавая, что здесь он никому не нужен. — Что за судьба меня ждёт с таким человеком: равнодушным и бесчувственным?! — Возможно… счастливая? — робко шепчет Чанбин, смотря на своего юного господина из-под длинных ресниц. — Мой господин, не стоит так безрадостно предрекать своё будущее. Возможно, всё оно и к лучшему. Я в этом уверен. Да стоит только императору Чону взглянуть на вас — влюбится без оглядки. Ведь вы же так красивы! Кто устоит против вашего очарования? — Вряд ли моя внешность вызывает здесь хоть у кого-то восторженные чувства, — досадливо отворачивается Феликс. — Эти глупцы не понимают истинной красоты! — возмущённо повышает голос Чанбин. — Ходят все накрашенные и разнеженные в этих цветастых многослойных одеждах! И все такие немощные, дунешь на них посильнее — и разлетятся, как лепестки столь любимой ими сакуры! Вы же совсем другой! — Другой? — робко, с затаённой надеждой смотрит своим лисьим взглядом Феликс. — Вы как… вишня! Ягода, родившаяся из цветка сакуры, — пьянящая, дурманящая, сладкая! Эти глупцы всё любуются тонкими ломкими цветками, не понимая, что вся суть в огненной ягоде! Хрупкие лепестки разлетятся так, что даже аромата не останется, а вишня станет вином, что ценнее с годами. Не печальтесь, мой господин, в вашей жизни будет и любовь, и счастье. — Любовь? — с горечью усмехается Феликс. — С альфой, который и видеть меня не хочет? — А вы?.. Вы, мой принц, хотели бы увидеть вашего будущего мужа?       Феликс хмурит брови озадаченно, впервые задумываясь об таком — и правда, хотел бы он увидеть императора? Увидеть его глаза, услышать голос?.. Узнать, какой он? — Думаю, да… Я хотел бы увидеть императора. — Так что же вам мешает, мой господин? Пригласите его к себе, император не откажет вам. Я уверен, эта встреча может решить многое. Так же как уверен и в том, что император Чон горько будет сожалеть о том, что не увидел и не узнал вас раньше! — Да! Да, я отправлю ему приглашение тотчас же!       Воодушевление, с каким Феликс уселся за низкий письменный столик, поражает его самого. Почему он сам до сих пор не додумался до этого? Он глупо ждёт в этом огромном дворце внимания к себе, хотя мог бы сделать шаг навстречу первым. Проявить своё радушие и интерес к новой стране и новым людям. Возможно, его бы приняли, узнав, что иноземный принц добр и отзывчив. В пылу задора Феликс обдумывает, что мог бы нанести визит и императору-омеге, не дожидаясь приглашения, мог бы заводить знакомства, проявляя внимание сам…       В короткое время приглашение составлено и старательно расписано на белой бумаге. Гонец отправляется в императорский флигель с приказом дождаться ответа.       Через час гонец возвращается с ответным… нет, не письмом — сообщением, что император, к большому сожалению, вынужден срочно покинуть дворец по неотложным государственным делам и не сможет нанести визит принцу Ли в ближайшее время.       Отказ немного остужает пыл юного принца, но не удерживает зародившийся в нём порыв. Феликс недовольно поджимает пухлые губы, растягивая уголки в улыбке, кивком рыжеволосой головы давая знак гонцу, что ответ принят.       Молчание, наступившее после услышанных слов, не смеет нарушить даже Чанбин, с волнением смотря на своего молодого господина. Тот жестом руки отпускает всех слуг, взглядом давая понять, чтобы друг остался. Принцу бестактно отказали в визите, намекая, что встречи меж ним и его будущим мужем нежеланны. Попытка стать ближе провалилась, но желание… Жгучее желание во что бы то ни стало увидеть императора становится только сильнее. — Мне необязательно отправлять императору официальные приглашения, — словно сам с собой разговаривает Феликс, невидящим взглядом смотря перед собой. — Я могу столкнуться с ним где угодно. Разве не так, Чани? — Конечно так, мой принц. Случай обязательно предстанет. Судьба сама столкнёт вас. — Не хочу ждать милости судьбы! Я сам всё решу наперекор року! Отец прав — я никогда не забуду, кто я и чья кровь течёт в моих жилах!.. И другим не дам забыть!

*

      Впервые Феликс видит императора Чона на плацу перед дворцом, восседающим на гнедом коне, в доспехах и шлеме. Но то столь далеко, что очертания альфы едва различимы для взора юного омеги. Феликс видит горделивую осанку, широкий разворот плеч, длинные чёрные волосы, убранные в хвост. Среди гомона и шума выстроившихся перед императором воинов Феликс не слышит и голоса альфы.       Хватает пары «разведывательных» прогулок, чтобы узнать, где чаще всего бывает молодой император: зал для заседаний, плац, купальня. Но большую часть времени императора Чона попросту нет во дворце и в столице.       Феликс наносит визит и императору-омеге, где его встречают сдержанно-радушно. Вдовствующий император, пытаясь загладить свою вину перед принцем, одаривает его подарками, любезно беседует, интересуясь его самочувствием и впечатлениями о пребывании юного омеги в столице. Феликса заверяют, что досадная оплошность будет исправлена и принц отныне будет присутствовать на всех дворцовых церемониях и прогулках. Слова императора-омеги звучат участливо, но в глазах — настороженность, будто весь этот разговор тщательно обдумывается. Но всё же встреча заканчивается добродушной улыбкой на лице пожилого омеги. — И я прошу простить моего сына за то, что так и не смог оказать вам должного приёма. Он весь в делах. И скажу вам, как дорогому гостю, который, я надеюсь, вскоре станет нам близким, Чонгуки-хон занят возведением новой столицы и нового императорского дворца. — Император переедет? — изумлённо округляет глаза Феликс от услышанного. — Д-да, — неуверенно звучит ответ. Император-омега выглядит так, будто он пожалел о том, что сказал, но всё же добавляет: — Вместе со своим супругом.       Улыбка расплывается на юном лице, а в голове у принца сотни мыслей: новый дворец? новая столица? супруг?.. Возможно ли, что этот дворец строится для него?       Весь день, а потом и во все последующие, Феликса не покидают эти мысли, порой оправдывая Чонгука, порой злясь на него ещё больше. Ведь чем же ещё объяснить отстранённость своего будущего мужа? Наверное, тем, что император хочет предстать перед супругом и сразу ввести в новый дворец, достойный новой императорской четы? Но тут же всё кажется глупостью, и оправдывать холодность императора занятостью нет никакого желания.       А потом Феликс встречает Чонгука…       Близко. Совсем рядом. Так, что не спрятаться, не скрыться.       Дорожка, ведущая к дворцовым прудам, оказалась такой узкой, что двоим не разойтись. Чонгук спешит куда-то, Феликс медленно бредёт без цели, и столкновение с человеком, которым заняты все его мысли за последние дни, приводит к нескрываемому изумлению и смущению. Сердце забилось в груди, а потом подскакивает прямо к горлу, едва принц глядит в глаза императору. Карие вишни смотрят на него с интересом… до того момента, как Чонгук понимает, кто перед ним. Лицо альфы становится непроницаемым, а взгляд — не выражающим ничего, в то время как омега рдеет смущением и задыхается от волнения. Такого сильного, что Феликс забывает все слова на свете и безмолвно коротко кланяется в приветствии. Он не видит, приветствуют ли его в ответ, ибо когда он поднимает глаза, перед ним широкая спина Чонгука.       И нужно ли говорить, что ночь мелькает без сна, а сердце выжигает грудь в томлении? Это не влюблённость и даже не влечение. Это волнение юного омежьего сердца перед таинственностью и недоступностью альфы. Но Феликс слишком молод чтобы распознать эти чувства. Он так и пролежал всю ночь, мечась на футоне в разрывающих его сознание думах.

***

      Днём позже встреча повторяется вновь. И это волнует ещё больше. Та же узкая дорожка, такой же тихий осенний день и прожигающие карие глаза альфы. Они снова безмолвно расходятся.       Потом ещё встреча. Другая. Император всегда один, задумчив и неспешен. Всё так же проходит мимо, будоража сердце и смущая сознание юного омеги. Феликс не знает о чём думать, как воспринимать эти случайные встречи и случайны ли они. Одна только мысль, что император намеренно ищет встречи с ним, приводит в восторг и одновременно пугает. — Мой принц, я уверен, эти встречи неспроста, — шепчет Чанбин, после очередной прогулки. — Я обо всём разузнал: все эти разы, что император сталкивался с вами, он посещает дальний флигель в конце парка. Он пуст и никого там нет. Раньше там жил один богатый и знатный омега — вдовец, а сейчас флигель пустует. Зачем императору Чону посещать дом, в котором никто не живёт? — Я не понимаю… — Феликс задумчиво смотрит на дорожку, по которой совсем недавно проходил император. — Мне кажется, здесь всё понятно: император Чон проделывает весь этот путь только лишь, чтобы увидеть вас, мой принц. — Зачем императору такие ухищрения? Ему достаточно только пожелать, как я приму его с почестями или сам предстану перед ним. — Сердце альфы — загадка, которую вам предстоит разгадать, — хитро улыбается Чанбин, мягко поправляя волосы своего господина. — Но мне кажется, что эти огненные локоны высекли искру в нём. Недалеко и до пожара.       Смущённый новым открытием юный принц спешит в свои покои, мыслями уже в новой встрече с императором. И неважно, что тот с ним ни разу не заговорил, не сделал и шага навстречу, не выразил благосклонность подарком. Юному омежьему сердцу так мало нужно, чтобы самому всё додумать и представить.

***

      Весь город переполошён, и каждый житель от мала до велика высыпал на улицы, заполонив площадь, выстроившись вдоль дороги до самого дворца. И все глазеют, перешёптываются, а вскоре и вовсе открыто галдят: — Неужто и вправду император переносит столицу? — Клялись, что правда то! Говорят, император построил дворец для своего возлюбленного омеги, и только для него одного! — А ещё поговаривают, что свадьба скоро. Жених вроде уже выбран. — Как выбран? Вроде в пути жених-то, едет. Вон какую встречу император ему устроил. — А кто ж тогда тот, что во дворце сидит? Выходит, два жениха? — Ну вот и поглядим, кого император выберет. Кто настоящий, а кто ложный жених.       И так один за другим, во все глаза и уши, смотрят, слушают, ждут.       На дворцовой стене стоят стражники, серьёзно и чинно несут свой дозор. Но даже они нет-нет да поглядывают с любопытством вниз. И чего уж говорить о простых жителях, с нескрываемым и нетерпеливым любопытством смотрящих на эти самые ворота. А самые отчаянные атаковали верхушки деревьев и крыши домов.       Наконец, под дребезжание огромного медного гонга и под протяжный звук флейты столичные ворота распахиваются настежь, и молодой император выезжает навстречу. Его пышная свита под стать ему самому: разодетые в дорогие шелка вельможи, облачённые в сверкающие доспехи самураи, искрящиеся радостью лица придворных. Чонгук — в парадных доспехах, на гнедом тонконогом скакуне, с развивающимися знамёнами за спиной, как олицетворение молодости и силы. Глаза его горят невероятным огнём счастья. Руки, сжимающие поводья, подрагивают от нетерпения. Его самого распирает от невероятного довольства — альфа сделал для своего омеги всё, как и хотел. Новый дворец — роскошный и пышный — станет новой столицей, где будет править его несравненный омега. Омега, который прямо сейчас едет к нему навстречу.       Роскошный паланкин несёт дюжина сильных и рослых альф, и пышная свита, разодетая в шелка и драгоценности, сопровождает его. Шествие замирает лишь на несколько мгновений, когда император подъезжает к паланкину и тонкая белая рука грациозно просовывается меж штор, тут же попадая в плен сильных рук альфы. Этот жест заставляет восторженно охнуть людскую толпу и выстроившихся по периметру императорского дворца придворных замереть на месте.       Кажется, вся столица пришла поглазеть на эту встречу дорогого гостя. В самом дворце не осталось никого, вплоть до челяди и слуг. В толпе царедворцев и Феликс со своей небольшой свитой глядит с интересом, кого же так встречают пышно и радостно. Даже солнце в этот поздний осенний день светит по-весеннему — ярко и тепло. Его верный слуга тоже в неведении, кто этот высокородный гость, которого встречает лично император, догадываясь, что, по-видимому, это близкий родственник. — Ох, как же всё это утомляет, вы не находите? — громко вздыхает омега, незаметно очутившийся рядом с принцем. — Поскорее бы эта церемония закончилась. Сколько почести для этого зазнавшегося вдовца! — Простите, — непонимающе, но учтиво смотрит Феликс на незнакомого омегу, отмечая не только его красоту, но и стать: такого рослого и широкоплечего омегу Феликс ещё не видел. — О, это вы меня простите, — как-то наигранно и смущённо кланяется незнакомец. — Утомился и не заметил, что нахожусь рядом с одним из гостей, и бесцеремонно болтаю, — смеётся он. — Что вы, не извиняйтесь, — добродушно отзывается Феликс, с любопытством оглядывая красивого незнакомого омегу, по-видимому, хорошо знающего этого таинственного гостя, которого встречает вся столица. Это и заставляет его продолжить странный разговор: — Вы, видимо, знаете, кого встречает император?       Красавец омега снова прыскает со смеху: — Конечно. Как и каждый здесь находящийся, — а потом наклоняется к принцу и шепчет громко: — Очень близкий императору человек. — Кто-то из его семьи? — Думаю, можно уже сказать и так, ибо уж сколько лет длится эта связь, что пройдены все пороги стыда и совести. По другому я и сказать не могу. Фаворит нашего императора не иначе как ведьма, околдовавшая сердце и мысли нашего правителя. А уж теперь, после таких слухов… — многозначно поджимает губы и коротко кивает незнакомый омега. — Фаворит, — глухо отзывается Феликс, не слыша более стука собственного сердца. — Омега Коноэ, вдовец, чей покойный муж оставил непомерное богатство и имя, знатнее которого ещё поискать. А сам — безродный простолюдин, и ничего, кроме смазливого лица, не имеет, — негодует незнакомец, прикрываясь шёлковым веером. — Ведьма, не иначе. Ведь как объяснить, что в столь, кхм… почтенном возрасте ходит в фаворитах императора! По сравнению с ним император Чон — сущий юнец!       Омега всё негодует, всё рассказывает, пока толпа приветствует императора и ликует от встречи с его фаворитом. Феликс не слышит более ничего, невидящим взглядом смотря перед собой. Он не чувствует онемевших рук, похолодевших от стынущей крови. Не чувствует дуновения ветра, не видит сияния солнца, вмиг скрывшегося за тучами. От разочарования, сжавшего юное сердце, становится так горько, что тошнота подкатывает к горлу. Но хуже разочарования — уязвлённое самолюбие. Большей глупости мир не видывал. Как он мог допустить такое — в плену собственной наивности упасть в омут чувств, название которым он и сам пока не знает. Всё, о чём он думал, воображал, представлял, развеивается прямо сейчас, едким дымом застилая зелёные глаза. Видимо, из-за этого их щиплет слезами.       Незнакомый омега всё ещё о чём-то возмущённо рассказывает: — Это ж надо же так быть привязанным к своему возлюбленному, чтобы каждый вечер через весь дворцовый парк идти к дому, где тот когда-то жил. О верности императора все говорят. Видимо, так тосковал по нему, что находил успокоение среди вещей и аромата столь близкого ему человека, — чуть спокойнее итожит рослый омега. А потом, будто опомнившись, разворачивается к принцу, смотря в его бледное лицо: — Ах, что ж это я, заболтал вас, даже не представившись. Простите благодушно. Меня зовут Ким Сокджин. Я супруг доверенного лица вдовствующего императора — Ким Намджуна. Могу я узнать ваше имя, прелестное дитя?       Как сквозь толщу воды доносятся слова до принца, но Феликс находит в себе силы взять себя в руки и, проглотив болючий ком в горле, представляется с горделиво поднятым подбородком: — Ли Феликс, принц Маньчжурии.       Обескураженность омеги Ким настолько наигранна, что у Феликса не остаётся сомнения: к нему подошли не просто так, и весь разговор тоже неспроста, а уж кто перед ним, омега Ким точно знал. Не мог не знать. Слова извинения звучат противно высоким голосом, а веер раздражающе мельтешит в воздухе, но в красивых глазах Сокджина ни грамма сожаления.       Феликс уходит, оставив извинения без ответа. Чанбин, видевший весь этот спектакль, идёт рядом, волнуясь за своего маленького и гордого принца.

***

В пустой душе Надолго поселилась Коварная грусть.

      Злость накатывает на юного омегу. Такая, которой он был одержим в первые дни своего пребывания в этом чужом дворце. По-видимому, он так и останется для него чужим. Нет здесь для него места — оно занято другим омегой. Но как они посмели? Как посмели так унизить его — принца — заставив ждать, глупо надеяться, видеть собственными глазами, как император встречает своего любовника? Им нет прощения! Нет оправдания! Феликс сам себе клянётся, что отомстит, заставит их пожалеть о таком пренебрежении. — Чани, готовь всё для купальни!       Горячая вода не остудит огня пылающего в груди юного принца, но остудить пылающий гневом разум.       Вмиг испуганные слуги засуетились, и через короткое время щётки, гребни, душистое масло и ароматное мыло вместе с кусками мягкой ткани лежат в лакированной коробке. Чанбин возглавляет шествие к купальням. За ним с горделиво вдёрнутым носом и взглядом, мечущим недобрые молнии, идёт Феликс в окружении нескольких слуг. Перед ним почтительно кланяются, хоть всё так же настороженно поглядывают на его рыжие волосы, распущенные перед купанием. — Господин, — взволнованно мнётся прислужник у дверей купальни. — Прошу простить покорно, купальня занята. Я велю принести кадку в ваши покои.       В императорской купальне могли находиться только члены императорской семьи, либо сам император. И Феликс, которому такая прерогатива полагалась как почётному гостю. Вдовствующего императора-омеги там нет, об этом принцу доложили ранее. Значит, в купальне находится сам император Чон! От этой мысли кровь в жилах принца вскипает ещё сильнее. — Прочь с дороги!       Феликс отпихивает охнувшего от неожиданности прислужника и сам с шумом распахивает двери купальни. Чанбин взволнованно вбегает вслед за своим господином, пытаясь его удержать, но не успевает.       В тонком сизом пару купальни угадываются темнеющие облики прислужников, а в самой широкой мраморной купальне — тонкая фигура омеги, тихо плещущегося в тёплой воде. Опешившие слуги кланяются принцу, тут же проворно растягивая ширму перед ним. — Оставьте! — доносится мягкий, высокий голос со стороны купальни. — Пусть проходит. Здесь хватит места для двоих.       Слуги, ещё более изумлённые услышанным, выполняют приказ молодого омеги, раскланиваясь и перед ним, и перед растерянным Феликсом. Принц ожидает увидеть императора, но этот незнакомый омега приводит его в замешательство. Ему становится немного стыдно за свой вспыльчивый порыв. — Прошу простить меня.       Феликс слегка склоняет голову, но только лишь в знак приветствия — ни перед кем, кто бы это ни был, поклонов отвешивать не станет.       Незнакомый омега подплывает ближе к краю купальни, легко поводя руками по воде, и встаёт перед принцем, открывая взору стройное тело в тонком белом одеянии, прилипшему и потому не скрывающему плавных изгибов. Омега невероятно красив. Таких совершенных черт Феликс никогда не видел. Оттянутые назад мокрые волосы тёмной гладкой волной текут по спине, а кончики расплываются веером поверх воды. Белое гладкое лицо сияет спокойным величественным сиянием. Взгляд нежно-карих глаз полон безмятежности, но не лишён любопытства. На пухлых губах блуждает мягкая улыбка. Такая красота заставляет сильнее забиться сердцу в восхищении. Глаза юного принца не скрывают этого — Феликс невероятно смущён пленительной красотой незнакомца. — Не стоит, — мягкий голос звучит немного снисходительно при обращении к принцу. — Для вас подготовят отдельную кадку. Вижу, вы нетерпеливы. Но это простительно в вашем столь юном возрасте. — Вы видите меня впервые, а уже делаете поспешные выводы о моём характере? — дерзит в ответ Феликс, горделиво вздёргивая изящный носик. — Ошибаетесь. Я видел вас недавно. Вас трудно не заметить, — так же мягко улыбается незнакомый омега. — Вы — как огненно-спелая вишня на горсти чёрной земли.       Феликс вопросительно изгибает тонкую бровь. Этот омега ему незнаком, потому как если бы он увидел его хоть раз — вовек бы не забыл. — Вы так поспешно покинули террасу императорского дворца, — продолжает прекрасный омега. — Прояви вы хоть чуток терпения — непременно встретились бы со мной, и наше знакомство состоялось бы.       Принц в замешательстве. Ему нечем ответить на укор незнакомого омеги, но его поэтичное сравнение с алой вишней приводит Феликса в тихий трепет, в то время как он сам сравнил бы незнакомца с цветком камелии — дивной и благоухающей. Ещё мгновение — и принц был бы полностью покорён обликом и манерами прекрасного омеги, но слышит слова, ввергающие всё его существо в бездну отчаянности ярости. — Я омега Коноэ. Моё имя Чимин.       «Омега Коноэ… Фаворит…», — вмиг вспомнились слова красивого, но противного омеги Ким. Возлюбленный императора. Вдовец, покоривший сердце молодого альфы. И он столкнулся с ним здесь, среди сизого пара купальни, пропахшего маслами и щёлочью. В глубине своего сознания Феликс уже успел вообразить, как предстанет перед любовником своего будущего мужа, ведь встреча всё равно была неизбежна. И там, в своих видениях, он, неотразимый и величественный, стоял перед жалким соперником, окатывая его волнами холодного презрения. И столь разительно отличается фантазия юного омеги от реальности, где он стоит в простом одеянии с неубранными волосами, растерянный и беспомощный.       Феликс прячет потерянный взгляд за длинными ресницами, сжимает кулачки в рукавах кимоно, и узкие плечи обречённо опускаются. Вовек ему не сравниться с этим прекрасным омегой, чьё превосходство он признаёт прямо сейчас. — Вы знаете, кто я, — Феликс прикусывает губу, злясь на себя за дрогнувший голос. — Знаю. Мне жаль вас, бедное дитя.       Принц едва различимо всхлипывает, оскорблённый неуместной добротой прекрасного фаворита — его только что назвали жалким! Феликс молчит в ответ. Даже взглядом не удостаивает Чимина, разворачивается и уходит ещё стремительней, чем вошёл.

***

      Долго перед взором принца стоит лицо фаворита, его бесконечно добрые глаза, мягкая улыбка, отдающая снисхождением, и слова «жаль вас…» всё звучат в ушах бедного юноши. Он сам себя жалеет, исходя слезами от нестерпимого унижения. Нет, фаворит здесь ни при чём. Его вина здесь самая малая. В его позоре виноват только один человек — император Чон, беспечно решивший, что принц — игрушка. Только вот играться с собою Феликс не позволит!       Решение приходит сразу же. Принц собственноручно пишет письмо своему отцу, отсылая посыльного тотчас. Солнце не успеет встать над горизонтом, как император Чон получит ответ.       Опавший лист снова может взлететь под дуновением ветра, но бабочкой ему от этого не стать. Но Феликс — не лепесток, он дикий плод, что костью врастает в землю, едва упав на неё. Вырвешь — сам поранишься. И принц себе же клянётся, что оставит самый глубокий шрам Чонгуку! Даже если собственное сердце будет разорвано.