И гаснет свет

      Их снова много. Окружают, давят числом и исторгают из себя нечеловеческие вопли. Он хочет отбиться, но скотов достаточно, чтобы даже его массивную фигуру придавить к стене, загоняя в извращённую ловушку между преградой и перекатывающимися через друг друга тварями. Пистолет не помощник, Монстр видит, как через толпу, скашивая мёртвых, пробирается со сверкающей катаной Чонгук, видит блестящее лезвие мачете в руках новенького, Тэхёна, ощущает накатывающую безысходность. Это не должно было произойти, они могли безопасно добраться до выезда из города, но ситуация развернулась в обратном направлении, стирая их удачливость несущимися тварями, что отвратительно постукивали зубами в желании вонзить те в свежее мясо.        Он выворачивается, хочет добраться до умелого, сильного Чонгука, тот даже в отчаянном положении продолжает отбиваться с каменным лицом, прижимается к Тэхёну спиной, огораживает его тыл, позволяя сохранить собственный. Монстр поднимает пушку выше, но курок проскакивает, лишь щёлкает, не стреляет, отдавая в руку мощной вибрацией. Ему конец, в таком положении он не успеет сменить магазин, не сможет отбиться.        Рядом мелькает светлая макушка, Чимин, выкашивая сволочей, клокочущих и плотоядно глядящих на худое тело, скользит ближе к нему, бросает Монстру запасное оружие, каким успел обзавестись по дороге — арматура с заострённым, обломанным концом, и прижимается тёплым боком к Монстру, отстреливается, грозя лишиться огнестрельного тоже.        Он размахивается, впечатывает острый конец железного прута ближайшему мертвецу в череп, но тех по-прежнему много, они лезут, стараются дотронуться до живой кожи корявыми пальцами, изгвазданными в чужой крови. Монстр, прикрываемый вспотевшим и испуганным Чимином, прорывается ближе к парням. Твари прибывают, они вновь умудрились напороться на стаю, хотя на выезде из Сеула их не должно было оказаться так много.        Чёрт их дёрнул появиться здесь. Уж лучше бы и правда послушался мелкого и рванул в центр. Там всё хотя бы предсказуемо, они подготовились бы, взяли людей побольше, а не ринулись на окраину вчетвером, теперь разгребай, пытаясь выжить. Монстр потом себя будет корить, сейчас главной задачей остаётся выжить. Прут не шибко эффективное оружие против зомби. Он застревает в черепушке, путается в длинных клочьях волос, что раньше принадлежали женщине, а теперь выпадают с трупа, показывая лысую голову с просветами кости под отслоившейся гнилой плотью. Монстр наступает на череп, силясь вытащить арматуру, у него это выходит с усилием, и тут же приходится взмахнуть вправо, вонзая в глазницу ещё одного ходячего, что почти дотянулся до предплечья Чимина, спешно достающего из подсумка новые патроны в тёмном магазине.        Чонгук приближается, несчастный, немного бледный от ужаса Тэхён следует за ним, режет головы и крошит черепа сокджиновым мачете и своим охотничьим. Умудряется отбиваться даже в ближнем, когда Гуку достаточно тяжело в толпе мёртвых со своей длинной сверкающей катаной.        Монстр хватает рацию, пока Чимин отстреливается, а они двигаются вверх по улице. Эта стая ходячих реально огромная, их словно здесь специально собрали, не позволяя приблизиться к пригороду, они гонят немногочисленный отряд выживших, пока Монстр пытается докричаться до своих в рацию, чтобы отправили за ними хотя бы машину. Пешим ходом им не выжить, ведь из проулков и узких пространств между редкими шаткими частными одноэтажками выскакивают всё новые твари, плотоядно щёлкают челюстями и бросаются на живых, что пытаются унести ноги.        Чимин загнанно дышит, меняет ещё один магазин и швыряет автоматный Монстру, который, наконец, хоть немного отрывается от ближайших мертвецов. Тот устанавливает патроны и снимает оружие с предохранителя, обхватывает удобнее приклад, совершает первый выстрел точно промеж слепых глаз ходячего, заставляет гниющие мозги разлететься в стороны, окропляя собратьев того, заставляя буйствовать сильнее.        Они срываются на бег, Монстр пытается докричаться до Эстела в рацию, но та молчит, никакого сигнала, даже шипения, словно передачу глушат. Кто может затыкать радиоволны, если две трети населения города могут только жрать друг друга и выживших, бесполезно шатаясь по улицам в моменты затишья? У Чимина сбивается дыхание, он спотыкается, но бегущий позади Тэхён умудряется нерадивого подхватить под руку, таща следом. Они замедляются, немного отстают от уносящихся вперёд Монстра и Гука, Чимин пытается оттолкнуть от себя Тэхёна, заставить бросить его тут, на съедение рвущейся за ними следом толпе ходячих.        — Отпусти! — кричит ему в ухо Чимин, отбивается от рук, вызывая непонимание.       Тэхён опускает глаза, видя порванную штанину и струящуюся по коже икры кровь из четырёх рваных полос, словно от когтей.        — Успокойся! — пытается удержать его Тэхён, но тот сильнее отбивается, так что просто приходится его закинуть на плечо, вырвав судорожный вздох. — Ты не укушен! Всё нормально!        Монстр и Гук оборачиваются, ища их взглядом, когда вдруг дверь одного из домиков распахивается, пугая. На пороге появляется светлая макушка, холодный взгляд пригвождает Гука к месту, а незнакомец распахивает дверь шире, приглашая их укрыться. Твари приближаются, так что они не особо раздумывают над предложением скрыться за дверьми домика, пусть надежда на то, что та выдержит нападки такого количества трупов, мала. Чонгук проскакивает дверной проём, Намджун, держа Тэхёна с Чимином на плече за шкирку, вваливается в дверь, тут же падая вместе с теми двумя, а незнакомец захлопывает дверь, с грохотом опуская массивный засов. И вовремя, потому что твари ломятся, заставляя преграду печально скрипеть, а засов шататься.        Они не успевают разглядеть спасителя, потому что тот зовёт их взмахом руки последовать за собой, Тэхён держит дрожащего Чимина за плечи и тащит следом, потому что уверен: он не заражён, иначе уже бы обратился, Монстр прикрывает их, сжимая в руках автомат.        — Сюда, — низким голосом просит спаситель, распахивает дверь, ведущую в подвал, но Чонгук подозрительно смотрит, нахмуривается, раздумывая, не ловушка ли какая. Тут он с братьями Ким солидарен: выжившие могут быть порой хуже безмозглых мертвецов, они способны издеваться, когда те преследуют только одну цель — сожрать.       — Всё в порядке, поверь, — смотрит светлыми глазами снизу на Чонгука, касается грязной, расцарапанной ладони, призывая послушать его. Белые волосы с отросшими корнями вспархивают в воздух, когда тот разворачивается и всё-таки утягивает Чонгука вниз, заставляя спускаться по ступенькам.        Тэхён следует за ними, удерживая почти потерявшего сознание Чимина, что слабо от его хватки отбивается, а Монстр, захлопнув за собой дверь, ищет, чем бы подпереть.        — Там есть ещё один засов! — раздаётся снизу голос спасителя, что утянул Чонгука за собой, Монстр нащупывает холодный металл и дёргает вниз, со скрипом опуская тот в пазы. Щёлкает замок, запирая путь наверх.        Они не знают, что их ждёт внизу, быть может, смерть от людских рук. Но идут, следуя за таинственным незнакомцем, что больше похож на призрака, чем на живого человека.        Чонгук чувствует тёплую ладонь в своей, что уверенно сжимает его пальцы, без особых проблем двигаясь в темноте. Спаситель пахнет чем-то странным, сладким, хочется облизнуться, но гуково лицо в ошмётках мёртвой плоти, пыли и солёном поту, он даже не пытается высунуть язык, чтобы не ощутить гнилостный привкус на самом кончике. Видит, как его пальцы переплетаются с чужими, не понимает, почему к нему прикасаются с такой нежностью и думает даже выдернуть ладонь, но тот, словно прочитав мысли, сжимает сильнее. Откуда в такой хрупкой ручке столько мощи?        Ведёт их дальше, отойдя от шока и отдалившись от криков, беснующихся зомби, Монстр спрашивает их о состоянии.        — Чимина поцарапали, но это не укус, — выдавливает из себя Тэ, упомянутый совсем расслабился в его руках, а тому тяжело достаточно тащить размякшее тело за собой. — Я в норме.        — Чонгук? — обращается лидер к нему, но Гук не отвечает, лишь чувствует усиливающийся сладкий запах. Приторный, забивающий лёгкие и травящий там всё, он хочет выдернуть руку из хватки, ощущая подступающую от запаха тошноту, но не может: его крепко удерживают, почти причиняя боль.        — Чонгук!        — Я в порядке, — выдыхает он, замечая приближающийся свет.        Выходит, они вышли из странно большого подвала к тоннелю, светловолосый пропускает идущих позади пройти, не отпускает ладонь Чонгука, а потом закрывает с лёгкостью за ними массивную металлическую дверь. Канализации. Чонгук видит падающий сверху свет, прислушивается к звукам и видит спуск глубже в зловонные тоннели. Отсюда они смогут добраться почти до самого общежития.        — Откуда ты знаешь про переходы под землей? — спрашивает он у светловолосого молчуна, пахнущего сладостью и опасностью.        — Я знаю почти всё, о чём бы ты мог подумать, — растягивая слова отвечает, поворачивается, а Гуку кажется, что его глаза подсвечены изнутри, гипнотизируют. — Но ещё рано для вопросов, Гук.        Чонгук хлопает глазами, когда тот прикасается длинным указательным пальцем к своим губам, прося о молчании. Большой поглаживает тыльную сторону ладони, он чувствует на коже покалывание. Они с незнакомцем выходят снова вперёд, ведут остальных дальше, к спуску. Первым по лестнице спускается он, протягивает руку, предлагая помощь, а Гук забывает почти обо всём на свете, соглашаясь на эту протянутую ладонь. Спрыгивает с последних перекладин лесенки, почти падает, загипнотизированный чужими глазами, в объятия, чувствует, как сладкий запах обволакивает его целиком.        Не замечает взволнованного взгляда товарищей, что не понимают ничего в происходящем. Видит только его, чувствует каждой клеточкой, а запах дурманит голову, заставляя безвольно следовать по тоннелям, не ощущая вони. Только сладость, притягивающую, уже не кажущуюся противной ему, только скапливающейся у корня языка, аромат прогоняет прочь тошноту и рвотные позывы, щупальцами продвигается дальше, опускаясь в пищевод по горлу, концентрируется в желудке. Он даже перестаёт задавать себе вопросы: кто это, откуда исходит запах, почему он знает его имя?        Монстр достаёт маленькие фонарики и вручает один Тэхёну, пока его ноша приходит в себя, поддерживаемый за пояс крепкой тэхёновской хваткой. Они бредут по вонючему коридору, зажав носы, Монстр странно глядит на словно восковое лицо Гука, пока его тянут за руку дальше. Здесь пугающе тихо, ни одного шороха, кроме их тихих, отражающихся от стен эхом, шагов, Монстр слышит даже дыхание каждого, кто присутствует.        Чимин стонет, хватается за рубашку на плече Тэхёна, но тот упорно тащит его дальше, следом за странной парочкой чуть впереди. Они не рискуют говорить, опасаются навлечь беду и вручают свои жизни в руки странного спасителя.        Выходят к пятну света на потолке, светловолосый останавливается, а Чонгук продолжает ошалело, задурманено пялиться ему в глаза, пока тот мягко улыбается.        — Здесь вы сможете выбраться на поверхность. Там должно быть безопасно более или менее, но всё равно будьте осторожны, — голос в затхлом воздухе коридоров канализации кажется громом после долгой тишины, Чонгук отмирает, стискивает чужую ладонь, поражённо глядя на длинные бледные пальцы.        — Кто ты такой? — подаёт признаки жизни Чимин, глядя на незнакомца из-за приоткрытых век, он словно его знает, в груди всё сворачивается в узел, тревожит от мягкого взгляда прямо в зрачки.        — Ещё не время раскрывать все тайны, — отвечает блондин, растягивая губы в необычной дёсенной улыбке, оборачивается к пялящемуся Гуку, касаясь его щеки кончиками пальцев, — но мы встретимся снова. В нужный момент.        Он расцепляет их руки и делает шаг назад, исчезая из круга света в глубокой, тягучей темноте. Монстр бросается следом, рассеивая лучи слабенького фонарика в темноте, но никого там не находит. Незнакомец просто испарился, не оставив за собой следа присутствия, а Чонгук судорожно выдыхает, чуть ли не рухнув на грязный бетон у кромки желоба с мутной водой. Монстр подхватывает его, глядит в ненормально расширившиеся зрачки, пока тот приходит в себя, хватая ртом побольше тяжёлого, пропахшего отходами воздуха. Сладость исчезла резко, заставляя реальный мир обрушиться на чонгукову голову, сознание то пропадало, то возвращалось вновь толчками, вспышками света.        Окончательно Гук пришёл в себя только снаружи, когда, подталкиваемый в бёдра Монстром, выбрался из приоткрытого дорожного люка. Улица была пуста, они помогли выбраться из канализации почти бессознательному по непонятным причинам Чимину, подхватили за руки уставшего от того, что тащил последнего, Тэхёна. Свежий воздух больно бил по лёгким, заставляя их полностью раскрываться. Чон искал, вдыхал, стараясь найти приторные нотки, кислород, но тот словно совсем исчез, оставив внутри неосязаемый шлейф.        Гук поднимает ладонь и охреневши смотрит на чумазые пальцы. Она абсолютно целая, без единой царапины, без кровоточащих ранок или трещин, гладкая, будто он провёл время в маникюрном салоне. Задирает рукав куртки, помня о порезе на предплечье, что только затянулся новой кожицей, получил его, помогая Йерим с тем, чтобы наточить ножи. Ничего. Кожа абсолютно чистая, гладкая, словно Гук сбросил шкуру подобно змее. Он прячет предплечье под тканью одежды, ловит подозрительный взгляд Монстра на себе и тушуется. В его голове почти пусто, нет воспоминаний о том, как они шли через тоннель, только светлые, почти белые радужки чужих глаз и приторный запах в носу.        Монстр не сводит с него глаз, но ничего подозрительного больше не происходит, тогда он присаживается рядом с ним на асфальт, протягивает Гуку полупустую бутылку воды. На улице уже холодает, середина сентября приближается с неминуемым падением температуры, а Чон весь мокрый от пота, словно только что бежал стометровку под испепеляющим солнцем. Опустошает маленькую бутылку до самого дна, утирает влажный рот, не осмеливаясь поднять на лидера глаза. Он сам не знает, что такое происходит.        — Ты знаешь того пацана, что вывел нас? — громыхает вопрос, которого больше всего боялся Чонгук.        Отрицательно мотает головой из стороны в сторону, заставив сорваться со лба капельку пота, что прочертила чистый след на испачканной пылью и чем-то ещё коже. Монстр скептично изгибает бровь, сталкиваясь с глазами Гука — зрачки не до конца пришли в норму.        — Так цеплялся за него, словно знаешь.        — Я, — запинается впервые на памяти лидера он, трёт отчаянно лицо руками, тут же вспоминая о том факте, что его кожа оказалась чиста, без единого повреждения, как старого, так и нового, что ещё больше загоняет его в панику непонимания. Неизвестность страшит, дуёт ледяным порывом, прогоняя подлые мурашки по телу.        — Я почти не помню, что происходило в тоннеле. Я помню только запах. Сладкий.        Монстр хмурится, смотрит перед собой, пытаясь хоть как-то осознать эту бессмыслицу. Сладкий запах ощущал Чон, когда трое остальных его друзей отчётливо чувствовали своим обонянием вонь застоявшейся воды и человеческих испражнений. Потому что в канализации не может пахнуть сладко. От Чонгука объяснений не дождёшься. Монстр верит ему, потому что врать с таким перепуганным выражением лица и паникой в глубине зрачков невозможно. Да и эмпатия его никогда не обманывала, Монстр ощущает чужие эмоции, в которых, словно в котле, варится Гук.        Поднимается на ноги, тянет того следом за собой, призывая продолжить движение и вернуться уже в Эстел, в безопасность.        Тоннель вывел их недалеко, но тут придётся постараться, чтобы добраться до безопасного района. Монстр решил, что загородить переулки брошенными машинами, попробовать провернуть такое с открытыми улицами, будет безопасно, так что выход к Эстелу из соседнего района только один — центральный. А к нему необходимо ещё подобраться, не привлекая чужого внимания. В голове навязчивыми образами мелькает светлая голова, незнакомец, спасший их шкуры кажется подозрительным и странным, а его слова о скорой встрече — явственной угрозой в понимании Монстра.

***

       У Чимина получается оклематься только когда они приближаются к единственному возможному проходу к Эстелу. Монстр хорошо постарался, на это ушло много времени, но есть один недостаток, по мнению Чимина: если твари проберутся в безопасную зону, выход, как и вход, у них только один. И в случае того, что мёртвые прорвутся именно через центральный, им уже не выбраться.        Тэхён придерживает его за руку, хочется освободиться от хватки, но Пак слишком слаб для попыток, потому позволяет волочить себя следом. Тот впился в его запястье, словно боится, что Чимин вдруг вырвется и побежит. Да, он немного испугался, когда почувствовал режущую боль, увидел струящуюся по ноге кровь и уже трижды похоронил себя, но так и не обернулся ходячим. Царапина. Лишь бы обработать, а там уже будь, что будет.        Когда они встретили таинственного спасителя, погрузившего Чонгука в некий гипноз, Чимин словно канул в пропасть. Ему хотелось верить, что такое случилось из-за паники от раны, но шумные крики, неведомо откуда взявшиеся в его голове, противный писк у барабанных перепонок, вызывающий странную тревогу, граничащую с истерикой, наводили на мысль о том, что тут дело нечисто. Особенно, если учитывать реакцию Гука на неизвестного.        По мере приближения к спасителю, Чимин чувствовал себя всё хуже, обмякая в руках Тэхёна. Его тошнило, бросало то в жар, то в холод, словно присутствие этого человека делало его уязвимым, болезненным. Хотелось убежать от него подальше, заткнуть уши и пронзительно кричать, сжавшись в жалобный комок в каком-нибудь углу, пока тот не покинет опасный радиус, близкий к Чимину.        Но об этом умолчал, видя, с каким подозрением на охреневшего Чонгука смотрит лидер. Его и так не особо-то любят в Эстеле, мягко говоря, избегают — в лучшем случае. Навлекать на себя беду и подозрения Чимин не желал. Как только они избавились от незнакомца, исчезнувшего в тени, у Чимина открылось второе дыхание, словно с шеи пропала удавка, не позволяющая сделать новый вдох. И теперь он чувствовал себя гораздо лучше, особенно от тепла чужой ладони на запястье.        У входа, преграждённого недоворотами, что смастерил Хосок и парни из Эстела, шарилось несколько медленных от безделья мертвецов. Чимин был не особенно уверен в том, что у него достаточно сил для противостояния им в открытую, Чонгук выглядел потерянным. Единственным нормальным казался Монстр, а там чёрт знает, что с ним на самом деле творится. Чимин тянет Тэхёна на себя, позволяя спрятаться недалеко от Чона и лидера за перевёрнутыми мусорными контейнерами, обхватывает плечи, развернув к себе лицом. Монстр передаёт ему автомат, а Тэ непонимающе смотрит в чиминовы радужки, пока тот перезаряжает оружие.        — Не двигайся и не бойся, — выдыхает Чимин, устраивая автомат на его плече, совсем близко к скуле. В Эстеле известна одна простая истина, в коей Тэхён пока не успел толком убедиться: нет лучшего стрелка среди них, чем Пак Чимин. Он может убить на любом расстоянии и никогда не рассказывает о том, как подобный навык получил.        Автомат давит на костлявое плечо Тэхёна, заставляя задержать от напряжения дыхание. Чонгук и Монстр замирают, глядя на Чимина. Последний делает успокаивающий вдох, в теле ещё ощущается слабость, но он отпускает недомогание, выдохнув через рот. Не щурит глаза, прекрасно видя мёртвых, что трясутся, словно вошли в режим ожидания, снова вдыхает, бегло прицеливаясь. Щёлкает предохранитель, разум Чимина моментально от этого звука пустеет. Цель становится уловимой, даже если сейчас её устранить из поля зрения, то Пак всё равно найдёт.        Он буквально слышит удар пружины, когда нажимает на курок, ощущает жар от накалившейся капсулы в автомате, как мгновенно воспламеняется порох. От нагрева пороховые газы расширяются, давят на дно гильзы, а пуля, найдя нарезы ствола, движется по каналу, вылетая из дула. Его пытается оттолкнуть назад отдачей, Тэхён испуганно морщится перед ним, не сводя глаз с застывшего на лице выражения, но Чимин крепко стоит на ногах.        Гильза падает уже после того, как пуля со свистом врезается в разлагающиеся ткани на голове ходячего, раздрабливает лобную кость, врезается в стухший, мёртвый мозг. Тварь падает, привлекая внимание остальных, бродящих до того в едва движимом темпе. Те сразу оживляются, с рычанием озираются по сторонам, ища причину шума, ища живых.        Чимин повторяет ритуал: перезаряд, выстрел. Второй зомби падает, вызывая ещё большую активность у оставшихся. Тэхён, бледный, словно мел, может только наблюдать за проявляющемся между растянутых в улыбке пухлых губ торжеством. Чимину нравится попадать в цель, наблюдать за жидкостью, вытекающей из черепа, ликовать в момент глухого падения тела. Перезаряд. Выстрел бьёт по ушам, Тэхён зажмуривается. Перезаряд. Последний запал и тишина.       Тэ распахивает глаза, взмахнув густыми ресницами, смотрит в глаза Чимина. В зрачках чистая эйфория, кожа словно светится от удовольствия, вмиг делая его здоровее, счастливее, рождая немного хищную улыбку на красивом лице. Тэхён почти давится воздухом, забывая механизм дыхания и кашляя, пока тот убирает автомат с его плеча. Ухо звенит, а Тэ не в состоянии успокоить колотящееся сердце за рёбрами.       Монстр проверяет, нет ли ещё поблизости ходячих, быстро пересекает открытое пространство до ворот и жмёт на рычаг, который позволяет их поднять, группа проскальзывает в образовавшийся зазор, пригибая головы и желая только оказаться в безопасности, но также и понимая, что за спинами, там, за штырями забора, в глубине канализации осталось много нерешённых вопросов.        Монстр зовёт их к себе сразу же, даже не дав возможности оклематься и пообщаться с остальными, собирает за закрытыми дверьми своей комнаты и, сидя на краю стула со сцепленными в замок пальцами, хмуро оглядывает каждого.        — Я думаю, все видели твою реакцию, Чонгук, — голос лидера заставляет вздрогнуть гуковские плечи, но на лице не единой эмоции, он так же спокоен, как если бы они беседовали о количестве имеющихся медикаментов. — Я понял, что у тебя нет ответов на мои вопросы. И хочу попросить каждого из вас не распространяться о случившемся. Ни о канализационных тоннелях, ни о том мутном человеке. До поры до времени, потому что, думаю, скоро нам предоставится возможность в этом разобраться.        Монстр не просто думает, он всей своей шкурой ощущает, что с этой встречей оказался запущен таинственный, опасный механизм, видит в глазах товарищей что-то зарождающееся, что принесёт множество проблем. Его шестое чувство голосит так, что впору закладывать уши ватой, лишь бы избавиться от вопля изнутри. Да только не выйдет, чуйка Монстра никогда не обманывала. Он наблюдает за собравшимися, ожидает согласных кивков и только потом отпускает их вернуться в жизнь выживших с ничем.        Они принесли с собой информацию. Пока неясную, окутанную дымкой тайны, в какой им ещё придётся покопаться, выпытывая правду, но остальные пускай думают, что группа пришла с пустыми руками. Умалчивает Монстр это даже от того, кто стал основателем Эстела вместе с ним, потому что ощущение внутри заставляет вдруг сомневаться в каждом.

***

За две недели до катастрофы.        Он смотрит своими необычными глазами, пытает настойчивым взглядом и мучает сознание, даже не напрягаясь. Взгляд двести девятнадцатого всегда был таким — испытывающим. Его глаза хотелось выколоть, чтобы объект не копался в тебе, перекладывая органы и чувства на серебряные тарелки, разглядывая под увеличительным стеклом. Она ощущала себя куколкой в руках двести девятнадцатого, слабой и почти сломленной, даже если это он был пригвождён к столу множеством ремней и штырей, не позволяющих регенерации сработать, затянуть повреждения плоти.        Откладывая в сторону толстый ежедневник со свисающей с края шёлковой ленты в качестве закладки, она не могла оторвать глаз от него. Его радужки пленили, заставляя выползать всё то откровенное, что хотелось бы схоронить на дне души. Двести девятнадцатый пугает. Завораживает. Губит. Весь центр надеется на него и в то же время безумно боится, потому она и пришла сюда, оставаясь для объекта единственной, кого тот ещё не свёл окончательно с неустойчивых ступеней здравого рассудка.        — Ты пришла сюда, чтобы снова расспрашивать? — подаёт голос двести девятнадцатый, тембр его кажется ласковыми переливами, что превращаются в кошмарный, животный вой для её слуха, но, стараясь не терять самообладания, та откидывает пышные волосы с плеча на спину и отвечает на взор. Без страха, потому что объект жрёт его на завтрак, обед и ужин.        — Ты знаешь ответ, для чего задаешь вопрос тогда? — он усмехается, двигает занемевшими пальцами, ладонь прибита к металлическому столу с креплениями титановым штырём, по коже, капая на пол, стекает струйками тёмная кровь, она не сворачивается, копится лужей под ним. Ему больно, знает, но он никогда не издаст и звука, не скривит лицо, словно боль для него — естественная спутница жизни, начиная с пробирки, из которой двести девятнадцатый был создан, и оканчивая нынешним мигом.        — Потому что я люблю говорить, а ты единственная, кто слышит, — тонкие губы растягиваются, она старается не попасть в плен улыбки, потому что та обманчива, опасна для разума.        Тело двести девятнадцатого — настоящая ловушка. Его запах, его кожа, волосы и выделения, пародируя Венерину Мухоловку, источают притягательные волны, привлекают внимание и вызывают опасное желание приблизиться. Он соткан из желаний, из зависимости, героин в шкуре человека. Она сглатывает тяжёлый, вязкий комок в горле, прикасается к краю тумбы, что разделяет её и стол с распятым на металлической поверхности объектом, чтобы отыскать опору. Ей хватит самообладания устоять перед его неосознанными чарами.        — И что же ты хочешь рассказать мне сегодня? — спрашивает на грани шёпота, зная, что слух у двести девятнадцатого работает на все триста процентов, прекрасно позволяя ему подслушивать чужие секреты даже сквозь запертые двери и бетонные перегородки стен.        — Историю о мальчике, который не мальчик. И девочке-монстре, что испортила его душу, очернила её, захватив в собственный плен, — растягивая слова, отвечает ей объект, заставляя тело вздрогнуть от разрядов тока.        Он не может этого знать. Она никогда не рассказывала о том, что произошло ещё до его появления.        — Я выслушаю твою историю.        — И что ты хочешь взамен? — улыбается двести девятнадцатый, двигает пальцами, провоцируя течь новые струйки крови из растерзанных ладоней.        — Ты позволишь взять твою кровь.        Объект сильнее скалится, он доволен, он любит, когда люди ему должны. Для настоящего счастья он мог попросить в обмен на каплю его крови её жизнь, но женщина ему симпатична. Она слушает истории, которые знает, постепенно приближаясь от влияния к безумию, сходя с намеченной дистанции и позволяя ему пробираться глубже в пустую, бездушную оболочку. Потому что она, украв чужую душу, безвозвратно утратила собственную, оставшись только коробкой без содержания.        В глазах он видит зачатки страха, чувствует приближение её конца, и знает — он станет личным палачом.

***

      Это пытка — невозможность понять, что ты не спишь. Но ещё большая, когда ты знаешь, что подобное нереально, стараешься из обрывков создать что-то понятное, осязаемое, прикоснуться к образам в попытках их поймать. А они, будто юркие рыбки, ускользают от пальцев, вильнув блестящей чешуёй. Вновь тянешь к ним руку, но не ловишь, только остаётся влажный след на коже от краткого прикосновения, напоминает тебе: ты был близко, постарайся ещё немного.        Он не может проснуться, хотя знает — это нереально, видение, кошмарный сон. Перед ним только белый потолок, но он чувствует собственную боль, может представить, какие вещи его окружают. Старый, ужасающе тяжёлый металлический стол, титановые штыри, что пронзают кожу, принося обжигающие ощущения, так что приходится терпеть. Много ремней, они были бы бесполезны, если бы не отрава в воздухе, она проникает в лёгкие, он ведь живой, не может не дышать.        Рядом датчики, они считывают любую волну, исходящую от него, так что обманывать их приходится, обманывая собственное тело, успокаивая мозг, разбушевавшийся от боли в конечностях. Старая тумба и стеклянные двери: его видит каждый, кто подходит достаточно близко, случайные взгляды раздражают, страх подпитывает аппетит, заставляя желудок болезненно сворачиваться и гудеть от нетерпения. Он ждёт. Новую жертву, новое удовольствие.        Его хотят, в нём нуждаются. Это последние причины, почему не попытались деактивировать. Из-за нужды. И от этого в тысячу раз больнее. Он, наконец, может повернуть голову вбок, склонить, прикасаясь к холодному металлу, тот в противовес собственной температуре, обжигает. Это ещё один фактор, не позволяющий ему вырваться из оков — металл его делает слабым. Прикосновения обнажённой спины, ягодиц и ног, отдают ожогами, заставляя плохо функционировать те части его тела, которые сильнее всего, титан в плоти, в пронзённых кистях и стопах, замедляет самоисцеление, болит и чешется.        Они это знают, потому что создали его из ничего, а потом продали Дьяволу, заставляя страдать день за днём. Вот только телесные страдания он способен пережить. Но не моральные. Они сделали его неуязвимым, но калечат из рассвета в рассвет. Они дали ему силу, но не позволяют ей воспользоваться. Они отняли душу, положив на расстоянии вытянутой руки, и не дают шанса даже соприкоснуться с ней кончиками пальцев, что немеют с пробитыми насквозь ладонями.       Они отняли его. Он — душа. Часть, принадлежавшая только созданию, никто не имел права их разлучать. Всегда спит, не знает, что создание рядом, зовёт его слабым голосом, тот может услышать только его Душа. Он красив, безумно. Создание видит внутренний свет живого воплощения Души, то, чего узреть они не в силах. И когда гнев достигнет пика, отплатит за каждую секунду разлуки стократно. Разрушит мир, сообщив о собственном горе, испепелит, покарает. Создание — палач, его душа в считанных сантиметрах, но спит непробудно, мучительно. И палач чувствует себя умирающим. Медленно, искусно убиенным отсутствием Души.       Но тут приходит шок, отгоняющий всякие болезненные ощущения. Душа смотрит ему в глаза, они разделены бронированным стеклом, а Палач видит блестящие глаза и беззвучно двигающиеся губы. Ощущает ладони, уперевшиеся в стекло, на своём измождённом теле, млеет от того, что добился от света ответов. Душа молит и плачет, а создание готово крушить всё, что их окружает, чтобы добраться до него. Двигает проткнутой конечностью, снизывает мясо, словно с большого шампура, медленно, потому что металл по-прежнему обжигает, но тянется к свободе, к нему…       Чонгук просыпается резко, хватает воздух ртом. Он вырубился, только присев на краешек койки, теперь спина затекла. Фантомные боли после кошмара остаются в руках и ногах, спину жжёт огнём, так что Гук стаскивает с себя тёплую кофту и ощупывает гладкую кожу. Ничего. Никаких волдырей и боли, но под кожей тысячи игл, давят, колют, причиняют боль.        Это не его ощущения, это лишь кошмар, образы которого уже стираются из головы, выпархивают белоснежными мотыльками, забирая с собой воспоминания, никому не принадлежавшие. Дыхание неровное, частое, Чонгук никак не может успокоиться. Вываливается из комнаты, теряя ориентацию в пространстве, вена на виске отчётливо пульсирует от заходящегося ритма сердца, когда Чон падает на кого-то, сбивая с ног.        Они с Чимином валятся на пол, тот бьётся больно раненной ногой при приземлении и кряхтит, ощущая тяжесть чонгукова веса на своём худощавом теле. Гук трясётся, хватает ртом воздух, будто долго был его лишён. Чимин сталкивает его с себя, смотрит ошарашенно на то, как Чонгук приходит в себя.        Медик глядит на него, на до сих пор необработанную рану, это охлаждает взбудораженный кошмаром разум, придав мыслям форму.        — Почему не обработал? — охрипши спрашивает, трёт грудную клетку, словно ту саднит от нехватки кислорода, хотя того в достатке.        — Не было времени, — Чимин поднимается на ноги, ждёт, пока встанет Гук.        — Пойдём.        — Не нужно, — отрицательно качает головой и опускает её, собираясь уйти.        — Хотя бы возьми лекарства и бинты. Обработай сам. В раны может попасть зараза, — не отстаёт Чонгук, удерживая его за рукав куртки Тэхёна, что Чимин носит, не снимая.        Подчиняется, следует за Гуком в комнату и покорно берёт то, что ему выдают. Тот смотрит так, словно хочет поговорить, но Чимин уже знает, о чём и с каким выражением лица, пятится назад, спешит покинуть помещение и избежать ненужного разговора. Им нечего обсуждать. То, что хочет сказать Чонгук — не имеет смысла для Чимина. Это не исправить никакими словами, не починить. Да и самому так проще, открестившись от тех связей, что были между ними, закончив то, что когда-то началось.        Чимин уходит, оставляя Чонгука одного в тёмной, душной комнате. По стенам расползается приторный запах, заставляя его начать судорожно оглядываться.

***

      Джин входит, коротко постучав и услышав утвердительное мычание из-за приоткрытой двери. Горит маленькая настольная лампа, Монстр сидит на краю стола, глядя в пространство перед собой. Он полностью погружён в мысли, ушёл безвозвратно, так что тяжко до него достучаться.        Посетитель мнётся на пороге, прячет ладони в растянутых рукавах джемпера, не знает, как начать говорить.        — Что-то случилось? — обращает на него своё внимание Монстр, расцепляет сложенные на груди руки и выпрямляет уставшую спину.        — Хотел поговорить, — мычит Джин, приближаясь и становясь перед мужчиной, словно ученик перед учителем, хотя Сокджину кажется, что они почти ровесники.        — Слушаю.        — Это важный разговор, — прочищает горло, садится, когда ему кивком указывают на стул неподалёку. — Мне нужно попасть в госпиталь. У них было экспериментальное отделение вирусологии, где изучались образцы из других стран, за несколько недель до катастрофы меня пригласили туда работать, но я… не успел.        — И ты хочешь попросить меня сунуться в пекло ради своих идей? — вкрадчиво спрашивает Монстр, видит, как Сокджин сжимается весь на стуле под его спокойным взглядом.        — Если бы я только мог выяснить природу появления вируса, если бы я нашёл вакцину, всё могло бы измениться, — начинает сбивчиво говорить он, мнёт неуверенно пальцы и сжимает в руках края рукавов.       — От чего ты уверен, что это именно вирус?        — В репортажах до ажиотажа говорили именно о вирусе, — сглатывает, прогоняя страх из голоса. Если Джин не будет стоять на своём и отбивать мнение, ничего не получится. — По моим личным догадкам вирус появился за эти несколько недель до катастрофы, не зря же собирали вирусологов со всего Сеула и страны в экспериментальное отделение. Я был там однажды, мне проводили экскурсию перед началом работы.        Монстр смотрит заинтересованно, склоняет голову вбок, пока Сокджин, уперевшись взглядом в мыски кроссовок, продолжает:        — Там безопасность на высшем уровне. Несколько ступеней охраны, бронированные стёкла и электронные замки. Генератор в подвале. Так что, думаю, образцы и данные сохранились, если генератор до сих пор можно запустить. Мы могли бы отправиться туда, поискать информацию и, возможно, найти способ спасти не только себя, но и многих других выживших.        Сокджин хотел бы быть напористее, но в силу характера, мягкого и уступчивого, может лишь постараться донести до собеседника степень важности его слов. А потом ждать решения, принятого лидером.       Монстр задумчиво чешет подбородок с пробившейся на коже жёсткой щетиной, смотрит сквозь Джина, вновь погрязнув в рассуждениях. Он решает важный вопрос, ведь госпиталь Святой Марии в районе города, особенно заполненного ходячими, это опасное место, а ему придётся пойти туда самому и потащить следом людей из Эстела. Сокджин не торопит, терпеливо ждёт ответа, сидя от нервозности на самом краешке стула.        — Хорошо, я понял тебя. Я подумаю над всем и потом скажу ответ.        Джин кивает, встаёт с места, намереваясь покинуть комнату, но замирает, замечая, с каким интересом его рассматривают. Даже мурашки бегут по коже от пронзительного взгляда Монстра, хочется потереть плечи и избавиться от этого ощущения. Спешит уйти, прервать эту пытку, потому что он уже видел такие взгляды на себе. Заинтересованные. И это угнетает и пугает.        Потому что Джин знакомился уже с выжившими, привязывался к ним в короткий срок, а потом плакал от горя и боли, видя, как его брат с ненавидящим взглядом пачкал собственные руки в лужах чужой крови. И совершенно не хочет повторения истории здесь, в Эстеле.

***

      Чимин мёрзнет даже в куртке, что дал ему Тэхён. Носит, не снимая, нежится за плотной тканью и перебирает пальцами фигурную собачку застежки. Кровь на ноге запеклась, нужно её отмыть, прежде чем начинать обрабатывать раны от инфекции и грязи. Чимин шипит, стягивая с себя штаны, припёкшиеся с кровью к коже. Не ожидает, что в душевую кто-то захочет прийти, кроме него, в такой час.        Дверь скрипит, раскрываясь, пропускает в помещение того, кого Чимин видеть бы не хотел, пропади он пропадом. Кривит красивые губы, глядя на Хосока, что, засунув кисти в карманы джинсов, глядит на него с жадностью. Чимин хочет было раскрыть рот и послать того куда подальше, избавиться от навязчивой тревожности под грудной клеткой, ведь в присутствии этого человека даже свет для Чимина меркнет, Солнце обращается сверхновой и взрывается. Настолько сильна его ненависть к Хосоку, насколько же сильно притяжение того к Чимину.        Они глядят друг на друга, пока дверь душевой снова не распахивается, и не входит Тэхён, держа более свежую одежду в руках. Чимин прижимает к груди стянутые с себя брюки, переводит взгляд с одного на второго и хочет было сбежать из душевых, прихватив с собой лекарства, выданные Чонгуком.        — Тебе нужна помощь? — подаёт голос Тэхён, привлекая внимание Хосока к себе.        Тот цыкает, облизывает губы и выходит, толкнув Тэ плечом, когда Чимин несколько раз кивает. Не то чтобы ему нужна помощь, но это отличный способ спровадить ненавистного Чона прочь, избавиться от его давящего присутствия хоть на какие-то краткие мгновение.        Тэхён смотрит на испачканную в крови ногу Чимина, оставляет свою одежду на крючке и принимается набирать в таз воды. Толкает к нему табурет, вынуждая присаживаться, пока Чимин обдумывает план, как отвертеться от помощи и сбежать к себе в укромный угол, где его, несомненно, уже ждут, продумывая на этот вечер извращённый план издевательств. Хосок слишком сильно зациклен на нём, он не оставит без внимания эту сцену с Тэхёном. И Чимину последнего даже немного жаль, потому что ушат помоев выльется и в его сторону, ведь Хосоку верят, словно пророку, каждое его слово принимается за чистую монету, даже если он нагло врёт в глаза тем, кто прекрасно знает правду. Просто человек такой. В прошлой жизни, до катастрофы, он бы добился своими умениями немалых высот, занял бы престижную должность и вертел людьми, как разноцветными флажками. Но не успел.        Чимин присаживается на табурет, пока Тэхён тянет ближе таз с водой, отрывает кусок бинта и смачивает его в воде. Больно, щиплет. Но Чимин терпит, даже не вздрагивает, когда ему оттирают присохшую кровавую корочку возле раны, что противно стянула кожу, вызывая желание почесаться. Тэхён мочит бинт раз за разом, пока вода в тазу не становится бордовой, а бинт серо-коричневым. Кожа светлеет, тогда-то Тэхён замечает первый синяк. Лиловый, совершенно свежий под коленом, он выглядит болезненно. Ещё один чуть ниже, на голени, не скрытой штаниной. Этот уже давний, почерневший с зеленцой, Тэхён задерживается на крупной травме на несколько секунд.        Россыпь мелких синяков на здоровой ноге, порез возле колена. Да, они живут в крайне опасное время и в совсем сошедшем с орбит мире, но синяки на ногах Чимина вызывают внутри странное, подозрительное чувство. Особенно полосы на внутренней стороне бедра — те напоминают следы от сжатия кожи пальцами. Чимин их быстро сдвигает, прячет, зажав бёдра, когда замечает, куда направлен тэхёновский взгляд, сжимает край табурета. Но Тэхён уверен в том, что заметил: отчётливые, болезненные и сильные очертания. Он уже видел такие на другом теле.       — Тебя бьют. Или насилуют. Или всё вместе, — тихо проговаривает Тэхён, выливая на рану антисептик, промакивает царапины, рассматривая повреждённую плоть.        — Какой ты проницательный, — усмехается он, чувствуя каждый взгляд, ощущая теперь каждую гематому на теле. Его руки чисты, потому и ходит в майке, чтобы не было соблазна оставить собственнические метки.        — Если тебе нужна помощь…       — Не нужна, — не дослушав, громче необходимого выпаливает Чимин, отдёргивает ногу, когда слишком сильно щиплет от обеззараживания, но пальцы Тэхёна удерживают за лодыжку.       Они приятно тёплые, настойчивые, но не вызывают отторжения. И это пугает Чимина больше всего: Тэхён прикасается без какой-либо опасной мысли. Он сказал, что обработает ногу, этим и занимается, не переходя грани дозволенного. И Чимину от того до жути страшно, дыхание сбивается. Добрые люди опасны, двуличны, они предают и разбивают на миллионы осколков, они кусают больнее, чем те, кто пропитан злостью. По крайней мере, Чимин знает, чего ожидать от ублюдков, они предсказуемы. Это легче перетерпеть, чем неизвестность и игры в гадалку с такими, как Ким Тэхён. Рядом с ним тепло, и ощущение это настораживает, отталкивает, потому что Чимин — как дворовой пёсик. Не привык к хорошему отношению, ему проще терпеть боль, чем задумываться над лаской.        Но по глазам Тэхёна, когда тот их поднимает на него, понимает — этот не отстанет. Он будет незримо находиться рядом, даже если Чимин будет на него лаять и гнать прочь. Упёртый, немного мягкий, но это только с виду. Чимин видит то, чего не замечают остальные: тот уже встречался с подобной жестокостью. И, видимо, пресёк её.        Бинты под ловкими движениями пальцев порхают над кожей Чимина, чьё сердце, чёртово предательское сердце, не прекращает колотиться, подбираясь опасно к горлу и грозясь там застрять. Чимин смотрит, не в силах оторвать взгляд от тёмных длинных ресниц, от линии носа и густых бровей. Они сталкиваются зрачками, и Чимин теряет там, на глубине, всё, что когда-либо знал.       Отворачивается, хватает остатки лекарств, стоит Тэ закончить с перевязкой, и улетает прочь из ванной прямо в нижнем белье. Он не может на него смотреть. Он боится ошибиться снова. За первый просчёт платит до сих пор и слишком дорого.        Тэхён смотрит вслед и думает, что ему теперь делать, понимает — не сможет оставить это просто так, как есть сейчас. Не получится, даже если Чимин ему совершенно чужой, не сможет закрыть глаза на увиденное и понятое. Тэхён сжимает челюсти и выливает из таза грязную воду, а в голове судорожно начинают работать шестерёнки, строить планы, обдумывая каждый шаг.

***

       Больно. Грязно. Отвратительно. Чимин не знал, что это такое, не желал бы и узнавать вообще. Потому что, видя на чужом лице извращённое веселье, не понимал, как кто-то от подобного мог получать удовольствие. Или это ему настолько повезло?       Он был прав по всем пунктам: его ждали в комнате, имея доступ ко всем ключам и от всех дверей. Ждали с ядовитой усмешкой на красивом лице, так что даже передёргивает от мерзости. Но ничего поделать Чимин не может, даже начать отбиваться. Таковым было условие его выживания здесь.        Покорно становится на саднящие колени, чувствует пальцы на своей коже, ощущает прикосновения к щекам и губам, а вместе с ними тошноту. Горький желчный привкус перебивается солоноватым, когда его, держа за волосы крепкой хваткой, заставляют брать глубже, раздражая горло, но рвотный рефлекс уже давно махнул на него ручкой, уйдя в закат, так что эту мерзость не прервать даже исторжением из желудка всего там находящегося.        Глаза Хосока скрыты поволокой дурмана, Чимин не хочет видеть удовольствия от своего унижения на чужом лице, в чертах того, кому он доверился и тем совершил страшную ошибку. Он загоняет член ему за щеку, больно оттягивает кожу, а потом, всадив поглубже, изливается почти в глотку, заставляя Чимина кашлять и давиться.        Тот утирает рот, не поднимаясь с колен, травмированная нога ноет. Хосок смотрит сверху зло, застегивает ширинку: даже это не помогло ему успокоиться.        — Ты не должен с ним контактировать, — обрубает последний вспыхнувший мост он, что для Чимина почему-то по ощущениям подобно гибели, хотя он сам прекрасно понимает, что Тэхён — ещё одна заноза в его многострадальной заднице.        — Это не я с ним, а он со мной, — тихо отвечает, продолжая сидеть на холодном полу, боясь смотреть в чужое лицо.        — Неважно. Ты же не хочешь, чтобы все узнали твой грязный секрет, моя маленькая лабораторная крыска? — Хосок мило улыбается, треплет Чимина по голове, отчего тот весь сжимается — вот теперь его и правда вывернет.        Отрицательно мотает головой, пялится на старый линолеум, повторяя в уме его рисунки, и просто молится, чтобы Хосок поскорее ушёл. Он свою часть работы выполнил, позволяя оттрахать себя в рот и залить горло спермой, что так обожает делать Хо, теперь осталось ему выполнить свою часть сделки: заткнуться и никогда не упоминать того, в чём, доверившись, признался когда-то влюблённый Чимин.        Хосок выходит, тихо прикрыв за собой дверь, оставляет Чимина наедине с ядовитыми мыслями, что травят всё сильнее, пробираются глубже, давят на виски, погружая в агонию. Слабо передвигаясь, забирается на койку, сворачивается в клубок, чтобы уткнуться носом в ворот чужой куртки. Ким Тэхён — опасен для него, в физическом и моральном плане. От его присутствия стоит избавиться как можно скорее, и тогда жизнь станет проще, такой, к которой Чимин уже успел привыкнуть.       Так думал Чимин, пока перед ним на завтраке, напротив не появился предмет беспокойств. Не сел за один стол с изгоем, которого ненавидят, относятся с брезгливостью из-за стараний Хосока, огородившего его от остальных намерено, чтобы обладать без конкуренции. Тэхён ставит свою миску на стол и молча начинает есть, даже не взглянув на Чимина, который сравнился цветом с побелкой на стенах.       Он видит взгляд Хосока за основным столом, тот сжал ложку так сильно, что побелели пальцы. Чимин с ужасом понимает, что Тэхён только что подписал смертный приговор им обоим. Поднимается с места, чтобы бросить еду и скрыться, но его с силой хватают за запястье, удерживают за столом.        — Сядь и ешь.        — Зачем ты это делаешь? — почти надрывно спрашивает, паника поселилась в душе, измывается над ним, бьёт прутьями, потому что отдачи ждать совсем недолго, ведь Хосок внимательно за всем наблюдает.        — Потому что, — флегматично отвечает Тэ, смотря на Чимина с неясным огнём в глазах. — Сядь и ешь. С этих пор я буду рядом с тобой. И больше прикасаться к тебе не позволю.        Чимину охота под стол забраться и выть от паники, потому что он чувствует приближающуюся опасность даже на расстоянии, он боится Хосока, боится того, что тот может разболтать о нём, а Тэхён только подталкивает своими действиями на край эшафота, поближе к виселице, собственноручно натягивает петлю на тонкую шею.        — Мне твоя защита не нужна, — уже довольно грубо говорит Чимин, привлекая к себе внимание наблюдающих за ними эстелевцев, — так что катись-ка ты с ней куда подальше.        — А я тебя и не спрашивал: нужна она тебе или нет. Потому что ты слишком горд либо слишком зависим, — Тэхён глядит спокойно на бледное от беспокойства лицо Чимина, губы сжаты в тонкую линию, а глаза испуганно мечутся с него на стол в центре.       Оборачивается, следя за чиминовым взглядом, нагло улыбается Хосоку и салютует ложкой, не позволяя ухмылке с лица соскользнуть. Ну, конечно, он понял. Трудно было не догадаться: сначала паника во взгляде в душевой, теперь вид, словно Чимин вот-вот расплачется, глядя на мрачное хосоковское выражение лица.        — Ты нам обоим жизнь сломаешь, — давит из себя тот, судорожно стискивает пустую миску пальцами. — Лучше сейчас остановиться, пока не поздно.        — И позволить тебе и дальше спускать с рук подобное обращение?        — Зачем ты это делаешь? — поднимает Чимин голову, смотрит на грани истерики. Если Хосока взбесить, беды не оберёшься после, пострадают не только Тэ и Чимин, но и много окружающих, что с большей вероятностью попадутся под горячую руку, чем те же ходячие.        — Расскажу, если ты откроешь тайну, почему над тобой издеваются и чем тебя удерживает Хосок от того, чтобы перестрелять каждого, кто к тебе прикоснётся со злым намерением.        Они буравят друг друга глазами. Чимин не знает, чего ему больше хочется: прямо сейчас воткнуть ложку ему в глаз, с противным хлюпаньем оканчивая жизнь и избавляясь от проблемы на своём пути, или же притянуть его к себе и навечно скрыться в чужих руках от абсолютно всех невзгод. Поджимает губы, стискивая челюсти, глядит на то, как Тэхён медленно пережёвывает пищу, не сводя с него зрачков. Словно ждёт: вот, я дал тебе право решать, так действуй! Только Чимину действовать опасно, он не может просто так взять и выложить малоизвестному пацану свою подноготную.        Кисть взлетает вверх, пальцы тянутся к вороту тэхёновской куртки, оттягивают его в сторону, чтобы почесать зудящий участок кожи. Взгляд Тэхёна замирает на чернильных цифрах, не понимая, как он ранее их не заметил. Точно так же всплывает собственная тату на запястье, он уже давно забыл о том, как сделал её и что означают цифры. Чимин чешет свою 186, рука Тэхёна на автомате тянется к манжете рубашки, чтобы через ткань почесать узор из цифр на коже. Чимин движение замечает, внимательно вглядывается в край цифры.        Двойка. Он видел двойку. От этого пробирает таким ужасом, что кожа словно леденеет от осознания того, кем может оказаться Ким Тэхён на самом деле. В памяти всплывают наполненные ужасом и болью крики, белые стены и стеклянные двери. И один-единственный позывной: двести девятнадцатый.