Любовь моя, печаль моя

Уже конец осени.

Но верит в будущие дни

Зелёный мандарин

      Ладонь молодого альфы нежно скользит по бедру омеги вверх, трепетно замирая внизу живота. Чонгук боится и пальцем пошевелить, будто дрогни у него рука — омега под ним рассыплется цветочными лепестками. Но тонкая белая рука омеги накрывает широкую смуглую ладонь, поощряя быть смелее. И Чонгук выдыхает, прижимаясь грудью к омежьей спине, руками проводя по животу и груди. — Моё счастье столь велико и одновременно столь непостижимо, что кажется сном. Хоть и держу тебя в своих руках, а всё же не верю. Боюсь сойти с ума. — Тогда лишимся разума оба, — выдыхает Чимин, растворяясь в объятиях своего любимого. — Ибо и я до сих пор не могу постичь то чудо, что растёт во мне. — Мой сын! — голос Чонгука тонет в шелковистых волосах омеги, и сам он рассыпается на былинки счастья. — Завтра я введу вас в наш новый дом, в новый город. Он унаследует его, став достойным потомком своих великих предков. Он будет бесконечно любим мною!       Чонгук слышит тихий всхлип омеги и мягко оборачивает прекрасное лицо к себе. Чимин безмолвно и так красиво плачет, что сердце альфы готово разорваться от нежности. — Любовь моя, радость моя! Не лей слёз, даже если от счастья. Улыбнись мне, обними и скажи, что будешь рядом со мной до конца моих дней. — Буду! Боги свидетели мне, я буду твоим!       И ночь накрывает их тишиной, пряча за серыми тучами жёлтую луну, обещая к утру первый снег.

***

      И снова в дивном саду падает до рассвета несравненный снег, всё сровняв под собою. Даже уродливый чёрный ворон прекрасен на первом снегу в зимнее утро. Так и двоим кажется, что жизнь вновь наполнилась красотою, позабыв, сколь горя и бед приносил для них снег.       К утру гонцы из далёкой Маньчжурии ступают по первому снегу, оставляя за собой чёрные следы, а императору протягивают свиток, красный, словно пламя назревающего раздора. Император Цин грозится накрыть Нихон огнём войны, если в короткий срок судьба принца Ли не будет определена и обговорённое условие не будет выполнено, а за позорное положение, в котором оказался их племянник, Чонгук заплатит двойную цену.       И Чонгук готов заплатить. Хоть трижды. Он с почестями отправит принца Ли на родину, одарив ценностями, достойными его титула, но договор выполнять не будет. Маньчжурский принц не станет супругом японскому императору.       Дворец гудит ульем: царедворцы и чиновники наперебой спорят о последствиях, а более всех Ким Намджун — доверенное лицо вдовствующего императора, понимая, что в случае отказа от договора его голова полетит первой. Намджун подговаривает императора-омегу, а тот по своему наитию пытается оказать влияние на решение сына. Чонгук и сам понимает: выполни китайский император свои угрозы — им не одолеть такого сильного противника. Войну они проиграют, а его ещё не родившийся сын станет пленником на чужбине. О, Чонгук помнит эти страшные дни своего почётного заточения. Тогда они с Хосоком-ичи совсем юными мальчишками долгие годы ждали освобождения. И не будь их друг у друга тогда, возможно, и не выжили бы оба. А теперь такая же участь страшной тенью нависнет и над его собственным сыном.       Но от своего решения не отступает — его супругом станет омега Коноэ!       К концу месяца инея на горизонте появились розовеющие в морозном воздухе паруса джонки, приводя в ужас прибрежные поселения. Армия Маньчжурии готовилась к вторжению за честь своего опозоренного принца, а вслед за ним недолог был и визит всего китайского флота*. Но императору Чону даётся ещё один шанс, который записан на новом свитке алого цвета, который гонцы отвозят уже в новый город — Киото, где отныне находится императорский дворец.

***

      Чимин — полновластный хозяин нового дворца, хозяин всего города, построенного только для него, как дар преклонения перед его красотой, как дар любви. Любви, которым он упивается, и жизнь вокруг наполнена только радостью и нежностью. Гряда холмов Хигасияма закрывают город с юга, а с севера — величественные горы Китаяма. Киото как драгоценная чаша, наполненная изумрудом зелени и бриллиантовой россыпью водопадов.       Дворец построен согласно древней традиции — с востока на запад, и все четыре стороны дворца, с пагодами, шпилями и башнями, символизируют четыре времени года: чёрная черепаха — зиму, лазурный дракон — весну, красный феникс — лето, а белый тигр — осень. Всё больше и больше знатных дворян и почтенных чиновников переезжают в новую столицу вслед за своим императором, застраивая прямые и ровные улицы богатыми домами, украшая пышными садами и фонтанами. Сам же император приказал разбить на территории нового дворца новые внутренние сады, воспроизводя те места, что так нравились его возлюбленному. Со всех концов империи в Киото везут диковинные цветы и деревья, и даже драгоценные серебряные ивы, купленные императором за огромные деньги. Чонгук готов на всё ради своего любимого и возводит высокую крепостную стену, не позволяя просочиться ни одной горестной вести до ушей любимого.       Только одно омрачает сердце Чимина — с ним более нет его прекрасного друга, нет Тэхёна. Теперь он в сильных и любящих руках своего альфы…       Юнги появился в столице спустя десять дней после их отбытия из Исэ и пал ниц перед своим господином, прося дозволения забрать своего возлюбленного, ибо без него и жизнь не жизнь вовсе. Чимин дал своё согласие и был бесконечно рад за своих близких друзей, но Тэхён метался в сомнениях, всё никак не желая покидать его. Он не хотел оставлять друга в такой момент, хотел дождаться родов, но одной холодной осенней ночью, когда губы альфы неотвратимо накрыли розовые губы омеги, Тэхён отринул сомнения и после уверений Чимина, что с ним всё будет хорошо, согласился стать супругом Мин Юнги. И Чимин невероятно счастлив за них — двоих, что обрели любовь после тяжких испытаний судьбы. Они заслуживают её как никто.       Но неведомое, погоняя лошадей, достигает всё же. Когда расшитый паланкин вдовствующего императора показывается на мощённой дороге ко дворцу, сердце Чимина замирает в плохом предчувствии. Он волнительно обхватывает ставшим уже заметным округлый живот, мягко поглаживая его.       Император-омега постарел за эти годы: лицо посерело, и волосы окрасились серебристой сединой, морщины покрывают руки, и глаза смотрят безжизненным тусклым светом. Чимин помнит времена, когда радость искрилась в этих глазах, а руки ласково проводили по его длинным волосам. Но этот холод отчуждения, который заволок взгляд императора-омеги, Чимину тоже знаком.       Чимин приветствует гостя, оказывая соответствующие его положению почести, но смотрит настороженно, никак не в силах усмирить тревожно бьющееся сердце. А император-омега откровенен с ним — здесь он вовсе не для того, чтобы расточать любезности. Он промолчал о красоте новой столицы, о пышности убранства нового дворца. Ни слова не сказал о подарках, присланных для него от Чимина, только с мнимой вежливостью интересуется самочувствием омеги.       К разложенным на столике угощениям едва притронулся и нехотя принимает чашку с чаем из рук Чимина. — Ты ведь видел его, Чимин? Видел заморского принца, ожидающего своей участи в старом дворце? — нетерпеливо начинает вдовствующий император, едва пригубив чай, и морщится, словно яд проглотил. — Знаешь же, в какое положение ставишь моего сына, но ничего не хочешь делать, чтобы исправить всё!       Непонимающий взгляд, которым Чимин окидывает своего гостя, красноречив. — Прошу простить мне мою неосведомлённость, но… Принц до сих пор во дворце? — Где же ему ещё быть, Чимин? Принцу Ли оттуда только две дороги: либо в императорский дворец, как полагается законному супругу, либо на корабль — как опозоренному и отвергнутому жениху. И этот тяжкий груз принятия решения ты оставил на плечах моего сына, никак не облегчая его участи! — Принятия решения?..       Император-омега заметно вскипает. — Видимо, с годами ты растерял свою расторопность, Чимин. Или же мой сын намеренно держит тебя в неведении. Ты и вправду не знаешь, что творится за стенами твоего дворца? — зло подчёркивает последние слова император-омега. — Не знаешь, в каком опасном положении находится мой сын? Вся империя? И даже… твой неродившийся ребёнок?       Слова, брошенные в пылу гнева, пугают Чимина так, что он заметно бледнеет и чуть пошатывается, сидя на упругих подушках. Император-омега тут же сожалеет о своей вспыльчивости, тянется к Чимину, обхватывая его за плечи. — Прости, Чимин! — искренне сожалеет он. И лишь когда дыхание омеги становится ровным, а прекрасные глаза смотрят осознанно, продолжает: — Я уже стар. Время надо мной, в отличие от тебя, властно, и моё старое сердце, пережившее столько горя, не выдержит новых испытаний. Чонгук — правитель, который должен заботиться о благополучии и процветании своего народа, а он пренебрегает этим, выбирая тебя. — Я прошу вас рассказать мне обо всём, — спокойно и рассудительно отвечает Чимин.       И император-омега рассказывает: о договоре, об отказе, об угрозах, почти воплощённых в жизнь; рассказывает о несчастном принце, всё это время находящемся в непонятном статусе в чужой стране. — Поговори с ним, Чимин, — теперь мягко упрашивает вдовствующий император, с надеждой заглядывая в глаза омеге. — Он всегда прислушивался к тебе. Всегда выполнял любое твоё желание. Чонгук должен взять в супруги принца Ли. — Император Чон — храбрый и мужественный воин, мудрый правитель. Советы омеги ему ни к чему. Я уверен: он примет верное решение, — спокойно говорит Чимин.       Он под страхом смерти никогда в жизни не признает и не произнесёт вслух, что Чонгук слепо следует его советам, что подвержен его влиянию. Но император-омега прав — одного его слова достаточно, чтобы Чонгук выполнил его желание. И принц Ли находится во дворце по этой же причине — так пожелал сам Чимин. Он сам загнал в ловушку своего возлюбленного, ему же и спасать. — Он примет то верное решение, которое подскажешь ему ты, — как приговор звучат слова императора-омеги, и более он не говорит ни слова. Молча покидает дворец, оставляя его прекрасного хозяина в противоречивых чувствах.       Спустя несколько дней император Чон возвращается в свою новую столицу, к своему возлюбленному, но теперь Чимин знает — Чонгук отсутствовал не просто так, он готовит войска для отпора. Чимин умалчивает о приезде монаршего родителя и вида не подаёт, что тревога снедает его — окружает своего возлюбленного императора заботой и лаской. Но тот, откликаясь на столь желанное внимание, всё же смотрит пытливо. — Что-то случилось в моё отсутствие, — не спрашивает, а утверждает Чонгук, обхватывая лицо любимого широкими ладонями.       Короткий смех и попытка спрятать за улыбкой тревогу только подтверждают догадку Чонгука. Ладони альфы медленно ползут вниз, мягко проводя по талии и спине, накрывая живот омеги. — С нашим сыном всё хорошо? — Лучше ты скажи мне это, мой повелитель. Всё ли с нашим ребёнком будет благополучно и не отправится ли он в почётный плен к поработителю? — выдыхает омега и смотрит прямо в глаза любимому. — Мой родитель был здесь, — легко поводит носом альфа, чувствуя нарастающую тревогу омеги. — Он обо всём тебе рассказал? — Видимо, я должен был узнать об опасности, когда тысячи неповинных людей сгинули бы в огне сражений? О чём ты думал, Чонгук? Ты подвергаешь смертельной опасности не только наше неродившееся дитя, но и весь твой народ! — Я смогу устоять в битве! — твёрдо заявляет Чонгук. — У меня есть силы и умения, чтобы противостоять угрозе! — Но нет проницательности! Ты можешь избежать опасности, избежать ненужных смертей, приняв одно лишь решение! — мягко стелет Чимин, не напирая. — Скажи, что тебе мешать принять его? — То, что я потеряю вас, согласившись на условия. Для меня это подобно смерти моей души, — выдыхает Чонгук, теряя всю свою храбрость перед своим возлюбленным, вновь становясь мальчишкой, влюблённым без памяти. — Но я же здесь, рядом с тобой! Как и поклялся! Вспомни и ты своё обещание, — Чимин сжимает руки любимого, смотря взглядом, полным мольбы. — Сделать моего сына незаконнорождённым? — со злым упрёком звучат слова. — Он — моё будущее, моя жизнь! И я не стану обрекать его на жизнь бастарда! — Он будет любимым тобой, и этого достаточно! Любимым нами, Чонгук! Пусть его не признает весь мир как твоего наследника, но он будет рядом с нами! Ты будешь держать его на руках, увидишь его первые шаги, услышишь его первое слово. Поверь, это дорого стоит. Дороже жизни и чести! — И я готов! Готов отдать жизнь за вас! Готов потерять страну, власть… Без вас мне ничего этого не нужно! Чимин, не заставляй мне выполнять обещанное!       Чонгук — этот сильный и храбрый альфа — сникает, падая в объятия Чимина, омеги, без которого он не сможет прожить и дня. Чимин мягко опускается на татами, увлекая Чонгука за собой. Между ними сейчас и тонкий луч не проскользнёт, так крепко прижимаются они друг к другу. Сколько слов любви и нежности уже сказано, сколько ласки подарено, а сердце рядом с любимым бьётся, как в первый раз. Судьба так щедра к ним, подарив любовь, равной которой нет, но жизнь раз за разом ставит препятствия, преодолевать которые всё сложнее. Но они преодолевали их, справятся и сейчас. Весь мир кажется пылью, если они есть друг у друга!       Чимин молчит. Всё же последнее слово он оставит за альфой, потому что знает — Чонгук поступит правильно, как и должно поступить правителю. Он смотрит в его глаза, видя, как в них горечь сменяется решимостью, чувствует нарастающую силу его рук, сжимающих тонкое тело. — Я не отступлю, но обещанное всё же выполню. Я заставлю весь мир преклонить колени перед нашим сыном! Заставлю всех целовать землю, по которой ты ходишь!       Чонгук целует руки омеги до боли крепко, прежде чем рывком подняться с татами, и стремительно покидает дворец. Он оставляет растерянного Чимина с тревожно бьющимся сердцем. Впервые он видит своего возлюбленного таким — решительным до отчаяния. Его Чонгуки давно уже не мальчик — мужественный и сильный альфа, несущий бремя правления достойнее многих своих предков. Чимин невероятно гордится им и верит в него. Доверится и сейчас. Каким бы ни было решение Чонгука — он покорится и примет безропотно.

***

      Зима вступает в свои права, вновь запевая свою песнь снежной вьюгой, царским взмахом ледяной руки покрывая белой колючей пеленой всё вокруг. Дни стоят на удивление морозные, что даже воздух звенит от холода. Воробьи сидят на жёрдочках, нахохлившись — греются. Голуби лениво ходят меж кинутых им крошек — им тоже холодно. Феликс и сам как эти воробушки — сидит на террасе, сжавшись от холода, тонкими замёрзшими пальцами кроша лепёшку для птиц. Мысли одолевают молодого омегу, и, видимо, оттого и взгляд замерший, и движения неосознанные — Феликс похож сейчас на куклу, застывшую под шерстяным покрывалом. Да, он погорячился, отправив пылающие праведным гневом на несправедливость письма, а теперь омега откровенно боится, что пыл тот может стать настоящим огнём войны. И в этом будет виноват он сам. Но Феликс не отступит. Гордость не позволяет ему высказать сожаление, а самолюбие — признать это даже перед самим собой. И кажется, Феликс всё же больше дрожит от страха, чем от холода. — Господин? — тихо окликает его голос Чанбина. — Прошу, зайдите в дом. Замёрзнете. — Там столь же холодно, — недовольно отмахивается Феликс, стряхивая остатки крошек с одеяла. — Но там очаг, господин, — не сдаётся слуга. — И пол тёплый. Прошу вас, господин.       Феликс всё же уходит с террасы под одобрительное бормотание Чанбина, но обещанный очаг в очередной раз приводит к разочарованию и раздражению. Углубление в центре комнаты, обложенное камнями, пылает огнём, распространяя тёплый воздух под дощатым полом, но этого так мало. Мало для юношеской души, взращённой на просторе маньчжурских степей, где открытый костёр простирался до небес. Мало для сердца юного омеги, что сам как пламя — огненный и обжигающий. Да, видимо, Феликс сам себя опалил — он горько сожалеет о своём опрометчивом поступке. Не будь этого письма — скакал бы он сейчас к подножьям снежных гор наперегонки с ветром… — Господин, не думайте о плохом, прошу вас, — Чанбин присаживается рядом, принеся новое тёплое одеяло для принца. — Всё, что ни делается, то к лучшему. — Не в этот раз, Чани, — горько усмехается Феликс, принимая заботливо принесённое одеяло. — Про то нам неведомо, — всё же пытается утешить своего господина Чанбин. — Кто знает, может, прямо сейчас к вам спешит ваша судьба, торопясь принести счастье…       Колокольчик в дверях звенит тревожно, заставляя и господина, и слугу вздрогнуть. Гонец, облепленный комьями снега и мокрыми от скачки волосами, склоняется перед принцем Ли, передавая волю императора — принцу надлежит немедля прибыть во дворец. — Я же говорил, мой принц! — воодушевлённо готовит своего господина Чанбин, раскладывая перед ним лучшие одежды и украшения. — Ваш час настал, так улыбнитесь своему счастью! Смелее, мой господин!       А Феликс и сам не знает, радоваться ему или страшиться этой долгожданной встречи. Уж сколько времени прошло со дня его прибытия, сколько дум передумано, сколько мыслей пережито. Сколько раз Феликс представлял себе встречу с императором Чоном, воображал, как встанет перед ним красивый и гордый, как тот будет просить прощения за своё столь откровенное пренебрежение… А сейчас, разодетый в шелка и драгоценности, он боится предстоящей встречи. Чувствует, что его жизнь сегодня безвозвратно изменится.

***

      Старый дворец встречает иноземного принца с надеждой, но в тревоге, ибо ни у кого из царедворцев нет уверенности, что исход этой встречи будет мирным. Феликс со своей свитой проходит мимо взволнованных чиновников, замечая того самого скуластого альфу, встретившего его в первый день приезда. Ким Намджун, так, кажется, зовут этого высокого и широкоплечего альфу. Тот раскланивается перед принцем, жестом приглашая в тронный зал. — Прошу вас, принц Ли, — начинает альфа, пряча растерянный взгляд от омеги. — Позвольте я поясню, прежде чем вы услышите это от самого императора, — неуверенно продолжает он. — Видите ли, закон Императорского Дома, принятый ещё в эпоху Нара, гласит, что незыблемость трона состоит в наследовании… Законном наследовании. И закон не меняли со времён третьей династии. Но власть императора на то и божественна, что нет ничего неподвластного ему.       Феликс настороженно смотрит на закрытые двери в тронный зал, с ещё большей тревогой ожидая того, что может произойти там. Все дальнейшие слова чиновника Кима доносятся до него как из-под толщи воды.       Двери распахиваются, и перед сияющими от выступившей влаги глазами принца предстаёт сумрачный, кажущийся опустевшим зал. Император восседает на троне. Вдоль одной из стен стоят несколько царедворцев и слуг, склонившихся в глубоком поклоне перед принцем. Феликс проходит мимо них с дрожащими коленями, приближаясь к императору с дико бьющимся сердцем, но он никогда не покажет своей слабости, своего страха. Его рыжеволосая голова горделиво вздёрнута, плечи величественно расправлены. На красивом лице не дрогнула и чёрточка, а пухлые губы поджаты упрямо. Он склоняется величественно-почтительно перед правителем, тихо приветствует и замирает, всем своим обликом выражая достоинство. — Богам было угодно соединить нас в союз, но не мне! — беспощадно начинает Чонгук, сверля юного принца горящим от ненависти взглядом. — Мне казалось, что моё равнодушие к вам я показал в полной мере, и вы, оскорбившись этим, должны были отказаться от навязанного нам обоим брака. Но, видимо, вы лишены омежьей гордости, раз настаиваете на браке, применяя недостойные не то что омеги, не достойные кровного принца действия. Вы принуждаете меня к ненавистному мне союзу! — Отчего здесь, в этом дворце, все столь скоропалительны в решении о том, какой я?! — гневно перебивает императора Феликс, до глубины души оскорблённый такой встречей. — Хоть кто-нибудь из вас попытался узнать меня, понять мои мысли, мои желания?! Прими вы меня благосклонно, возможно, сейчас не говорили бы таких слов. И в чём большее оскорбление, Ваше величество: в том, что пренебрегли мной, или в том, что вынуждены принять меня? — Но не отрицайте того, что и вам этот союз навязан! — не отступает Чонгук. — Да, навязан. Но во мне есть силы принять это достойно, в отличие от вас! — Потому что мне есть что терять! — тихо, почти шёпотом звучит в сумраке огромного зала, но слышат все.       В том числе и несчастный принц. Даже будучи столь юным, Феликс осознаёт своё место и своё будущее рядом с этим альфой — его попросту нет. Оно давно и прочно занято другим, горячо и нежно любимым. Он знает, что в новом дворце живёт прекрасный омега Коноэ, своей красотой смутивший даже его. Что новый город возводится в честь Чимина, а не в честь Феликса. И то, что их брак с императором не назовёшь даже долгом, это недоразумение, несчастный случай, ошибка небес. — Принц Ли!.. — голос императора вырывает его из горьких раздумий. — Вы станете моим супругом. Вы будете жить здесь, в этом дворце, но не ждите меня. У вас будут соответствующие вашему титулу почести, но не моё внимание. — Нет, я буду заложником этого брака, а не супругом, — горько усмехается Феликс. — Этот дворец мне станет склепом. — Вы сами так пожелали. Так имейте храбрость принять это. Более мы с вами не встретимся, принц Ли.       Император поднимает ладонь вверх, тем самым давая знать, что встреча окончена. Феликс стоит ещё несколько тягостных мгновений, борясь с диким желанием разреветься прямо тут, у подножия трона, но сила духа в нём крепка. Он сжимает крепко зубы, как и кулаки в рукавах своего жёлтого ципао — пусть хоть весь мир потонет в огне, он никогда и никому в этом ненавистном дворце не покажет своих слёз! Он с достоинством принимает этот оскорбительный жест от своего будущего мужа, склоняется почтительно и, пятясь назад, как и положено по дворцовому этикету, покидает тронный зал.

***

      В день свадьбы мороз ударил так, что земля трещит, как ореховая скорлупа, промерзая глубоко. Не спасает ничего: ни костры вокруг дворца и домов, ни пар от открытых настежь купален, ни слои одежды. Во дворце ни души, даже слуги с онемевшими от мороза руками еле передвигаются по залам и галереям. В застывшем воздухе солнечные лучи сизятся, едва пробиваясь сквозь сухой студёный воздух. Не слышно даже крика чёрных воронов. И только тихие шаги одного хрупкого омеги по скрипучему снегу раздаются в леденящей тишине. Феликс в белых с красным одеждах идёт к храму. За ним семенит Чанбин, держа раскрытый зонт над головой принца.       Нет ни пышного приёма, ни пира, ни танцев. Лишь пара царедворцев, представляющих императора на свадебной церемонии.       Всё происходит быстро. Феликс преподносит дары к алтарю и сам себе надевает на палец кольцо. Своё ему отдать некому. Он не получил накануне ни традиционных даров от жениха, ни послания, в котором были бы строки пусть не о любви, но об уважении и почтении. Принц уходит с дрожащим от холода сердцем, готовым вот-вот рассыпаться на ледяные куски.       К вечеру поднимается вьюга, небо затягивают тучи, и страшно так, что кажется, утро не наступит больше никогда.       Феликс дрожит под слоями одеяла, хоть они прогреты заботливыми руками верного Чанбина. Он и сейчас рядом: сидит, волнуется, глаз с принца не сводит — единственный, кто искренне переживает за него. И Феликсу становится так жалко самого себя — никчёмного, беспомощного — что плачет. — Господин? — верный слуга тянется к принцу. — Чани, — жалостливо тянет Феликс, — ложись со мной, пожалуйста. — Но, мой господин!.. Нельзя!.. — Я никому не скажу, Чани. Прошу!       Чанбин медлит лишь мгновенье и всё же ныряет под откинутое одеяло к своему дорогому господину. Слуге нельзя прикасаться к принцу, нельзя обнимать его, но Чанбин не может смотреть на плачущего Феликса. Он знает — облик горделивого и холодного омеги обманчив, внутри сидит юное и верящее в волшебство существо, хрупкое и ранимое. И он лишь крепче прижимает к себе принца, позволяя ему выплакать всю жалость и обиду. — Не плачьте, мой господин. Это всего лишь миг вашей долгой и счастливой жизни, и вы забудете об этом дне. Вот увидите. — Как ты думаешь, Чани, зима скоро закончится? — чуть заикаясь от затихающего плача, шепчет Феликс. — Так холодно…       Чанбин понимает, что принц говорит вовсе не о стуже. — Да, мой господин, закончится. И наступит оттепель. За зимой непременно придёт весна.       Ничто не вечно: снег и трава меняются в году. Печаль и радость подобны им. А жизнь… Что есть жизнь? Лишь череда случайностей, устроенных самой природой. И только нам решать, с каким чувством их принимать: с благодарностью, с яростью или отчаянием. И пусть сейчас юный принц плачет горючими слезами — завтра будет новый день, и только в его власти, чем он будет наполнен. А Феликс не из тех, кто сдаётся и покоряется.

***