you jump, i jump, right?

После всего пережитого Регулус надеялся, что уснёт, как только его голова коснётся подушки. Он нетерпеливо принял ванную, переоделся ко сну самостоятельно, без Барти, и укладывал кудри, мечтая о тёплой постели, когда его мечты разрушил стук в дверь. Регулус знал, что Господь несправедлив к нему, поэтому не ответил. Человек, который ожидал его за дверью, всё равно не постесняется войти. Разумеется, спустя недолгое мгновение в спальню вошёл Тёмный Лорд. Регулусу давно было пора привыкнуть, что его мечты разрушает именно этот человек. – Ты не спишь, – расплылся в улыбке Реддл, смело шагая к сидящему у туалетного столика Регулусу. – Я на это надеялся. Совершенно беззастенчиво он снял иглу с граммофона, останавливая музыку, которую Регулус слушал перед сном. Юный Блэк едва удержался от того, чтобы не сморщиться от визга иглы по пластинке. Это была его любимая композиция. Регулус всегда представлял, как вплетает в классическое звучание «Сольфеджио С-минор» Баха дикие нотки джаза. – У меня есть кое-что для тебя, – сказал Реддл, присаживаясь на его туалетный столик и разбивая сонные грёзы о блестящем будущем музыканта. Регулус моргнул, сосредотачиваясь на нём. Из складок халата он достал большую коробку в две ладони, обитую тёмно-зелёным бархатом. – Я хотел сохранить его до свадьбы, но не могу удержаться. Реддл развернул к нему коробку и открыл крышку, позволяя свету ламп разлиться сиянием по её содержимому. На бархатной подушке внутри лежал овальный медальон из тяжёлого золота, инкрустированный сверкающими изумрудами и бриллиантами, составляющими плетёную букву S. У Регулуса было немало украшений, но он никогда не видел подобного великолепия: таких чистых камней, такой массивной пробы. – Господи… – прошептал он больше ошарашенный его прямолинейностью, чем великолепием медальона. Украшения имели право дарить лишь мужья или жёны. Этим подарком Реддл не хотел сделать ему приятно. Он лишь подчёркивал, что выбор уже сделан и сделанного не воротишь. Тёмный лорд принял его молчание за восторг и с готовностью поднял медальон с подушки, чтобы обвести тяжёлую золотую цепь вокруг его шеи и застегнуть замок. Массивный медальон лёг на грудь Регулуса куском железа, словно вдавливая его в кресло. – Это медальон Салазара Слизерина, моего древнего предка, – тихо сказал Реддл, останавливаясь у его шеи. Регулус почувствовал, как неприятные мурашки поползли по его коже. – Тот создал его для своего возлюбленного, Годрика Гриффиндора, в знак того, что теперь его душа принадлежит ему, – Реддл приземлился рядом с ним на одно колено, прислоняясь щекой к рукаву ночной рубашки Регулуса. Цепь как будто становилась всё тяжелее. Буква S всё больше напоминала Регулусу змею. – Гриффиндор отверг его, и оскорблённый Слизерин спрятал медальон, пытаясь сохранить остатки своего сердца от посягательств неверных людей. Так было утеряно величайшее сокровище из когда-либо созданных, – Регулус в недоумении повернул к нему голову и ему показалось, что он уловил красноватый отблеск алчности в глазах Реддла. – Но я нашёл его. Десять веков оно хранилось в глубоком подземном озере в скалах Шотландии. Но ты же знаешь, – он самоуверенно ухмыльнулся, снова используя это фамильярное «ты», – для меня нет ничего невозможного. И теперь я дарю его тебе, как знак того, что наши души отныне связаны. Регулус тяжело сглотнул, отворачиваясь к зеркалу. Отражение глядело на него испуганными, широко открытыми глазами. Он побледнел настолько, что обычно незаметные веснушки ярко выделялись на его щеках. Тяжёлый медальон душил его. А Реддлу и дела не было. Здесь не было никого, чтобы спасти его. – Он великолепен, – прошептал Регулус, боясь не совладать с голосом. – Как и ты, мой принц, – Регулус облизнул губы, прикасаясь пальцами к дорожке изумрудов. – Я готов на многое ради нашего брака, – ресницы Регулуса затрепетали. Ему показалось, что если бы Реддл сказал «ради любви», то слова не легли бы в его сердце тяжёлым камнем. Но он не сказал. Он был не способен на любовь. – Если ты не откажешь мне, я не откажу тебе ни в чём, – его бледная, как белый паук, ладонь легла поверх руки Регулуса, сжимавшей медальон. Регулус испуганно взглянул на него, понимая, что не может дышать. Реддл улыбнулся, и от его улыбки внутренности Регулуса застыли, будто скованные льдом. – Открой мне свою душу, Регулус. Ещё мгновение Регулус держал его взгляд, прежде чем отвернулся, хватая воздух губами. Может, Джеймс Поттер и спас его, не позволяя упасть в бездну. Но Регулусу отчего-то казалось, что он уже в ледяной воде. Сириус просто прекрасно провёл ночь. Он прогулялся с Джеймсом до курительной комнаты третьего класса, пропустил по кружке пива и вернулся в их с Регулусом каюту. Брат уже спал, измотанный пережитым за день, поэтому Сириус отложил серьёзный разговор на утро и погрузился в тёплую ванну. Неожиданно, но факт: поездка проходила лучше, чем он ожидал. Он нашёл незлобивого союзника в борьбе с Реддлом в лице Пандоры Лавгуд и хорошего пожарного конфликтов со стороны Розье-младшего, так что за столом не будет привычной невыносимой рутины, от которой Сириусу хочется вскочить на белую скатерть и посбивать ногами все хрустальные флюте. Ещё приятнее оказалось его знакомство с этим мальчишкой из третьего класса, Джеймсом Поттером. С ним было удивительно легко говорить. Мало кто мог в это поверить, но такому светскому льву, как Сириус, тяжело давалось приятельское общение. Усматривали люди в его тоне что-то тёмное и негативное, в его шутках – что-то злобное, в его прикосновениях – что-то кокетливое. Хотя на самом деле Сириус никогда не хотел обидеть, оскорбить или, наоборот, дать ложную надежду. Просто таков был его рот: без словесного фильтра. Ему редко удавалось выразить то, что он думает на самом деле, так, чтобы его правильно поняли. Справедливости ради, мало кто был заинтересован в том, чтобы понять Сириуса. Но каждый раз, когда люди воспринимали его в штыки, он всё равно чувствовал укол вины. Их мать вообще была настоящим профессионалом в прививании чувства вины, которое будет преследовать тебя всю жизнь, даже в те моменты, когда ты точно ни в чём не виноват. Сириус был образован и понимал, что мать делает с ним, что она уже сделала с ним, поэтому всеми силами старался отучиться смотреть на мир через призму её видения. К сожалению, ему не хватало ума, чтобы не сливать накопившийся негатив на самую хрупкую душу, которая находилась рядом и впитывала, как губка. На Регулуса. У них с братом были по-настоящему сложные отношения. С одной стороны, они прекрасно понимали и дополняли друг друга. Регулус знал, когда он шутил, а когда был серьёзен, когда хотел обидеть, а когда хотел просто поддержать беседу. И между тем, будто сознательно, младший брат пытался искать ключи к непониманию, искал в нём недостатки и злобу, всеми силами старался отвергнуть его точку зрения, словно боялся, что она совпадёт с его. И Сириус злился. О, он злился до зубного скрежета на то, что брат так похож на него и в то же время делает их совершенно несовпадающими по всем категориям, совершенно чужими людьми. Сириус бы держал нож у своего горла, прежде чем позволил матери выдать его замуж. Регулус принял безропотно, хотя ненавидел каждую минуту Реддла рядом с ним. Сириус бы выцарапал Тёмному Лорду глаза, прежде чем позволил прикоснуться к себе. Регулус же сносил ласки терпеливо, хотя не раз и не два Барти сообщал Сириусу, что после подобных вечеров ему приходится оставлять таз в спальне младшего Блэка. Сириус бы бросился в воду быстрее, чем мать затащила его на этот корабль, заставляя покинуть родной дом, чтобы уехать на другой конец мира во имя человека, которого он презирает. Сириуса пугал тот факт, что сегодня ночью Регулус, кажется, пытался сделать то же, что сделал бы его брат. Сириус открыл глаза. Вода в ванной давно остыла, и он нетерпеливо вылез из лохани. Он обернулся пушистым белым полотенцем с монограммой «Титаника» и прошёл из ванной в спальню брата. Тот всё ещё спал. Или притворялся, что спал, он часто так делал, чтобы никто не трогал его. Сириуса иногда нервировало, как много спит Регулус. Он читал, что люди с психическими расстройствами проводят много времени во сне, тем самым отдыхая от ежедневных страданий, поскольку они истощены как морально, так и физически. Фрейд писал, что долгий сон – это среднее значение между нежеланием жить и нежеланием умирать. Так пациент избегает болезненной реальности, ни о чём не думая и ничего не чувствуя. Сон помогает пережить травму, поскольку именно во сне чувствуешь себя в безопасности. Сириус не хотел, чтобы рассуждения Фрейда могли относиться к его брату. Он хотел, чтобы у Регулуса в жизни было всё самое хорошее, чего только можно пожелать: семья, любовь, спокойствие. Что мог дать ему Реддл? На каком светлом будущем настаивает его мать? Сириус тихо пробрался к своей спальне и аккуратно затворил дверь. В отличие от своего брата, он всегда запоминал, что ему снится, поэтому старался спать как можно меньше. Не то чтобы его сны были сплошными кошмарами, но приятного в них было мало. Жизнь, конечно, не сахар, но в ней хотя бы можно уйти из омерзительной ситуации. А из омерзительного потока мыслей не скроешься, они запирают тебя в своей собственной голове. Сириус лёг в постель, в который раз мечтая стать животным. Так бы спалось легче. Он видел, как собаки сучат во сне ногами, видимо, гонясь за добычей. В их снах тоже есть переживания, но по пробуждении собаки спокойны и готовы бежать к новому дню. Сириус переживал пробуждение как моральную травму и долго отходил, чтобы сопоставить сны и реальность. Закрывая глаза, Сириус думал о том, что иногда не может вспомнить, где сон, а где явь. И это пугало больше всего. Однако в ту ночь он не запомнил, что ему снилось. Не запомнил ни сюжета, ни чужих лиц. Только свои ощущения. Когда Барти разбудил его (поскольку Сириус настаивал на коротком сне), ему помнилось лишь тепло и принятие, заливавшее сердце солнечным светом. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя так хорошо. Это не было похоже на опиум или алкоголь. В его голове словно роилась стая быстрых птиц с нежными крыльями. Он чувствовал себя таким довольным, таким… счастливым? Любимым? Сириус не мог подобрать слова, поскольку ранее такого не испытывал. Барти, привыкший к его нервному пробуждению, удивлённо замер у постели, когда Сириус не пожелал из неё вылезать, закопавшись лицом в подушку из гусиного пуха. – Вы просили разбудить, когда бассейн будет свободен, мессир, – неуверенно проговорил камердинер. Сириус недовольно забурчал в подушку. Чудесный сон ускользал сквозь пальцы, рассеивался в голове, оставляя чувство разочарования и неудовлетворённости. Он хотел бы снова впасть в дрёму, чтобы вернуть восхитительное ощущение тепла, но привыкший к короткому сну мозг окончательно проснулся. Всё ещё недовольный, Сириус поднялся с постели и позволил собрать себя для похода в бассейн. Жить в люкс-апартаментах, которые услужливо снял для своего жениха Реддл, было, на самом деле, довольно приятно. У них была собственная гостиная, две спальни, гардеробная, ванная с туалетом и персональная прогулочная палуба, обставленная канапе, плетёнными креслами и причудливыми растениями в цветочных горшках. Разумеется, ещё приятнее было обломать Реддла на взлёте: он снимал апартаменты, чтобы самому остановиться во второй спальне, а Сириуса и Вальбургу поселить в две другие каюты первого класса, однако старший Блэк воспротивился совместному проживанию до свадьбы и ради приличий Реддлу пришлось уступить свою спальню второму брату. Иногда Сириусу очень нравилось, что мать родила его законченной сукой. Вместе с Барти он прошёл по всё ещё сонному кораблю к палубе F, где располагался плавательный бассейн, наполненный морской водой, и комплекс турецких бань. В раздевалке Сириус хотел было отпустить Барти: за годы в Оксфорде он привык раздеваться сам, на камердинере настаивала лишь мать. Однако Крауч, тёмная лошадка их дома, удивил его. – Я могу дождаться, пока вы закончите, мессир, – услужливо произнёс он, когда Сириус взял у него плавательный костюм. – Ты можешь быть свободен, Крауч, займись Регулусом, – Сириус скинул одежду на пол, принимаясь надевать костюм. Барти незамедлительно поднял его вещи и начал развешивать в персональном шкафчике. – Мастер Блэк будет спать ещё долго, вчера у него была тяжёлая ночь, – проговорил он как будто незаинтересованно, но Сириус знал его не первый день. – А вам я, напротив, могу пригодиться при одевании. Сириус застегнул костюм и обернулся к камердинеру. Барти, справедливости ради, был не совсем обычным слугой. Они ничего не знали о его прошлом: в дома, подобные Блэкам, наняться без семьи, предыдущих мест работы и рекомендаций не представлялось возможным. Однако Реддл навязал его, да ещё и в качестве камердинера Регулуса, переговорив с Вальбургой наедине. Та не поделилась со старшим сыном, какими соображениями руководствовался Реддл при этом найме, но несколько её слов, сказанные Кричеру, успокоили чопорного дворецкого. Барти появился на их пороге почти без вещей, но нёс себя так, будто был Чёрным Принцем Уэльса. Сначала Сириус решил, что его просто приставили шпионить за Регулусом, что парень считает ниже своего достоинства, но вскоре убедился, что их новый камердинер умен, хитёр и везде ищет своей выгоды. Сириус знавал таких простолюдинов, которые видели «новое время» и не считались с происхождением, но не думал, что встретит такого в своём доме. Он не знал, как вести себя с дерзким слугой, потому что топкое болото, которое представляло его прошлое, не позволяло ему прочувствовать почву под ногами, чтобы выбрать необходимую стратегию поведения. Он старался как можно меньше времени проводить с камердинером, то и дело отказываясь от его услуг. Однако сменил гнев на милость, когда однажды после ужина услышал, как Реддл допрашивает Крауча относительно поведения и поступков Регулуса, а получает в ответ лишь увёртки. Барти, со свойственной ему прозорливостью, почувствовал перемену в отношении хозяина, поэтому стал охотнее работать с Сириусом, то и дело ненавязчиво угадывая свою выгоду. – Ты что-то хочешь, не так ли? – с подозрением поинтересовался Сириус. – Разумеется нет, мессир, – невинно хлопнул ресницами Крауч, и тут же в задумчивости поднял глаза к потолку. – Но если бы вы пожелали, я мог бы тоже немного отдохнуть. Последние дни были крайне тяжёлыми. Он намекал на отсутствие у Блэков денег на наёмных рабочих и лакеев, что заранее веселило Сириуса. Банкротство матери и её потуги по-прежнему жить в викторианском обществе отчего-то доставляли ему необъяснимое удовольствие. – Вот как? – Сириус обвёл взглядом раздевалку, словно ища предмет интереса Крауча. – И где бы ты хотел отдохнуть? Барти сдержал ухмылку вполне удачно, на взгляд Сириуса. – Всегда мечтал посетить хаммам. Если мессир не против, разумеется, – присовокупил он, опустив глаза. Сириус фыркнул, но незаинтересованно махнул рукой. Что ему с того, что камердинер получит немного удовольствия от турецкой бани? В конце концов, Регулусу он не будет нужен ещё несколько часов, брат всегда любил поспать. А если даже Барти понадобится раньше времени, Сириусу лишь доставит удовольствие заставить мать ждать его к завтраку. Барти услужливо поклонился, и Сириус потерял к нему интерес, направляясь через душевую в бассейн. Приняв быстрый душ, чтобы намочить плавательный костюм, он вошёл в широкую комнату. Всё помещение бань было выполнено в неомавританском стиле, претенциозном направлении, которое «переосмысливало» архитектурное наследие стиля мудехар. Над входной дверью крепился полукруглый позолоченный купол, стены были обшиты расписными светло-голубыми и зелёными плитами, окружёнными широкими тёмно-голубыми панелями. На полу выложен линолеум с узором из синих и белых плиток. Сам бассейн был, разумеется, меньше, чем в Оксфорде, но самый большой на плавательном средстве в мире. Сириус ожидал, что в такой час, под самое открытие, в нём никого не будет, и он сможет устроить себе релаксационный заплыв. Однако его планы были разрушены человеком, плывущим брасом к дальнему концу бассейна. Сириус присел на одну из лавок, кутаясь в полотенце, и задумался над тем, что стоило бы покинуть бассейн. Он хотел полного одиночества, заставляя Барти разбудить его под самое открытие, но если кто-то встал так рано, наверняка вскоре посетителей станет больше, а Сириусу очень не хотелось вести светскую беседу с утра пораньше. Человек доплыл до другого конца бассейна, перевернулся, не всплывая, оттолкнулся от бортика ногами и продолжил кролем плыть, теперь уже в сторону Сириуса. Блэк хотел было подняться, чтобы избежать разговора, но остановился, едва человек приблизился. Видимо, Господь считал Сириуса хорошим христианином, поскольку его утренним нарушителем одиночества оказался офицер Люпин. Совершенно мокрый офицер Люпин с растрёпанными волосами, остановившийся у бортика, тяжело дышащий… и отчего-то топлесс. Сириус вспыхнул быстрее, чем успел себя остановить. В Оксфорде он несколько раз видел, как мужчины плавают топлесс, но эта практика была не слишком широкой. И он вовсе не желал столкнуться с ней здесь, с этим мужчиной. – Сириус? – с тяжёлой отдышкой позвал его офицер Люпин, когда глаза ему перестала застилать вода. Сириус был рад, что сидит. Он не был уверен в силе своих ног в данный момент. – Доброе утро, – слабо промямлил он, кутаясь в полотенце ещё сильнее. Офицер чуть приподнялся, опираясь на бортик локтями. Сириус всеми силами старался не опускать взгляда ниже его подбородка. – Не знал, что кто-то из пассажиров первого класса встаёт так рано. Сириус, честно признаться, тоже не рассчитывал, что встретит в релакс-зоне, где он собирался расслабиться, а не напрячься, Аполлона. – Я плохо сплю, – пробормотал Сириус, видя, что от него ждут ответа. – Вот как? – Ремус выглядел несколько взволнованным, но, кажется, больше его нервировал факт, что он находится в этом помещении в то время, когда здесь никого не должно быть. – Что ж, думаю, несколько кругов помогут вам взбодриться. Я уже выхожу. – Нет, нет, что вы, я… – вскрикнул Сириус, когда тот приподнялся на руках, чтобы вылезти, и над бортиком показались его плавательные штаны. Офицер удивлённо замер. Сириус тяжело сглотнул: его взгляд всё-таки скользнул ниже подбородка. Там было всё как надо. – Буду рад, если вы составите мне компанию. Офицер Люпин замер, словно раздумывая, но выглядел весьма неуверенно. – По правде говоря, персоналу запрещено пользоваться общественными помещениями для пассажиров. Всё же мы на работе. Сириус поднялся со скамьи, чтобы подойти чуть ближе. Раз уж его бескостный язык просил о компании, стоит показать своё расположение, а не ставить их в неловкую ситуацию. – Но вы же здесь. – Не могу изменить привычке, – ухмыльнулся Ремус и снова погрузился в воду. Сириус с облегчением заметил, что вода доходит ему чуть выше ключиц. – Я плаваю каждое утро почти десять лет. Ключицы у него были что надо. И плечи, ох, какие плечи. – Вы хороший пловец? – спросил он как можно более непринуждённо, пытаясь перестроиться на светскую беседу. – Чемпион Уэльса 1907 года, – офицер взмахнул своими ох какими плечами, разгоняя по бассейну волну. – Стараюсь поддерживать себя в форме. – О, вы в форме, – когда брови Ремуса подлетели к потемневшим мокрым волосам, Сириус понял, что сморозил. – В смысле, хорошо плаваете, очень, – зачастил он тут же, плотнее кутаясь в полотенце. – Я вот нет. Всё пытаюсь научиться, даже брал классы в Оксфорде, но плодов не дало. В смысле, я могу плыть, но чтобы хорошо плавать… – Могу дать вам несколько уроков, – с улыбкой перебил его офицер Люпин. Мозг Сириуса снова не догнал его язык. – Да, пожалуйста, – одними губами попросил он, когда в голове стало тревожно пусто. Улыбка на лице Ремуса стала шире. – Но для этого вам нужно спуститься в воду, – он протянул к нему руки, и Сириус вспыхнул, торопливо сбрасывая полотенце с плеч. – Да, вода, да. Он хотел грациозно спуститься по ступенькам, но запнулся о бортик и упал в воду. В рот и нос тут же ударила тёплая солёная вода. Сириус попытался встать, но обнаружил, что здесь глубже, чем он планировал, поэтому несколько раз взмахнул руками, всплывая на поверхность. Он готов был поклясться, что слышал смех, когда его мокрая голова показалась над водой, но когда Сириус продрал глаза, офицер Люпин оказался совершенно серьёзен. – Хорошо, вы в воде, – сказал он, умудрившись даже не улыбнуться. – А теперь подплывите ближе. Сириус глупо моргнул, удерживая рот закрытым, чтобы в него не залилась вода. Он совсем не подумал о том, что ему придётся находиться в непосредственной близости от человека… топлесс. Особенно если у этого человека будут мокрые волосы и, ох, какие же у него плечи. Что бы там себе ни думал его младший брат, Сириус вырос в викторианской эпохе. Регулусу, конечно, об этом знать было не обязательно. – Куда, к вам? – переспросил он, едва не набрав в рот воды. – Конечно, ко мне, – невозмутимо ответил Ремус. – А как же мне плавать? – Я покажу вам. – Я могу посмотреть на вас… – попытался в последний раз не-лорд Блэк, на что был прерван суровым: – Сириус. Идите ко мне. Сириус сам не знал, почему так произошло. Ни единой догадки, почему это могло произойти. Сколько себя помнил, он был непослушным ребёнком. Даром что он уже не ребёнок, он и в Оксфорде не слушал преподавателей. И в Лондоне ничего не изменилось: ни с матерью, ни с семьёй в целом, ни с Реддлом, пытавшимся прогнуть его. Сириус был до мозга костей избалованным денди, начитавшимся декадентской литературы и Ницше. И он неловко погрёб к остановившемуся у бортика первому помощнику капитана, чтобы ещё раз захлебнуться и быть притянутым за руку. – Вот так, – сказал Ремус, поудобнее перехватив его. Сириус с удивлением понял, что тот стоит, а значит разница в росте стала ещё более ощутимой, чем вчера, когда они гуляли по палубе. Ремус Люпин держал его так, словно тот ничего не весил. Не на руках, конечно, но достаточно близко, чтобы Сириус чувствовал под локтём его холодную, Господи, грудь. – Почувствуйте воду, – тихо сказал ему Ремус, приподнимая его на руках, чтобы волна обрамляла тело Сириуса легким покрывалом. – Потому что на самом деле морская вода выталкивает меня назад и, если я расслаблюсь, я никогда не утону? – попытался съехидничать Сириус, бездумно пытаясь грести. – Я всё это слышал от инструкторов. Ремус даже не улыбнулся. Наоборот, его тёмно-зелёные глаза блеснули в свете витражных окон, закрепившись на лице Сириуса и не выпуская его взгляда. – Нет, Сириус. Вы не должны расслабляться. Никогда не доверяйте морю. Сириус сглотнул, ощущая как подогретые солёные волны впиваются в его кожу. – Я думал, моряки любят море, – неуверенно пробормотал он, прекращая грести и складывая руки на груди. Теперь весь его вес держал офицер. – Я люблю море всем сердцем, – всё тем же пугающе низким голосом проговорил Ремус. – Но даже самый опытный моряк не скажет вам, что скрывается в глубинах этой таинственной любовницы. Если вы будете достаточно беспечны, она утащит вас на дно. Сириус почувствовал, как его кожа покрылась мурашками, что не имело никакого отношения к прохладному воздуху прогретого бассейна. – Вы говорите так, что мне плавать уже совсем не хочется, Ремус, – слабо улыбнулся он. Хватка под его коленями стала крепче и теперь уже стало похоже, что Ремус держит его на руках. Сириус бездумно обнял его плечи. – Я не стану лгать вам, Сириус, – голос его был тихим, спокойным, как прилив. Сириус, словно заворожённый, не мог перестать слушать. – Море – самая сильная стихия из существующих. Огонь разрушителен, воздух не вездесущ, земля – конечна, но море – бескрайне. Его можно любить, но безрассудно? Обращаться с ним как со своей собственностью? Думать, что знаешь его? – он невесело хмыкнул. Сириус, околдованный, уставился на его губы, произносившие зачарованные слова. – Вот уж сказки. Ты должен быть воздыхателем, страстным поклонником и склоняться перед его властью над тобой. Тогда ты выживешь. Сириус облизнул губы. В горле стало сухо, в то время как вода смыкалась уже у его плеч. – Я постараюсь, – прошептал он, не доверяя своему голосу, словно морские волны могли их подслушать. Его хриплый голос разорвал магию момента. Ремус несколько недоумённо моргнул и улыбнулся, медленно и ласково, словно только что проснулся. – Хорошо. Тогда лягте на живот. Он отпустил его, аккуратно, но настойчиво переворачивая Сириуса в вертикальное положение. – Что? – переспросил Сириус, голова его закружилась от быстрой смены темы и ситуации. – На живот, – терпеливо повторил Ремус. – Лягте. Я подержу вас. Кровь ещё не успела прилить к щекам Сириуса, когда он снова послушно перевернулся, укладываясь на воду. Крепкие ладони подхватили его под живот и бёдра. Это будет долгий урок. Барти нравилось бывать в красивых местах. С детства, на самом деле. Когда мама заболела, они поехали в Италию, поскольку доктор говорил, что на неё пагубно влияет суровый шотландский климат. Тогда Барти не только впервые оказался под знойными лучами южного солнца, но и увидел потрясающие по своей красоте произведения человеческого искусства. Будучи воспитанным в Шотландии, он испытывал равнодушие к нерукотворным творениям природы: его не завораживали ни бухты, ни море, ни великолепные тысячелетние деревья, ни тень виноградников – этим Италия его не удивила. Но города… Сначала они отправились на Сицилию, и Барти впервые увидел Сиракузы – одну из первых эллинских колоний на восточном берегу. Современные Сиракузы – лишь призрак, построенный на останках, но когда мама, обливаясь потом из-за непривычной жары, отвела его на руины – он замер от восхищения и боли. В годы своего расцвета Сиракузы были самым большим городом греческого мира, а сейчас это были лишь камни, засыпанные мелким и жарким песком. Он долгие часы сидел на пляже рядом с мамой, глядя на крепость Маниака, построенную в 1230-ых годах и с тех самых пор омываемую тёплыми водами, он замирал перед Афинским Собором, пока глаза не начинали слезиться от жгущего в её золоте солнца, он прикасался пальцами к сухой лепнине барокко на покосившихся от времени каменных домах, словно пытался впечатать в себя ощущения, испытываемые им. Барти с детства был крайне тактильным. Ему тяжело было учить уроки на слух или запоминать буквы (те убегали и путались, из-за чего отец его жестоко наказывал). Но он помнил каждый витраж в Палатинской капелле в Палермо, каждый дюйм площади Гарибальдо в Парме, расположенной в Эмилиа-Романья, потому что исходил каменные плиты своими собственными ногами. Мама, пытаясь учить его, отвезла его в Верону, и Барти, поддавшись её уговорам, прочитал все трагедии Шекспира, которые нашёл в библиотеке. Буквы разбегались даже на итальянском, но он терпел до тёмных пятен перед глазами. Он хотел дышать также, как дышали Ромео и Джульетта перед смертью. Они вернулись в Шотландию к сезону, поскольку отец посчитал неприличным появляться в обществе без жены, да и приёмы должен был кто-то организовывать. Они вернулись в суровый дождь и туман, а маме стало хуже. В тот короткий сезон четырнадцатилетнему Барти казалось, что мать тает вместе с туманом. С трудом, но он уговорил отца отпустить их в Италию снова. Они поселились на вилле близ Генуи, как посоветовал доктор, и мама всё жаркое лето провела в тени персиковых деревьев, а Барти – слоняясь мимо Палацци-деи-Ролли. Глядя на эти дворцы, принадлежащие самым известным фамилиям Италии, он не переставал гадать: хотят ли они сбежать из этих каменных глыб также, как всеми силами рвался из своего холодного дома Крауч-младший? Как рвался прочь из этого дома Крауч-старший? Климат Генуи не подошёл матери к началу осени, у неё развилась аллергия, и они уехали в каменную Болонью. После живой красоты и яркого солнца узкие улочки, гигантские площади, соборы, попирающие шпилями самое небо, пугали Барти. Он не хотел оставаться там, хотел прочь, к морю, но мать боялась морского воздуха, словно через океан могла вновь почувствовать горячку Шотландии. Барти не винил её. Как оказалось, Италия недостаточно далеко, чтобы руки отца не дотянулись до них. В Болонье он встретил свою первую любовь. Или не любовь, Барти точно не мог дать определения. Его звали Оминис, и он учился в Болонском университете – старейшем университете в мире, основанном ещё в 1088 году. Немудрено, что Ом попал туда – он был потрясающе умным парнем. Даром что слепым. Его слепота даже нравилась самому Барти: Оминис был внимательным, чутким, прозорливым, если можно так выразиться. Он замечал изменения в его голосе, шорох его одежды, колебания воздуха от движения его рук. Он видел его насквозь, даже несмотря на то, что для изучения лица Барти ему потребовался почти час лёгких касаний. Барти не жаловался. К ноябрю Оминис изучал его тело и делал это ещё более неторопливо. Это была пытка, но Барти к ним привык. Как оказалось с Оминисом, даже полюбил. Счастье в узких улочках и на широких площадях не продлилось долго. Близился сезон и отец настойчиво вызывал их с матерью обратно в Шотландию. Пятнадцатилетний Барти не был готов к такому удару, но был обязан подчиниться. Оминис прощался с улыбкой, но он был слеп. Как не видел он слёз Барти, так не смог скрыть своих. Тогда он впервые подумал о том, что ненавидит своего отца. Справедливости ради, Барти Крауч-старший не был лучшим отцом, которого мог дать мир: он был, порой, жесток, иногда бесчувственен, много уделял внимания своей карьере, – но Барти никогда не ненавидел его. Но не после того, как тот отнял у него осень. Оминис, слепой студент, которого он встретил в кафе на Пьяцца-Маджоре, был его осенью, каждым её золотым листом, каждым нежным касанием не прожаренного воздуха, каждой каплей дождя на красной черепичной крыше. Оминис был его осенью, когда просыпаются поэты и сумасшедшие – он был поэтом, а Барти сошёл с ума. Оминис был туманной, слепой осенью, которая открыла Барти глаза на то, чем была его жизнь. Он говорил ему о Ницше, о первой русской революции, о смерти Бога и Заратустре, о том, как люди оттолкнулись от известной земли и теперь плывут в бескрайнем море, омывающем и Италию, и Англию, и они ищут сушу веры, ищут почву, на которую можно опереться без Бога, но не находят. Потерянные дети Ноева ковчега. Той зимой Барти перестал верить в Бога. С тех пор он был в Италии всего один раз. Уже в сопровождении отца. И урны праха матери. На самом деле, её упокоили в семейном склепе, но она просила Барти развеять все написанные ею за жизнь стихи над Колизеем. Это последнее, что оставалось у него от мамы, но он даже не потрудился их прочитать, прежде чем сжечь. Он не читал поэзии с той самой осени. С тех пор он больше не бывал в Италии и не видел рукотворной красоты, которую тысячелетиями возводили величайшие умы человечества. С тех пор он не видел своего отца. И, наверное, это единственное, о чём Барти не жалел с тех пор, как сел в Восточный Экспресс и уехал в Бельгию, чтобы затеряться среди стран и имён. Чтобы не быть найденным. Самым красивым, что ему удалось увидеть за последние годы, был «Титаник». Это гигантское стальное чудовище изнутри напоминало викторианский особняк, а Барти всегда испытывал слабость к красивым машинам. Даже турецкие бани, куда он направился после того, как оставил молодого хозяина, были великолепны в своей роскоши. В комнате отдыха между низкими кушетками располагались столики в дамасском стиле с по-восточному изогнутыми лампами. Потолок поддерживали колонны, отделанные тиком, со сложным резным мавританским орнаментом. Потолочные карнизы и бимсы сверкали позолотой, а в нишах были установлены красные панели с оригинальными латунными плафонами. На стене шелестел мраморный фонтанчик питьевой воды с краником в виде львиной головы. Но, разумеется, это было не самым красивым, что находилось в комнате отдыха перед банями. Источник, которому Барти немало заплатил после вчерашнего ужина, не соврал. – Доброе утро, Ваша Светлость. «Ваша Светлость» – молодой парень, наверное, не старше самого Барти, сидевший в одном полотенце на одной из кушеток и почитывающий «ненастоящую» утреннюю газету. Парень удивлённо приподнял брови и сложил газету на коленях. Он был наг, в одном лишь полотенце, прикрывающем бёдра, как и стоило находиться в банях. Барти не мог не радоваться этому факту. Заплатил он, действительно, не мало. – Доброе утро, – проговорил парень неуверенно, его блеклые глаза пробежались по полностью одетому, да ещё и в форму камердинера, Барти, словно пытаясь понять, почему слуга в такое время тревожит его. – Могу я чем-то помочь вам? Барти не сдержал ухмылки. На самом деле, он и не собирался её сдерживать. Всё, что было на его стороне, полагалось использовать. – Вы так любезны, Ваша Светлость, – проговорил он, слегка склонив спину в поклоне. Светло-русые брови подлетели вверх к высокому лбу парня. – Но на самом деле, это я должен помочь вам. Я массажист. Молодой лорд нахмурился, откинулся на лавку и положил ногу на ногу. Барти всеми силами оставался в почтительной стойке. Подобные вальяжные позы на него всегда дурно действовали, заставляя сравниться в счёте. – Мне говорили, что массажист – женщина, и работает она с девяти утра, – своим спокойным, монотонным голосом проговорил он. Барти постарался улыбнуться как можно более приятно. – Что могут сделать женщины своими нежными руками с сильной спиной мужчины, Ваша Светлость? – от такой дерзости у любого бы рот открылся, но сидящий перед ним на скамейке парень даже брови не поднял, продолжая спокойно рассматривать его. – Кроме того, наше руководство посчитало, что негоже заставлять будущего графа ждать. – Вот как, – всего на секунду, но Барти показалось, что он улыбнулся. И, сказать откровенно, это было поразительно красиво, как вырваться из Лондона и увидеть солнце, не замутнённое смогом, или реку, свободную от заводских нечистот. Будущий лорд Розье поднялся на ноги, оказавшись приятно ниже самого Барти, однако каким-то образом умудрялся глядеть на него на равных, как будто между ними не было ни разницы в росте, ни в социальном статусе. – Что ж, как я могу к вам обращаться? – Моя фамилия Крауч, – Барти слегка поклонился ещё раз, вспоминая, как нужно обращаться с графами. – Но если Вашей Светлости угодно, вы можете звать меня Барти. Теперь Барти мог поклясться, что господин Розье ухмыльнулся. Одним уголком не по-мужски чувственных губ, едва заметно, почти не прикасаясь улыбкой к глазам, но он сделал это. – В таком случае, ведите, мистер Барти. Настойчивый стук в дверь разбудил Регулуса с третьего раза. Он нехотя продрал глаза и сел на кровати, удивляясь, что камердинер до сих пор не отворил. В каюте не было ни Барти, ни Сириуса, а солнце ещё даже не прокралось через стеклянную дверь прогулочной палубы. – Минутку, – крикнул он в ответ на повторившийся стук и поднялся с постели, натягивая халат на плечи. Его утренним визитёром не могли быть ни Реддл, ни матушка – они обычно не утруждают себя стуком. Регулус поплотнее запахнул халат, вышел из спальни в гостиную и торопливо распахнул дверь, с удивлением увидев за порогом Пандору Лавгуд. – Госпожа Лавгуд, – слегка ошарашенно воскликнул он, глядя на уже полностью одетую женщину. Та улыбнулась. – Просто Пандора, – она качнула головой, увенчанной плетёной короной пепельных волос. – Вы же не против, если я буду звать вас Регулус? – Регулус не нашёлся с ответом, лишь чуть отступил, пропуская её в гостиную, поскольку говорить на пороге было, как минимум, не вежливо. Пандора прошла в гостиную совершенно незаинтересованно, словно роскошь барокко, в которой были выстроены люкс-апартаменты, не бросилась ей в глаза. – Мастер Блэк звучит как-то слишком наиграно. – Да, конечно, – пробормотал Регулус, внутренне не соглашаясь и закрывая дверь. Он привык к тому, чтобы его звали по фамилии. По имени его называли лишь одни из самых неприятных людей – мама, кузины, Реддл и (порой он тоже был неприятен) Сириус. – Что привело вас в такой час? Пандора развернулась к нему и её светло-голубое платье игриво зашелестело у лодыжек. – Думала, мы с вами можем вместе пойти на завтрак. Слышала о вашем вчерашнем приключении и хотела узнать подробности из первых уст. Регулус не понаслышке знал о том, каковы бывали лондонские сплетники, но никогда не думал, что подобный интерес можно проявить так открыто и прямолинейно. Либо Пандора Лавгуд была хорошим игроком на этом поле, либо совершенно не подделывала дружелюбие, отчего Регулус путался ещё сильнее. – Моего камердинера нет, – растеряно сказал он и огляделся, словно ожидая, что Барти выйдет из-за шторы и спасёт его от неловкой ситуации социального взаимодействия, – куда только запропастился? И мессир Реддл изволил завтракать на нашей личной палубе, так что нам сервируют здесь. Пандора ухмыльнулась одним краем губ, почти незаметно, подобный жест Регулус доселе встречал лишь у Розье-младшего, и спокойно присела на софу, изящно укладывая руки на коленях. – Думаю, мессир Реддл не обидится, если узнает, что вы позавтракали со мной, как считаете? Регулус вспыхнул от одной идеи. Она прекрасно знала, что предлагает: Реддл будет в ярости, но не продемонстрирует её прилюдно – ни при богатой жене богатого мужа, с которым ведёт дела в Америке, ни при графе Розье. Регулус знал, что наедине ему, определённо, достанется своя порция гнева, но возможность не оставаться с Реддлом тет-а-тет после вчерашнего вечера казалась ужасно привлекательной. – Я не одет, – попытался он ради приличия, хотя внутренне умолял Пандору придумать ему очередную отговорку. – Я подожду, – вняла его молитвам женщина. Но здесь уже Регулусу пришлось немного прийти в чувство. – Вы хотите, чтобы я одевался сам? Без камердинера? Пандора смерила его задумчивым взглядом и совершенно вальяжно откинулась на софе, теряя «благородную» осанку. – В таком возрасте, на мой взгляд, мужчине нужна помощь от другого мужчины только для того, чтобы раздеться, – Регулус почувствовал, как теплеют щёки и шея, а глаза Пандоры хитро блеснули. – Одеться он может и сам. Ему предстояло принять решение. Не то чтобы важное, не то чтобы на что-то влияющее, но всё-таки сделать выбор. Ему не позволяли делать выбор уже очень давно: ни в одежде, ни в еде, ни в судьбе. А затем пришла эта женщина и с лёгкостью предложила ему делать всё, что заблагорассудится. Она дала ему выбор держаться и пытаться или склонить голову и умереть. А вчера Регулус обещал одному человеку держаться. И он выполняет свои обещания. – Подождите меня в гостиной, хорошо? Они позавтракали в кафе «Parisien», оформленном в стиле парижских уличных кафе: светлые стены с орнаментом из зелёных решётчатых шпалер были увиты плющом и лозой, вокруг небольших столиков стояли плетёные стулья. Регулус, в детстве часто бывавший в Париже, почувствовал непривычное тепло, вспомнив как любил его отец Францию, и с какой радостью они отправлялись каждое лето в Анже, где прошли молодые годы Ориона Блэка. Еда в кафе была лёгкой – никаких изысков «А-Ля Карт», от которых тяжелело в животе. Пандора даже попросила у официанта блюда без мяса, за что Регулус тихо, но безгранично был ей благодарен. За завтраком Пандора вежливо выслушала его короткий, с купюрами, рассказ и также вежливо перевела тему, видя, как некомфортно ему от разговора о вчерашней ночи. Она словно чувствовала, когда ему становится неуютно, и уверенно лавировала между неинтересными и болезненными темами, вытаскивая из Регулуса слова, которые ему было по-настоящему приятно говорить. Не прошло и получаса, как они заговорили о музыке, в которой госпожа Лавгуд нисколько не разбиралась, но о которой Регулус мог говорить часами. И она слышала джаз – да, ей приходилось бывать в Новом Орлеане по делам мужа – загадочное, таинственное место, и она утверждала, что это направление музыки родилось именно там. После завтрака, когда Регулус уже собирался было откланяться, Пандора предложила прогулку, полезную после плотного принятия пищи, и Регулус не смог отказать. Палуба А целиком находилась в распоряжении пассажиров первого класса. Вдоль обоих бортов на всём протяжении проходили широкие променады, застеклённые в носовой части, чтобы уберечь гуляющих от непогоды. Сегодня, как ни странно, было удивительно солнечно – «Титаник» приближался к Ирландии. Пандора была удивительным собеседником. Она буквально чувствовала, что Регулус несколько устал от разговоров, но её общество доставляет ему удовольствие, поэтому говорила, преимущественно, сама. И не тем торопливым, частившим голосом, которым Сириус всегда пытался перекрыть ненавистную ему тишину, а мягким, журчащим, словно ручеёк по камешкам, переливчатым тоном: так, что её слова текли спокойно в сознании Регулуса, позволяя ему и расслабиться, и прислушаться. Она не заставляла его отвечать, а ему иногда и самому было в радость вставлять небольшие комментарии. Они дошли до шлюпочной палубы, и Регулус с неудовольствием приметил, что необходимо заканчивать прогулку, поскольку мать уже гарантированно ищет его по всему кораблю, но Пандора не остановилась, а резво продолжила подниматься по лестнице. – Разве нам не стоит вернуться? – немного нервно спросил её Регулус. Пандора с удивлением обернулась, обнаружив, что он не идёт следом за ней. – Почему это? – она спустилась по ступенькам, чтобы приблизиться к нему. Регулус замялся. Он мог позволить себе небольшую дерзость, но его долгое отсутствие было наказуемо. – Не хочу волновать матушку, – честно признался он, глядя себе под ноги. – Она наверняка уже ищет меня. Регулус не видел её лица, стыдливо опасаясь поднять взгляд: Пандора Лавгуд была по-настоящему свободным человеком, а он только что продемонстрировал ей, как набрасывает удавку на свою шею. Неожиданно тёплая рука без перчатки коснулась его запястья и легко сжала. Непритязательно, не собственнически, к каким жестам привык Регулус. Нежно и дружелюбно. Регулус проследил руку взглядом от тонких бледных пальцев вверх к лицу обладательницы. Она мягко улыбалась ему. – Разве вы потеряны, Регулус? Регулус не нашёлся с ответом, во рту стало неприятно кисло, как будто тошнота подкатила к горлу. Пандора, эта наполненная волшебством женщина, пыталась бросить ему спасательный жилет, пока он тонул, ощущая ненависть к своей бесхребетности. – В любом случае, – она повела плечами, сбрасывая напряжение с них обоих за борт корабля, – я послала записку вашей матери из кафе, что мы с вами отправились на прогулку. Думаю, она будет рада, что вы заводите полезные знакомства. Регулус едва удержался от фырканья. Кажется, Пандора не совсем сознавала, что в понимании его матери является «полезными знакомствами». – Моя мать… – начал он, пытаясь подобрать наиболее вежливую формулировку. – Считает меня и моего мужа «нуваришами»? – Пандора рассмеялась, беря его под руку. – Пусть так. Но, думаю, за завтраком она услышит много интересного о моём благосостоянии и оттает достаточно, чтобы её алчность не помешала нашей прогулке. Регулус едва удержался от смеха, но улыбка всё равно расплылась по его лицу. Всего за один вечер госпожа Лавгуд поняла, из какого теста сделана его мать. Они решительно двинулись на шлюпочную палубу, где происходило куда больше движения, чем на палубе первого класса. – Шлюпочная палуба ведь предназначена для персонала, – тихо сказал Регулус Пандоре, когда поймал на себе десятый за последнюю минуту удивлённый взгляд. – Но с неё можно спуститься к палубе пассажиров третьего класса, – в тон ему ответила женщина. – А зачем нам туда? – Человек вчера спас вам жизнь, Регулус, – Регулус замер, но Пандора мягко и настойчиво потянула его следом за собой. – Думаю, он переживает за вас, он ответственен за вашу жизнь. Разве вы не хотите поблагодарить его при свете дня? Джеймс. Джеймс Поттер, вчера вечером спасший его от неминуемой гибели дважды. Увидеть его? Регулус не думал об этом. Если быть до конца честным, Регулус думал об этом с той минуты, как открыл глаза. – Мы ведь… – он облизнул губы, обдуваемые воздухом на открытой палубе, – …увидим его сегодня вечером, не так ли? Пандора презрительно фыркнула. Она слышала с какой осторожностью говорил Регулус о том, как Реддл пригласил Джеймса на сегодняшний вечер, и от неё явно не ускользнули опасения, неприкрыто звучащие в его голосе. – Вы действительно думаете, что этот ужин – та благодарность, которой он заслуживает? Регулус так не думал. Он не знал, как благодарить Джеймса, но уж точно не желал, чтобы его разорвали подобные его матери и Реддлу прямо за приёмом пищи. – Где нам его искать? – Думаю, стоит начать с общей комнаты на палубе С, сейчас как раз прошло время завтрака. Отыскать общую комнату не составило труда, хотя перед этим они вызвали на себя, по меньшей мере, сотню удивлённых взглядов пассажиров третьего класса. Регулус без стеснения стеснялся, а Пандора шла, расточая улыбки и дружелюбие, как будто ей было самое место среди этих бедных людей, никогда не видевших настоящей парчи, из которой было сшито её платье. В общей комнате третьего класса на правом борту палубы С было людно и громко. Пассажиры сидели на скамьях, а те, кто на них не помещались, сидели за столами и играли в карты или домино. Стены зала были обшиты белыми сосновыми панелями, из-за чего создавалось впечатление, что комната довольно немаленькая при такой небольшой вместимости. Едва они вошли, Регулус тут же расслышал за какофонией звуков быструю трель клавиш. Пианино. Совсем новое, едва настроенное, оно располагалось в углу, и какой-то чуткий человек бил пальцами по клавишам так, что оно исторгало доселе неслышимые Регулусом звуки. Он действительно никогда прежде не слышал этой мелодии. Она была несколько сырой, на его классический взгляд, но бесконечно живой. Человек, вырывающий из клавиш и молоточков эти звуки, двигался за пианино очень живо, едва ли не вставая с приставного пуфа. Регулус впервые позволил себе самостоятельно тянуть Пандору, не дожидаясь её молчаливого подбадривания. Джеймс. Джеймс Поттер, вчера вечером спасший его от неминуемой гибели дважды. Увидеть его? Регулус не думал об этом. Но именно этот человек, со взлохмаченными волосами, в старом светло-коричневом пиджаке, вырывал из пианино эти потрясающие звуки. Регулус не глядел на людей, столпившихся у инструмента, глазеющих на них с Пандорой. В его мыслях осталось лишь бряцание молоточков и движение рук Джеймса по бело-чёрным костяным клавишам. Когда звуки стихли после финального аккорда, раздались щедрые аплодисменты слушателей. Регулус, сам не понимая как, вытащил руку из-под локтя Пандоры, и захлопал вместе со всеми. Джеймс Поттер с улыбкой развернулся к ним, поправляя покосившиеся от интенсивности игры очки, и его взгляд упал на стоящего перед ним Регулуса. Улыбка медленно сползла с его лица. Аплодисменты исчезли вместе с его улыбкой. Молчание среди грома общей комнаты сгущалось над ними, а Регулус едва смог остановить себя от аплодисментов, продолжая беззастенчиво и бездумно пялиться. – Это было очень живо, мистер Поттер, – спасла молчание Пандора, выходя из-за плеча Регулуса и протягивая ему руку. Джеймс, моргнув, пожал её ладонь, даже не думая поклониться или приложиться к ней губами. Регулус даже не задумался о том, как она узнала, что именно этот человек был тем, кто спас его вчера. – Спасибо… – Зовите меня Пандора, – расплылась она в радушной улыбке, дружелюбно пожимая его руку. – Меня зовут так все, кто не хочет раздражать званием «госпожа Лавгуд». Регулус обрёл голос. – Это было очень живо, – повторил он за Пандорой тихо, не сводя глаз с Джеймса. Его щёки не покраснели, но рубашка на груди была распахнута на лишние две пуговицы, и Регулус заметил, как быстро румянец залил его шею. – Спасибо, – повторил Джеймс, снова глядя на него. Вчера Регулус не мог рассмотреть как следует, но сегодня видел, что глаза Джеймса Поттера были светло-карими с неприлично пушистыми ресницами. – Ещё сыро, но я работаю над этим. Не часто удаётся посидеть за таким инструментом, – он махнул на пианино, неловко почесав шею. Регулус изумился. Он смущал Джеймса. До красной шеи и неловкого зуда. Конечно, как он мог не смущать его? Молодой лорд, ничего не знающий о приличиях: заявился сюда, нарушил его отдых, ещё и на диалог какой-то нарывается. Он смущал Джеймса, и оттого ему было дурно. Он смущал Джеймса, и тот даже не представлял, как смущал тот самого Регулуса. – Мы бы хотели немного прогуляться по кормовой части, мистер Поттер, – снова спасительно прервала молчание Пандора, вставая между ними. Регулус моргнул и впервые, с тех пор как они вошли в комнату, позволил себе оторвать взгляд от Джеймса. – Вспомнили о вас, как об отличном провожатом по этим местам. Не составите нам компанию? Если Джеймс удивился, то не подал виду. – Да, да, я сейчас. Он взял с пюпитра какие-то листы и подошёл к парню, сидевшему рядом с фортепиано. Тот протянул ему коричневую папку, в которую Джеймс принялся неловко засовывать те самые листы. – Надеюсь с твоей задницей всё в порядке, Пит? – тихо спросил Джеймс, но Регулус своим чутким и музыкальным слухом уловил эту реплику. Он отвернулся, не желая слышать ответ Пита. Господи, он только что явился в общую комнату третьего класса при полном параде с женщиной в парчовом платье, пять минут беззастенчиво пялился на Джеймса, а затем заставил его пройтись с ними, прилюдно отрывая от любовника. Его предки наверняка вертелись в своих готических гробах от подобной дерзости и несдержанности. Они вышли из общей комнаты втроём, но не прошли и десяти ярдов, как Пандора, засыпавшая Джеймса вежливыми и приятными вопросами, воскликнула: – Ох, я совсем забыла, я должна была встретиться с Его Светлостью в одиннадцать! – она разве что по лбу себя не хлопнула, заставляя Регулуса ошарашенно вытаращиться на неё. Женщина поняла его выражение лица по-своему. – Вы не против, если я оставлю вас, Регулус? – Регулус даже качнуть головой не успел, как она слегка подмигнула ему и отвернулась к Джеймсу. – Мы встретимся сегодня за ужином, не так ли, мистер Поттер? Тот слегка недоумённо улыбнулся, но дружелюбно пожал протянутую ему руку. – Буду ждать с нетерпением. Пандора быстро и бесцеремонно расцеловала Регулуса в обе щеки и также быстро упорхнула прочь, оставляя их на корме. Совершенно одна, без камеристки и провожатого. – Она американка? – поинтересовался Джеймс, когда её шуршащее платье исчезло за поворотом. – Это многое бы объяснило, но нет, – фыркнул Регулус и обернулся к нему, с удивлением обнаруживая, что они остались наедине посреди залитой солнцем палубы. Вчера Регулус не заметил, слишком много было тревог, но Джеймс Поттер был очень красив. Не то чтобы Регулус считал, что бедные люди не могут обладать красотой, но в жизни своей он видел не так много бедных людей – все его передвижения по миру были строго ограничены каретой или сворой слуг. Те нищие, что он видел на папертях церквей, не в счёт – Сириус как-то объяснял ему в чем разница между нищенствованием и бедностью, и этот ужасающий урок Регулус не мог бы забыть, даже если бы захотел. Фамилия Поттер ни о чём Регулусу не говорила, но он был уверен, что Джеймс был ирландцем. В последнее время он встречал в Лондоне и Йорке – где находилось их загородное поместье – довольно много беженцев из обуреваемой спорами страны, поэтому научился немного отличать их от англичан. У Джеймса, как и у многих ирландцев, были мягкие, округлённые черты лица: аккуратный, закруглённый на кончике нос, персиковые губы, большие, сверкающие за оправой очков глаза, мягкий бритый подбородок. Он не выглядел, как бедный человек. Ему было, может быть, около двадцати пяти – Регулус не очень хорошо разбирался в возрасте, – но тело его было развитым и крепким, как будто Джеймс никогда не знал голода. На коже не виднелось и следа грязной проточной воды, которой изредка пугал братьев Блэк Кричер, и хотя Регулусу было известно, что ванные комнаты у пассажиров третьего класса общие, от Джеймса не пахло, как от большинства людей в общей комнате. Стоя рядом с ним Регулус чувствовал обонянием… тепло, если бы оно могло пахнуть. Солнце было благосклонно к Джеймсу Поттеру. Оно не жгло его кожу, как всегда нещадно палило бледного Регулуса, из-за чего ему почти постоянно приходилось носить шляпу с широкими полами, чтобы веснушки не проступали ярко и не раздражали. – Вы ирландец? – совершенно неожиданно для самого себя спросил Регулус. Они стояли на корме, и Джеймс без зазрения совести вытащил самокрутку откуда-то из кармана пиджака. Персонал даже не смотрел в сторону пассажиров третьего класса, даром что рядом с этим самым пассажиром находился в пух и прах разодетый Регулус. – Да, – он кинул взгляд за борт, где уже виднелась гавань Корка, к которой медленно, замеряя отмели лотом, приближался «Титаник». – Это проблема? – Нет, вовсе нет, – поспешно покачал головой Регулус, зная о том, насколько бывают обидчивы ирландцы. Он просто хотел поблагодарить Джеймса от всего сердца, а не влезать в политические споры, оскорбляющие суверенитет его Родины. – Я слышал, что корабль повезёт беженцев из Квинстауна, – с каждым словом и поднятием бровей Джеймса, Регулус как будто закапывал себя ещё глубже. – В смысле, я знаю, что многие ирландцы покидают страну, и я… – Я покинул Ирландию три года назад не по политическим причинам, – перебил его Джеймс, как будто понял, что Регулус уже готов провалиться сквозь палубу в ледяную воду. Он подошёл к борту, выбрасывая сигарету, и остановился там, глядя на приближающийся берег. – И вряд ли уже ступлю на берег Родины. Регулус не смог удержаться и подошёл к борту, чтобы отзеркалить позу Джеймса. – Почему? Он искал ответа на его лице, но нашёл лишь лёгкую тоску. – Мне там больше нет места. – Из-за коммунизма? – понятливо отозвался Регулус, но Джеймс громко фыркнул, словно забавляясь от самой идеи. – Что вы знаете о коммунизме? – он перевёл на него взгляд, тут же рассыпая тоску и улыбаясь. Регулус очень не любил, когда ему указывали на его необразованность, поэтому ловко съезжал каждый раз, когда эта тема всплывала, однако с Джеймсом не хотелось вилять. Этот человек был ему почти незнаком, тем временем зная о нём самое худшее, а значит если и мог его осудить, то его суждение не отзовётся болью. – Почти ничего, на самом деле, – признался Регулус, вытаскивая из кармана платок и привычным жестом принимаясь мять его. – Мама ненавидит разговоры о политике, поэтому при утренней глажке газет наш лакей выбрасывает эти страницы. – Вы гладите газеты? – перебил его Джеймс, весело распахнув свои большие глаза. – Конечно, – удивился не меньше него Регулус. – Их привозят свежими, перед завтраком, и лакей гладит их, чтобы высохла типографская краска. – Джеймс открыто расхохотался, и это был такой приятный звук, что Регулус не мог не улыбнуться в ответ. – Я знаю, что мой брат подкупил Барти, чтобы тот приносил эти страницы к нему в спальню, но я слышу о политике очень редко и, честно признаться, не разбираюсь. Джеймс цокнул языком, окидывая его взглядом с ног до головы. – Сколько вам? Около двадцати? Регулус недовольно поджал губы. Многие считали его младше, чем он есть на самом деле, и не столько из-за внешности, а из-за сравнения с Сириусом. – Двадцать три. Джеймс как будто на мгновение задумался. – Вы уже должны бы закончить университет, – он несколько раз недоумённо моргнул, что-то бормоча себе под нос. – На каком факультете вы были, если совсем не разбираетесь в политике? Регулус сжал челюсти. Что себе думал этот дерзкий мальчишка, уличающий наследника одного из самых древних семейств Британии в необразованности? Надеялся, что Регулус достаточно глуп, чтобы не знать, что ответить? – Я не учился в университете, мистер Поттер, – холодно ответил он, сжимая платок в руке. – Джеймс. Просто Джеймс, – небрежно сказал тот, погрузившись в свои мысли. Регулус почувствовал себя некомфортно. От этого интимного предложения звать Джеймса по имени не только в своей голове, вся спесь и гнев слетели с него одним дуновением ветра. Джеймс через минуту поднял на него взгляд и ласково улыбнулся, окончательно лишая Регулуса дара речи. – Что ж, если хотите, я могу рассказать вам о коммунизме. Всегда рад поделиться знаниями с теми, кто их жаждет. Предложение Джеймса было заманчиво. Регулус предпочитал не задумываться о том, как он узнал об этой жажде, но соглашаться нужно было осторожно. – Вы пропагандист? – с подозрением спросил он. – Вовсе нет, – легко пожал плечами Джеймс, ничуть не оскорбившись. – Я давно покинул мою страну. – А откуда вам знать о коммунизме? – не теряя подозрений и прищура, спросил Регулус. И тут Джеймс ответил то, чего Регулус не ожидал даже в самых небывалых фантазиях. – Я учился в университете. Регулус был настолько поражён, что воскликнул быстрее, чем смог одуматься: – Как вам это удалось при вашей… – он прикусил язык, понимая, что сейчас оскорбит Джеймса. – При моей бедности? – рассмеялся Джеймс, отталкиваясь от бортика. – Не стесняйтесь, говорите. Что ж, скажу так: был шанс. А я не из тех, кто упускает счастливые шансы, – он подмигнул Регулусу, и Блэк почувствовал как печёт солнце его щёки. – Верно, – он вздохнул, беря себя в руки, после чего взял Джеймса под руку, разворачивая их к палубе. – Что ж, учёный Джеймс, расскажите мне о коммунизме. Джеймс не смог сдержать торжествующей ухмылки, перехватил его локоть – мягко и осторожно – и повёл прочь от кормы. Они прошли добрую милю, говоря о коммунизме, прежде чем «Титаник» бросил якорь в гавани Корка, почти в пяти милях от Квинстауна. Регулус не переставал задавать вопросы, пока вспомогательные судна «Америка» и «Ирландия» доставляли пассажиров третьего класса – молодых ирландских эмигрантов, – грузы и почту. Кроме пассажиров на борт поднялись журналисты, фотографы и местные торговцы, из-за чего на шлюпочной палубе было почти не протолкнуться, и Джеймс с Регулусом перешли на палубу первого класса. Разговаривать с Джеймсом было приятно. Он был очень умён, а Регулусу всегда доставляло удовольствие общаться с людьми нестандартных мыслей, поэтому он не мог успокоиться и перестать задавать вопросы. Однако даже спустя почти двухчасовую прогулку, он не переставал чувствовать дискомфорт, думая о том, как оторвал Джеймса от его любовника. А когда Регулус чувствовал дискомфорт, он начинал язвить. Редко, но отчего-то он чувствовал, что Джеймс не обижается на его едкие комментарии, а только забавляется. Регулус действительно не хотел обижать человека, спасшего его жизнь, но никак не мог совладать с собой: острые слова лились из него нескончаемым потоком, и в конце концов Джеймс прервал их диалог о коммунизме осторожным замечанием. – Вас что-то тревожит. – С чего вы взяли? – поджал губы Регулус, снова доставая из кармана измученный платок, как только Джеймс отнял от него руку. – Вы необычайно остры на язык, – его прищуренные глаза изучали лицо Регулуса, и тот гордо вздёрнул подбородок, поборов в себе желание опустить глаза. – Это наш первый полноценный разговор. Вы меня совсем не знаете. Может я таков на самом деле? Джеймс снова улыбнулся, отчего Регулус вновь почувствовал, как что-то дёргает крюком в его животе. Без увиливаний, Джеймс был очень красивым молодым человеком, даже в этой его поношенной одежде, с очками в старой оправе и растрёпанными волосами. – Ничуть. Вы очень нежное создание. Регулус вспыхнул от его бесстыдства. За два часа он понял, что у этого человека совершенно нет манер. – Я должен оскорбиться? Потому что я думаю об этом. – Примите как комплимент, – миролюбиво предложил Джеймс, останавливаясь в шаге от него. Регулус не раз слышал подобные комплименты, и каждый раз они выводили его из себя. Именно поэтому дедушка Поллукс отказывался передать титул «юному нежному созданию», чья задача быть «за мужем», а не «мужем». Он рассчитывал, что Джеймс окажется не таков, но люди обычно не оправдывали его ожиданий. – Если вы судите по моей внешности… – Сужу, – уже привычно перебил его Джеймс. – У язвительных людей есть что-то такое в лице… – он пожевал язык, спрятанный за персиковыми губами, словно пытаясь подобрать слово. – …острое. Не всегда приятное. То, как искривляются их губы, то, как сходятся в прищуре их глаза, – Регулус понимал, о чём он говорит. У его брата такое выражение лица было довольно частым. И, чаще всего, его язвительность была обидна. – У вас лицо чистое, незамутнённое. Регулус услышал, как тот не произнёс того, о чём они оба подумали, и лицо его болезненно скривилось. – Так выглядит глупость, – пробормотал он, всё-таки опуская взгляд. – Нет, – твёрдо произнёс Джеймс, заставляя резкостью своего тона вскинуть на него глаза. – Так выглядит невинность. – Регулус задохнулся, не зная, что сказать. Джеймс увидел это и терпеливо продолжил сам. – Что же вас тревожит, Регулус? Он не имел совершенно никакого права говорить об этом, даже поднимать подобную тему. Если бы его услышала мать, у неё бы случился приступ. Но у Регулуса горело в груди, как горит порой то, что не может остаться не высказанным, как слова крутятся в горле и не могут не вылиться во что-то грязное и ужасное, но они должны это сделать, чтобы его душа не истлела внутри. – Это твой… эм… любовник? Джеймс выглядел откровенно ошарашенным. Регулус подумывал было броситься за борт от стыда, когда, проморгавшись, мужчина спросил у него: – Кто? То, что его шокировала не дерзость вопроса, а его формулировка, должно было помочь Регулусу почувствовать себя лучше, но он испытал колоссальное унижение, выдавливая из себя следующие слова: – Кажется… Пит? Смешные круглые глаза Джеймса за смешными круглыми очками стали как будто ещё больше. – Питер? С чего ты взял? Регулус надеялся, что в эту минуту грянет шторм и его просто выбросит в Атлантику, но Господь не смиловался, и ему пришлось отвечать: – Ну, кольца ты не носишь, и ты интересовался его… нижней частью спины. Джеймс смотрел на него ещё мгновение, прежде чем залился громким, раскатистым хохотом. Люди оборачивались на них, но Регулус был настолько поражён его реакцией, что даже не подумал утихомирить его. – О, меня совсем не интересует нижняя часть спины Пита. И, думаю, его вряд ли интересует моя или чья-либо ещё, – Джеймс снял очки и потёр глаза, словно за время его смеха в них остались слёзы. – Это, можно сказать, дружеская шутка. Регулус, одновременно с приливной волной облегчения, почувствовал, что его несёт. – И в чём она заключается? – Что? – переспросил Джеймс, снова водружая очки на нос. – В чём её суть? – совершенно незаконно потребовал объяснений Регулус. С удивлением он понял, что Джеймс не отвечает, поскольку смущён. Может, он не хотел говорить, потому что не хотел делиться с Регулусом чем-то настолько личным, может, потому что подобные шутки не стоило говорить в приличном обществе, но Регулус вчера пытался покончить с жизнью прямо перед Джеймсом и уже давно понял, что у Поттера совершенно нет манер, поэтому намеревался выведать все подробности. – О, там долго объяснять… – Я не спешу. – Ну… – Джеймс откровенно смутился, снова начиная потирать шею. Регулус испытующе впился в него взглядом. – Это немного неловко, ведь она связана с тобой. Подобного ответа Регулус никак не ожидал. Кровь отхлынула от его лица, ведь то, что мог сказать Джеймс в ответ, могло ему крайне не понравиться и сразу же разрушить тонкие мостики, наведённые между ними за последние 12 часов. – Ты… – Регулус поймал себя на мысли, что стал использовать это местоимение, но не имел сил смутиться. – …говорил ему обо мне? Ты рассказал обо мне? Джеймс знал, что он имел в виду. Регулус хотел знать, сказал ли тот кому-нибудь о том, как маленький аристократ пытался свести счёты с жизнью буквально вчера вечером. – Нет! – воскликнул он, замахав руками. Регулус почувствовал, как схватившая его за внутренности рука несколько ослабила хватку. – То есть в смысле… – он отступил на крохотный шаг. – Я видел тебя до того, как мы были официально представлены вчера. Регулус помнил. Он думал об этом, лежа в постели, думал об этом ещё тогда, стоя за леерами. Думал о том, что его спас любитель дельфинов, какая нелепость, но не был в этом уверен. Джеймс только что подтвердил, что человек, с которым он встретился любопытным взглядом лишь на мгновение, был он. Регулус подумал о контексте шутки, и теперь уже сам смутился. Но отступать было поздно. – И ты шутил о моей… нижней части спины? – он прочистил горло. Джеймс зажевал губами, словно пытаясь спрятать улыбку. – Я бы не позволил себе такое святотатство. Регулус вспыхнул и лишь усилием воли заставил себя смотреть на Джеймса в ответ. Улыбка готова была растянуть его лицо, поэтому ему потребовалась вся его сдержанность, чтобы непринуждённо спросить: – Так о чём была шутка? Джеймс достал из кармана ещё одну самокрутку и нервно прикурил, прежде чем позволить себе заговорить вновь. – Просто я… – он выпустил дым сквозь зубы, – …засмотрелся на тебя, а Пит сказал, что скорее ангелы начнут вылетать из его… нижней части спины, чем такие как ты снизойдут до меня. И вот ты… снизошёл. Комплимент, если Джеймс задумывал его таковым, не произвёл должного впечатления. Напротив, Регулус почувствовал, как палуба плывёт под его ногами. – Снизошёл, – повторил он глухо. – Кем ты меня считаешь, Джеймс? Думаешь я совсем рехнулся, наверное, какие могут быть проблемы у таких как я? – он горько рассмеялся, отворачиваясь к борту, где уже садились на «Ирландию» журналисты. – Нет, – послышался серьёзный голос из-за его плеча. Регулус сжал губы, и не думая повернуться. – Нет, я подумал: «Что же случилось с этим прекрасным мужчиной, если он не смог найти другого выхода?». Регулус обернулся к нему. Только сейчас он вспомнил, почему вообще хотел поговорить. Его захлестнуло горячей волной признательности. – Я тебе благодарен. Не только за то, что ты меня вытащил, но и за твою деликатность. Джеймс пожал плечами, словно это ничего не значило. – Это не мой секрет, чтобы рассказывать. – Просто прими благодарность, – фыркнул Регулус. – Хорошо, – хмыкнул Джеймс, выбрасывая окурок. – Я её принимаю, – он опёрся о борт совсем рядом с Регулусом, так, что они почти сталкивались плечами. – И, если хочешь, спрашиваю тебя о том, что же всё-таки случилось. Он действительно был деликатен и чуток. Он не заговорил о том, что его волновало, сразу. Он приблизился и говорил тише, словно беспокоясь, что кто-то ещё может узнать секрет Регулуса. И в который раз молодой Блэк подумал о том, что рассказать Джеймсу обо всём – самое естественное, что он мог бы сделать. – Просто всё так навалилось, – сказал он с бульканьем в горле и прокашлялся. – Моя семья, ты же видел моего брата и мать, понимаешь, наверное, как с ними тяжело. – Нет, не понимаю, к сожалению, – вздохнул Джеймс. – Мои родители умерли почти четыре года назад, так что я остался совсем один. И до своей смерти они были самыми чудесными людьми, которых только может дать мир, а я не знаю твою маму, чтобы судить. А Сириус… что ж, не обижайся, но я был бы рад иметь такого брата. – Сириус чудесный, на самом деле, – нехотя признался Регулус. – Иногда мне кажется, что кроме него в жизни у меня ничего нет. Только ему не говори. Но он такой сложный. Он никогда, никогда не упрощает мне жизнь. – Мне кажется, что упрощать себе жизнь должны люди, которые эту жизнь живут, – пожал плечами Джеймс. – Без поддержки делать это тяжело, – резонно заметил Регулус. – Все эти люди, с которыми приходится общаться, мой жених. Повинуясь внутреннему инстинкту, он показал Джеймсу кольцо, украшавшее его безымянный палец. – Ого! Вот это махина! – воскликнул Джеймс, взяв его руку в свои большие ладони и разглядывая серебряный ободок, усыпанный бриллиантами, со сверкающим изумрудом в оправе из белого золота. – На дно бы ты пошёл камнем. Регулус не позволил себе вытянуть свои холодные пальцы из его тёплой хватки, поэтому замер, позволяя вертеть его ладонь. От бликов солнца ему казалось, что глаза начинают слезиться. – Разослано уже более двухсот приглашений, – в запале поведал он. – Соберутся все американские партнёры Реддла. Помолвка дома была для Британии, теперь черёд покорять Америку. Будет столько людей на этой свадьбе. Джеймс отпустил его руку и снова достал сигарету. Регулусу уже казалось, что тот чрезвычайно много курит. – Я никогда не хотел большую свадьбу, – сказал Джеймс. – Мне казалось, что это должно быть интимно. Только для влюблённых и близких. Он замолчал, оставляя эти слова тяжёлым изумрудом в груди Регулуса. Регулусу казалось, что он плывёт, и не метафорически. Сейчас он стоял на палубе самого шикарного корабля в мире, беседовал с этим простым человеком, который вчера спас его жизнь, говорил о коммунизме, но через неделю всё это будет казаться несуществующим сном, потому что Джеймс не спас его. «Титаник» всё ещё двигается, всё ещё несет его к берегам Америки, где Регулус навсегда потеряет, похоронит себя. – У меня чувство, что я стою в переполненном людьми зале, кричу не своим голосом, но никто не ведёт и ухом, – прошептал он. Джеймс повернул к нему голову. Карие глаза за стёклами очков казались очень серьёзными. – Я онемел, а ведь я ещё даже не замужем. Джеймс докурил свою сигарету как-то особенно ожесточённо и бросил её на палубу, интенсивно потушив носком ботинка. – Ты его любишь? – бросил он, останавливаясь прямо напротив Регулуса. – Что, прости? – опешил тот. – Ты любишь его? Реддла? Регулус почувствовал себя так, словно его живьём окунули в кипяток. – Ты ведёшь себя бестактно, – прошептал он и сжал платок в кулаке, пытаясь обрести мужество говорить громче. – Как можно такое спрашивать? – Но ведь вопрос простой: любишь ты его или нет? – с каждым сказанным словом Джеймс словно становился спокойнее. – Знаешь, такие вопросы не принято обсуждать, – попытался урезонить его Регулус, чувствуя провал в районе желудка. – Просто ответь на него, ладно? – Джеймс совершенно нахально ухмыльнулся. Регулус смотрел на него ещё мгновение, прежде чем рассмеялся. – Какая нелепость! – он схватился за голову, хотя в любой другой ситуации не позволил бы себе подобного жеста. – Я не знаю тебя, ты не знаешь меня и этот разговор просто неуместен. – Брови улыбающегося Джеймса взлетали всё выше, но Регулус уже не мог остановиться. – Ты груб, невоспитан, самонадеян, и мне лучше уйти. Джеймс, – он резко схватил его за руку и дёрнул, пожимая несколько раз, – было очень, очень приятно. Я хотел поблагодарить тебя, и я это сделал. – И заодно оскорбил, – ухмыльнулся Джеймс, продолжая трясти его руку. – Ты сам виноват, – с улыбкой сообщил ему Регулус. – Конечно. – Ну да. Они всё ещё трясли ладони друг друга, прежде чем Джеймс немного наклонился к нему, ухмыляясь ещё довольнее. – Ты, кажется, хотел уйти. Регулус тут же отпустил его ладонь, словно ошпаренный. – Ухожу, – он попытался вежливо улыбнуться и уйти, но тут же обернулся снова. – Ты просто сама бестактность! – Джеймс дружелюбно помахал ему рукой. Регулус сжал зубы и снова пошёл прочь, прежде чем окончательно остановиться и решительно направиться назад. – Постой, я никуда не пойду, это мой участок, уйдёшь ты, – он махнул рукой, словно призывая Джеймса сейчас же покинуть палубу. – Охохо, кто же здесь грубиян? – хохотнул Джеймс, вальяжно откидываясь на борт. Регулус хотел было ответить что-нибудь дерзкое и грубое, но с удивлением понял, что действительно грубит человеку, который совершенно не хотел его обидеть. От этого ему стало почему-то не стыдно, а смешно. Джеймс улыбался в ответ. – И что это ты с собой носишь? – хитро прищурился Регулус, отнимая кожаную папку, которую тот держал у бока. Он быстро раскрыл её, ожидая увидеть какую-нибудь нелепицу вроде карандашных пейзажей, но перед ним оказались лишь листы бумаги, исписанные нотами. – Нотные тетради, не можешь запомнить? – он попытался съехидничать, бегло просматривая ноты и пытаясь понять, какая музыка Джеймсу по душе, но с удивлением понял, что не может узнать и строки. И названия в первых строках, несколько раз перечёркнутые и заменённые, были ему не знакомы. – Джеймс, это же… – Регулус продолжал листать, но не находил ни одной тривиальной классической мелодии, – …это оригинальная музыка. Это… Палец Джеймса указал на скрипичный ключ, рядом с которым замерла рука Регулуса. – Ре мажор, для фортепиано. Я играл её в общей комнате, – Джеймс немного горделиво хмыкнул. – Агрессивно, не правда ли? Я написал это после одной злачной попойки в Эдинбурге. Никогда не думал, что виски может так действовать на шотландцев, но я был полон гнева. Регулус сел вместе с папкой на шезлонг, заставляя Джеймса примоститься на соседнем. Его глаза не отрывались от нот, складывающихся в голове в причудливую мелодию, которую он слышал ранее. – Ты был в Эдинбурге? – Я изъездил почти весь Альбион, – Регулус поднял на него взгляд, но Джеймс уже перелистывал страницу, показывая ему другие ноты. – А это? Посмотри, это партия флейты. Так звучат вересковые пустоши и дети пастухов с их маленькими собаками. У Гидеона есть флейта, она деревянная, но звук неплохой, я сыграю тебе. Регулус глядел, как трепещут его ресницы от удовольствия, и не мог перестать поражаться гениальности этого человека. Он написал партию для инструмента, которого у него нет? Просто по нотам, на память? После затянувшегося молчания Джеймс поднял на него глаза. Регулус осознал, что они находятся очень близко друг к другу, склонившись над одной нотной тетрадью, но не пожелал отстраняться. Лишь перевёл взгляд на страницы, продолжая просматривать их. – Тут много для гитары, – заметил он через некоторое время. – Очень много. – У меня есть гитара. Она оказалась самым звучным и дешёвым инструментом из тех, что были доступны. На ней сложны партии других инструментов, но, если подкрутить лады, можно адаптировать. Регулус закрыл тетрадь, едва увидев партию саксофона. Джеймс дёрнулся, словно от неожиданности, но Регулус хотел, чтобы он сейчас смотрел только на него. – Ты чувствуешь музыку, Джеймс, – сказал он совершенно серьёзно. Джеймс смотрел на него всего мгновение, прежде чем также серьёзно ответил: – И тебя тоже. – Как музыку? – попытался пошутить Регулус, но Джеймс даже не улыбнулся. – Я вижу твои ноты, – от этих простых слов волосы на затылке Регулуса встали дыбом. – В твоих волосах, в твоём дыхании и в том, как голос прячется у тебя в груди. Он не хотел знать ответа на свой вопрос, но всё же задал его. – И что же ты видишь? Джеймс столкнулся с его глазами так, как сталкиваются грозовая молния с землёй. Ошеломляюще. – Партия утопающего – не для тебя. В воздухе разлилась музыка. Регулус и Джеймс одновременно повернули головы к источнику шума. За время их разговора гости покинули корабль, якорь был поднят и «Титаник» двинулся в сторону Нью-Йорка. Тем временем на кормовой надстройке какой-то мужчина, судя по одежде, из третьего класса, дал небольшой импровизированный концерт. Перед ним столпились десятки людей, растроганных до слёз, а заунывный плач волынки нёсся по волнам вслед исчезающей на горизонте Ирландии. – Это очень красиво, – прошептал Регулус через десяток минут, когда музыка прекратилась, а эмигранты зашлись в рукоплесканиях. – «Плач по Ирландии», – ответил Джеймс, не отводя взгляда от соотечественников. Регулус обратил внимание на его лицо и заметил, что ресницы мужчины влажные, а веки покраснели. На щеках в ярком свете солнца показались дорожки слёз. Регулус не решился прерывать его тоску, и подождал, пока Джеймс сам посмотрит на него. Тот утёр слёзы, словно совершенно не стесняясь их. – Волынка довольно меланхолична, не находишь? Но им сейчас это нужно. Регулус не мог ничего с собой поделать и взял большую ладонь Джеймса в свои руки, крепко её пожимая. – Ты тоже покидаешь дом навсегда. Джеймс тряхнул головой и поправил его: – Родину. Регулус не знал, что это означало, но хотел продолжать сидеть так, держа его за руку и утешая, пока Ирландия не скроется за горизонтом, а может быть и дольше. Возможно, он так и поступил бы, если бы не услышал за спиной деловитое покашливание. Обернувшись, он застал ужасающую картину: свою мать, графа Розье и Сириуса с Барти. – Мама! – воскликнул он, мгновенно поднимаясь и отпуская руку Джеймса. – Ваша Светлость, – он слегка склонил голову в сторону графа, – позвольте представить вам мистера Джеймса Поттера. Джеймс неловко улыбнулся. Граф Розье, этот дородный высокий мужчина, что-то одобрительно забормотал, а Сириус пожал руку Джеймсу, как будто они были старыми друзьями. – Очень приятно, – процедила его мать, смерив Джеймса взглядом с головы до ног. Посторонние люди, даже граф Розье, приветливо отнеслись к человеку, спасшему Регулусу жизнь, но Вальбурга глядела на него как на насекомое, которое необходимо было раздавить. Регулус поспешно откланялся, собираясь увести её вместе с Сириусом, но брат отчего-то пожелал догнать их позже, сказав, что не хочет обедать. Регулус успел лишь подумать о том, что брат – самый настоящий предатель, прежде чем был уведён прочь от Джеймса в сторону обеденной комнаты первого класса.