И гаснет свет

      Перед ним снова белоснежные стены, здоровые стеклянные двери и много ламп с обжигающим, слепящим светом. Сколько себя помнит — а это не так уж и много — они являются его спутниками по жизни. Наблюдать за людьми тяжело. Они такие разные, однако у него получается со временем учиться их различать.        Вот та доктор — с длинными, пышными волосами и в очках с изящной оправой, у неё такая красивая улыбка, жаль только, что улыбается доктор нечасто. А ещё есть его врач, что всё время находится рядом. Он рассказывает сказки о принцессах и прекрасных принцах. У его «сказочника» улыбка не такая приятная, он будто постоянно держит её намеренно, словно обычное выражение лица отпугнёт собеседника.        Его врач говорит, что он — особенный. Особенный по всем фронтам, в нём столько заложено. Врач перечисляет то, что в нём есть, да только тот слишком мал, чтобы что-то вдумчиво осознавать и понять правдивость слов. Для него в принципе явление особенности непонятно.        Одним вечером врач приходит незапланированно. Он сидит на кровати, когда доктор входит в бесконечно белую комнату, перебирает руками трубки, подключенные к капельнице. Присаживается на край койки, заставляя его обратить внимание, скользнуть взглядом по строгому костюму, поверх которого надет белоснежный халат.        — Хосок, дорогой, — снова привычная восковая улыбка, — я пришёл, чтобы кое-что тебе рассказать.        Хосок весь во внимании, хотя по детскому лицу так не скажешь — оно застывшее, какое-то уставшее и безразличное. Наверное, это из-за лекарств.        — Помнишь, я обещал объяснить, ради чего ты тут находишься?        — Я стал достаточно взрослым, чтобы узнать? — голос севший, мальчик слишком долго не разговаривал, прозябая в одиночной палате.        — Да, ты достаточно подрос, чтобы узнать.        Хосоку рассказывают о том, кто такие объекты, а кто — носители. Объясняют, что оба очень важны для одного трудного медицинского дела, ребёнок путается в терминах, не понимает, но уясняет одно. Он — носитель. И здесь его держат только ради одного человека. Врач рассказывает о том, какой необычный этот его объект, какой он умный и замечательный ребёнок, подкупая Хосока, чтобы появилось желание познакомиться и интерес.        Врач обещает, что как только оба будут готовы, он познакомит их.        Хосок рад, ведь тогда у него появится друг и иссякнет это ужасное чувство внутри, имя которому детский мозг дать всё ещё не в состоянии. Врач уходит, оставляя внутри ребёнка смятение и радостное предвкушение. Возможно совсем скоро Хосок сможет быть не один.        От лекарств порой ему бывает ужасно больно. И плохо. До такого состояния, что желудок выворачивает наизнанку, а из глаз брызжут неожиданные колючие слёзы. И его сгибает над ёмкостью, блокирует дыхание рвотными позывами, а потом ещё долгие часы бьёт дрожью слабости на одинокой белоснежной кровати. В такие моменты Хосоку ничего не хочется. Лишь замереть деревянной куколкой среди простыней, молиться чему-то, что было бы способно его спасти, повторять мантру просьбы прекратить это. Но врач говорит, что лекарства необходимы. Хосок угасает с каждым днём, а тот перестаёт ему улыбаться даже своей натянутой улыбкой.        Он сильно похудел, даже больничная пижамка с одиноким плюшевым мишкой на левой стороне груди висит на мальчишеских плечах мешком. Хосоку не нравится камера, не нравятся стеклянные стены и проходящие мимо люди. Он впервые перестаёт быть «хорошим мальчиком» и швыряет в лаборантов подушки, заливаясь горькими, обиженными слезами. Врач смотрит из-за стекла на него, хмурит брови, перебирая пальцами бейдж, а детская усталость выливается в истерику. Тельце извивается в чужих руках, лицо в красных пятнах и блестит от влаги, всё не перестающей стекать по щекам.        Врач проходит в палату, заставляя Хосока зло сощуриться.        — Я думал, что ты понял меня, видимо, переоценил твои возможности, — сухо проговаривает он, заставляя Хосока ненадолго замолкнуть. — Тебе нужно успокоиться, иначе после истерики будет болеть голова.        Мальчик замирает, смотря на своего мучителя с великой, просто вселенской обидой. Он ведь особенный! Разве можно так с ним поступать?        Хосока умывают и причёсывают, а потом вдруг открывают двери камеры-палаты, где на пороге его ждёт доктор. Нерешительно шагает впервые за пределы своей клетки, тянет руку к доктору, позволяя обхватить маленькую ладонь. Тот ведёт Хосока по белым коридорам, босые ножки мёрзнут от холодного кафеля, но Хосок терпит, молчит. Они преодолевают множество таких же камер и запертых дверей, прежде чем останавливаются перед идентичным всем остальным окном.        Доктор даёт Хосоку несколько минут на то, чтобы разглядеть палату: она такая же, как и у него, лишь с койкой и стойкой капельницы. На кровати среди белых простыней лежит маленький, крохотный мальчик. К его руке, почти синей от гематом, оставшихся после уколов, тянутся трубки и катетеры, вливается лекарство. Хосок с замиранием смотрит на спящего ребёнка, такого красивого и нежного, приоткрыв рот.        — Это — твой объект, — коротко бросает доктор, обращая внимание на себя. — И если ты обещаешь выполнять все указания и вести себя примерно, я позволю изредка тебе приходить сюда и смотреть на него.        Хосок ощущает, как переворачивается его мир. Истерика и слабость вдруг отступают, сменяются на какое-то убийственное счастье. Улыбка расцветает на детском лице, заставляя глаза доктора заблестеть. Даже если мальчик будет постоянно спать, Хосок бесконечно рад видеть хоть что-то, кроме бесконечной белизны и стекла.        Хо ответственно исполняет все указы. Учится по наставлению доктора Ынче. Тоска и раздирающие тело изменения никуда не уходят, но стихают, когда он может насладиться единственной радостью в своей жизни — наблюдением за объектом.        Лаборанты либо сам доктор отводят Хосока туда два раза в неделю уже на протяжении многих лет. И каждый визит, словно первый, такой же трепетный и восхитительный. Когда Хосок начал ощущать притяжение, и сам не понимал. Это просто возникло внутри, расплылось по телу и стало вплетаться в клетки и ткани. Наблюдение стало наслаждением, изучением лица и тела вдоль и поперёк.        Сегодня как раз время, чтобы увидеть его снова. Доктор по обычаю ждёт у порога его, Хосока, клетки, засунув руки в карманы халата. У Хо терпения нет, он почти подпрыгивает на месте, ощущая всеми внутренностями приближение к нужной палате.        За стеклом он сидит на койке. Давно Хо не видел объект бодрствующим. Немного бледен и снова похудел, видно острый угол плеч и скулы, о которые можно порезаться. Интересно, какая она — его кожа? Тёплая и гладкая? Какая на ощупь? Хосок чувствует, как покрывается мурашками, глядя на то, как объект встаёт с койки. Он их не видит, сейчас стёкла намеренно затемнены, не позволяя сто восемьдесят шестому заметить присутствие рядом. Хотя Хосоку безумно хотелось бы, чтобы заметил, чтобы Ынче впустил его к тому, кого Хосок желает больше всего на свете.        Объект приближается к ближайшей стене, сползает по ней и словно ищет определённый угол. На губах расцветает прелестная улыбка, сердце Хосока неожиданно колет от чувств. Его грудь переполнена, его разум не контролируем сейчас, когда всё нутро заполнено этими неизведанными, странными ощущениями.        — Через несколько дней ты сможешь встретиться с ним, — впервые за всю жизнь, Хосок видит, как Ынче улыбается искренне.        По щекам носителя текут несдержанные слёзы, ему так радостно от того, что он сможет встретиться с тем, за кем наблюдал столько лет. С тем, кто вызывает столько бурь в душе. С тем, в кого Хосок влюблён.        Он узнал это слово, когда одна из молоденьких лаборанток разговаривала со своим коллегой. Хосок спросил, что это такое и каково оно — влюбляться. И ему повезло, что эти двое объяснили. Тогда, соотнеся всё то, что Хосок испытывал к своему объекту, смог понять, что на самом деле чувствует. Он влюблён. И от самого факта любви ему хотелось цвести.        Они скоро встретятся, Хо обязательно расскажет объекту о своей любви. Он уверен, что тот примет его и обрадуется ему.        Он сидит на коленях в больничной рубашке на абсолютно нагое тело. По коже бегут тысячи мурашек, когда слышит звук раскрывающейся двери, а потом шлепки босых ног по холодной плитке. Каждый внутренний орган нетерпеливо вздрагивает, стоит подумать о том, что объект влюблённости сейчас с ним в одной комнате, вот-вот коснётся рукой.        Хосок дрожит, заставляя кудрявые пряди у лица вздрагивать вместе с ним. Он безумно хочет обернуться и поприветствовать объект лицом к лицу, но нельзя. Ынче сказал, что никто не должен знать о том, что Хо видел сто восемьдесят шестого.        Как долго он этого ждал, как сильно желал встретиться. К нему приближаются сзади, всей кожей Хосок ощущает его присутствие, его приближение. Волосы на теле встают дыбом, словно перед громовым раскатом с последующим ударом молнии. И прикосновение правда похоже на разряд тока. Болезненный, жалящий, страшный. Хосока изгибает во все стороны, выламывает кости и выворачивает позвоночник. Глаза замечают, как лампы начинают искрить и лопаться от перенапряжения. Хосоку больно до умопомрачения, он кричит, но изо рта не доносится и звука. Уши словно заложило водой, а потом щелчок — и темнота окутывает сознание. Нет звуков, не света, нет ужасающего присутствия рядом.

***

       Чонгук открывает глаза и чувствует многотонный вес навалившейся слабости. Веки свинцовые, зрение подёрнуто дымкой, словно опьянённая голова. Ему тяжело и больно двигаться, а ещё немного страшно. Под спиной мягко, что разительно отличается от ночёвок в тоннелях канализации, пахнет чистотой и стерильностью.        Воспоминания медленно, но верно возвращаются в голову, раскладывая ситуацию по полочкам, Чонгуку всё же приходится подняться, опираясь на локоть, чтобы осмотреть место, куда его притащили. Светлые, чистые простыни. Белый потолок, светло-серые стены. Стол и два стула, на столешнице электрический чайник и пара заляпанных чашек.        Чонгук садится, свешивая ступни с края постели — он чистый, кто-то вымыл его и переодел в свежую одежду. Двести девятнадцатого нет рядом, но его присутствие незримо ощущается где-то поблизости, словно на подкорке мозга, сзади, в зоне затылка, постоянно сосредоточен взгляд объекта. Он следит, он ощущает, тем самым пугая Чонгука.        Дверь тихо приоткрывается, позволяя светлой макушке протиснуться в щель. Сейчас двести девятнадцатый похож больше на ребёнка, чем на ужас в человеческом воплощении — худой, маленький и с огромными глазами. Может, общий испуг заставил увидеть в объекте чудовище?..        Чонгуку должно быть всё равно, но он продолжает смотреть на то, как двести девятнадцатый скромно заходит в комнатушку с решётками на окнах, прячет руки за спиной, закрыв дверь. Чонгуку не сбежать. Не от него.        — Я вымыл тебя, — как-то тихо говорит объект, потупляя взгляд.        — Заметил, — Чонгуку незачем быть с ним добрым или ласковым.        Его выкрали, оторвали от друзей, и теперь даже не узнать, что там с ними происходит, живы ли ребята? Чонгук зол на двести девятнадцатого. Он не помнит жизни в лаборатории, не знает его, не хочет узнавать, разгребая все эти трудности. Единственная задача Гука — выжить в этом адском котле, что бурлит ещё яростнее, прибавляя огня новыми витками и знаниями. Новыми загадками. Выяснили ли парни, что происходит?        Смотрит в окно, задумываясь, сколько дней или часов провалялся в отключке. Двести девятнадцатый мнётся у порога, так и не решается подойти ближе.        — Есть хочешь? — почти шёпотом спрашивает.        Чонгук снова переводит на него взгляд, осматривает белоснежную тёплую кофту, коротковатые брюки и босые ступни. Как не мёрзнет?.. Отрицательно мотает головой.        — Зачем я здесь?        От данного вопроса двести девятнадцатый, кажется, даже задыхается, словно Чонгук спросил то, что оба должны знать, как аксиому.        — Ты — моя Душа, — туманно отвечает, мнёт край кофты, словно не понимая реакции.        — Я свой собственный. И плевать, что там лаборатория прогнозировала, какие цели на меня возлагала. Этой жизни больше нет, — отрезает, заставляя угловатые плечи объекта вздрогнуть.        Тот выглядит уязвлённо, оскорблённо и раздавлено. Чонгук не понимает, почему должен быть с ним мил или за что должен благодарить. Насильно привёл сюда, раздевал и мыл без позволения, дотрагивался. От этих мыслей передёргивает, заставляя искривить губы. Двести девятнадцатый выглядит так, будто сейчас расплачется. И это — гроза лаборатории? Это чудовище, способное взрывать головы силой мысли?..        Отворачивается, рассматривает тёмные брюки и тёплые носки, надетые на ступни. На Чонгука надел, а сам бос… Не хочет даже думать о таком.        — Ты не отпустишь меня, если я попрошу? И сбежать не позволишь, — двести девятнадцатый болезненно всхлипывает.        — Я слишком долго ждал нашей встречи, у тебя нет права судить.        Чонгук смотрит зло, напряжённо, объект весь сжимается под взглядом, как фарфоровая статуэтка. Словно Чонгук сможет причинить ему вред. Подрывается с кровати, ведомый эмоциями, и несётся к тому, тут же впечатывая хрупкие плечи в дверной косяк собственной клетки.        — Нет права? Я ничерта не понимаю, что происходит, не знаю тебя, там остались мои друзья! — ревёт Чон, тряся объект за плечи, пока тот молча глотает внезапные слёзы.        Это затормаживает Чонгука, охлаждает пыл, так что он отпускает двести девятнадцатого, больно швырнув в стену. Он представлял его себе монстром, а в итоге объект оказался слишком… похожим на человека. Плачет вот. Трясётся, словно осиновый лист, смотря на Чонгука большими мокрыми глазами, будто тот — средоточие всей его жизни. Его шанс. Его всё.        И эта ценность в глазах, это обожание — бесит. Как и всё остальное. Двести девятнадцатый бесит.        Раздражённо меряет шагами комнату, пока тот продолжает сидеть на полу у двери.        — Да встань ты уже! — рявкает так, словно не он, Чонгук, тут пленник, а тот, кто молча, беззвучно плачет у серой стенки.        Двести девятнадцатый подчиняется, встаёт, едва держась на ногах.        — Я всё тебе расскажу и объясню, — задушено. Это заставляет совесть блаженно начать обгрызать внутренности чувствительного на деле Чонгука.

***

       Хосоку очень, очень больно. Невыносимо. Болят глаза и уши, саднит конечности и спину. Воет и колет каждый внутренний орган и кость. Как только поднимает веки, его выворачивает, заставляя свеситься с кровати. Рвать нечем, желчь горько обжигает рот и кончик языка, Хо почти валится с постели на пол, но его подхватывают чужие руки. Смотрит, узнаёт знакомое лицо доктора Ким.        — Где я? — выдыхает, судорожно хватается за пуловер. — Где мой объект?        Его разум в дурмане боли и судорог, тошнит ещё сильнее. Не успев даже получить ответов, погружается в новый обморок, но ощущает руки на лице, влагу на щеках и копошение поблизости.        Второе пробуждение даётся не менее тяжело, но уже по крайней мере не так больно. Осматривается, замечая фотографии на стене и одну на тумбочке. На них доктор Ким с высоким юношей, обнимают друг друга, а у того лучистая, тёплая улыбка.        Ким Сокджин, словно чувствуя пробуждение Хосока, появляется в комнатке.        — Долго ты проспал. Едва смог вытащить тебя с того света, — тихо говорит, глядя на Хосока.        — Я не в лаборатории, — констатирует Хо, стараясь присесть, но сил едва хватает на то, чтобы дышать.        — Ты у меня дома. По всем документам и для всех, кроме меня, ты — мёртв.        Внутри что-то обрывается, будто канаты, держащие его на плаву внезапно кто-то перерезал, путей к возвращению не оставил. Хосок сглатывает горечь и сухость.        — Что со сто восемьдесят шестым?        — Жив. Последствием вашего контакта стало расщепление личности. Он теперь считает, что они с объектом в борьбе за тело.        — Почему так? — в уголках глаз копятся слёзы, текут на наволочку, Хосок не может их сдержать.        Его божество, тот, кого Хосок ждал почти семнадцать лет, вдруг едва не убил его и покалечил себя. Хосоку от этого тревожно и горестно. Он привязался к объекту, много лет наблюдая за тем, как тот рос и развивался. Сто восемьдесят шестой — единственная нить, не позволившая Хосоку сойти с ума в одиночной клетке.        — Ынче поторопился. Ты был недостаточно развит для контакта, когда объект ушёл далеко вперёд. Если бы вам дали чуть больше времени, всё могло получиться. Но нашему председателю хотелось всего и сразу, как настырному ребёнку, потому он едва не погубил тебя и испортил объект.        Испортил. Словно вещь какая-то. Хосок морщится, через боль и слабость заставляет себя сесть. Пошатывается от слабости — видимо, сказывается многодневное лежание в бреду. Ким Сокджин вынянчил его, поднял на ноги и отчего-то Хосоку кажется, что не из благородных побуждений.        Его связь разорвана и искажена. Клеймо на шее, что виднеется в зеркало над умывальником, поплыло, словно оплавилось от грозового разряда. Хосок ведёт по девятке пальцами, смотрит на себя — исхудавшего, бледного, в отражении. Он больше не девятый. Он просто Хосок. Без каната и якоря на этом свете.        Апатия заползает глубоко в лёгкие, давит на них изнутри, словно ещё мгновение — и разорвёт ткани, выпустит кислород и боль наружу, выворачивая рёбра.        Но Хо продолжит жить. Научится новому, возможно, с помощью Сокджина сумеет добраться и хотя бы в последний раз взглянуть на сто восемьдесят шестого.        Тянутся летние дни, Хосок продолжает просто сидеть в доме учёного. В его распоряжении — книги и телевидение. Он умудряется проглатывать по томику за несколько часов, погружаясь в сюжет так глубоко и обосновываясь там так крепко, что вздрагивает, когда с хлопком открывается входная дверь.        Сокджин выглядит испуганным и мрачным. Зависает на несколько секунд, глядя на сидящего в кресле Хосока. А потом, подойдя ближе, садится на край дивана, так чтобы хорошо видеть бывшего носителя.        — Назревает что-то страшное, — они уже долго не говорили о лаборатории, Хосока вдруг передёргивает. Внутренние ощущения не обманывают — скоро случится нечто ужасное.        — И что ты хочешь? — тянет Хо, откладывая книгу на подлокотник.        — Для начала рассказать.        И Сокджин рассказывает. О том, что случилось после псевдосмерти Хосока, о том, как Ынче совершает новую ошибку с первым и двести девятнадцатым. О том, что семьдесят шестой вскоре может выйти из-под контроля, и они, скорее всего, не смогут это предотвратить или исправить. О своём брате, что находится в лаборатории подвергается испытаниям.        А потом показывает цепочку. Тонкую, слабую цепь, на которой болтаются два крохотных жетона — когда-то Хосок такой носил.        — Мне нужна твоя услуга. Помощь. Зови, как хочешь, — Хосок не может оторвать взгляд от вещицы, понимая — эти два жетона являются ошмётками прошлого, когда-то почти возникшей связи между ним и объектом.        Сглатывает тяжело, смотрит на Сокджина затравленно и оскорблённо. Он нужен только для целей. Лишь для исполнения задумок. Никакой Хосок не особенный.        — Если вдруг случится какая-либо катастрофа, а она с вероятностью девяноста процентов скоро произойдёт, ты должен найти все объекты. Абсолютно все. И меня. Я не буду помнить ничего из прошлой жизни, вести себя так, будто я другой человек. Но сделай так, чтобы мы добрались до лабораторий. Помоги вспомнить, не подавая при этом вида. Тогда ты получишь жетоны обратно.

***

       После рассказа двести девятнадцатого едва ли становится яснее. Чонгуку нужно время, чтобы переосмыслить всё, что он узнал, чтобы переварить тот факт, что они могут остановить апокалипсис. К кому только обратиться с этим?        Тем более, из того, что рассказал ему объект, становится более ясным — председатель хочет заполучить свои творения обратно и использовать в своих целях, а не на благо человечества. Алчные желания даже в такой катастрофичной ситуации для Сан Ынче остаются в приоритете. Для начала он сам, а остальные пусть выкарабкиваются, как сумеют.        Двести девятнадцатый всё же заставляет Чонгука задуматься о еде. Ненавязчиво открывает баночку какай-то законсервированной каши и зачёрпывает ложку. Гук голоден, слюна копится во рту, когда он наблюдает, как объект отправляет первую порцию сероватой массы с волокнами мяса в рот. Тот делает вид, что не замечает, а сам придвигает вторую ложку к Чонгуку, заставляя сглотнуть.        Чонгук гордый, но не дурак. Он понимает, что давно уже не ел, что уже сосёт желудок, пустующий без пищи и больно сводит в животе, когда он чувствует запах. Рваными движениями хватает металлическую ложку и видит, как двести девятнадцатый придвигает банку на середину стола, глядя своими оленьими глазами. Чонгук сильно стискивает челюсти, прежде чем зачерпнуть кашу и сомкнуть зубы на ложке. Невкусно. Пресно. Противно. Но желудок отзывается на склизкую вязкость консервов, урчит ещё сильнее, и Чонгук заставляет себя проглотить, не жуя.        Банка быстро пустеет. Увлёкшись скромным приёмом пищи, Чон упускает момент, когда объект успевает вскипятить воду. У него в руках две чашки с кипятком, из закромов достаёт чай, позволяет пакетикам погрузиться в воду и окрасить её в янтарный. Чонгуку всё ещё трудно соотнести облик двести девятнадцатого и свои внутренние ощущения.        — Откуда ты столько всего знаешь, если все года был заперт и прикован? — задаёт резонный вопрос он, а объект замирает.        — Я могу слышать на расстоянии. Могу влезать в чужие головы.        — И в мою? — на вид Чонгук спокоен, зато внутри всё поджимается в ожидании ответа.        — Мне нет нужды залезать к тебе в голову. Мы связаны, Душа моя, я чувствую всё то же, что и ты, — мягко улыбается двести девятнадцатый, грея тонкие пальцы о чашку. Он кажется Чонгуку всё более… настоящим.        Чон ничего не отвечает, хмурит брови, словно старается настроить внутренний локатор. Напрягается, а потом ощущает призрачное касание к чему-то в глубине себя. Это заставляет вздрогнуть, вскинув голову и взглянув на сидящего напротив. Он только что… сделал что-то непонятное.        Снова касание к чему-то внутри. Мягкое поглаживание, будто ласковый поцелуй. От этого внутри разливается столько тепла, что становится страшно. А потом вдруг к Чонгуку приходит осознание — это не его. Не его чувства. Не его теплота. Она чужая, но в то же время такая родная и привычная, что путает мысли. Так вот каков двести девятнадцатый внутри?.. Он… тёплый.        Они молча глядят друг на друга, словно пытаются настроить внутреннее общение. Чонгуку этот процесс не остановить, не притормозить скорости дверей, что для него распахивает объект, желая показать, сколько всего сразу испытывает.        Чон различает печаль, отдающую солью, тепло влюблённости и привязанности, почти болезненной, а ещё много, очень много боли. Она горькая, кислая и острая сразу, её так много, что Чонгука начинает подташнивать, угрожая тем, что каша вырвется наружу, долго внутри Гука не задерживаясь. Внутри объекта — океан из боли. Ему нет ни конца, ни края. Он гораздо более похож на человека, чем некоторые из тех, кого знал в Эстеле Гук.        Двести девятнадцатый закрывается, ограничивая поток эмоций и не позволяя своему носителю в нём начать тонуть. Снова мягко улыбается, заставляя Чонгука сощуриться и замереть.        — И прекрати звать меня так. Меня зовут Юнги.

***

       Хосок начинает ощущать неладное, когда Сокджин вовремя не возвращается домой. Тот обычно никогда не задерживается, приходит в одно и то же время. Стрелка часов указывает на половину двенадцатого ночи, Хо нервно бродит по гостиной, ничего не понимая.        Хочет дождаться Джина на диване, но засыпает за очередной книгой. А на утро первое, что слышит — вопли. Нечеловеческие, страшные.        Репортажи о том, что по Сеулу гуляет неясный вирус, начались три дня назад. Людей просили не выходить из дома без особой необходимости, носить маски и держаться друг от друга на расстоянии полутора метров, Хосок же вообще из дома никогда не выходил. Просто хмыкал на эпидемию. Однако репортажи не прекращались, становились жёстче меры, ограничивая население города всё больше.        А потом вечером Сокджин не вернулся домой.        Когда Хосок проснулся, его всё ещё не было, зато были оглушающие вопли. Пришлось подорваться в панике с дивана, вскочить, уронив старый том с груди, где тот покоился, пока Хоби спал. Вопли не стихали, к ним всё прибавлялся шум и новые крики.        Выглядывать в окно стало вдруг необоснованно страшно. Но Хосок всё равно чуть отодвигает занавеску у входной двери, смотрит с опаской за тем, что происходит снаружи. И сначала ничего не понимает: на улице суматоха, люди бегут, кричат, пролетая мимо дома, заставляя Хосока напрячься.        Один из них вдруг врезается в стену рядом с окном, заставляя Хосока вздрогнуть и отскочить. Через занавеску плохо видно, но он различает вдруг припавшего неестественно к стеклу человека. Его ладони скользят, издавая противный скрип, а тихий рокот глотки, нечеловеческий, пугает Хосока до мурашек и скрученного живота.        Хосок едва не падает через низкую скамью обувницы, звук привлекает внимание того, кто находится снаружи. Оно начинает агрессивно бить по стеклу, то грузно трещит, но выдерживает. Хосок пятится, вдруг панически начиная искать, чем в случае чего защищаться.        Вспоминает о сейфе в кабинете Сокджина, о том, что там точно был пистолет. С топотом летит на второй этаж, распахивает едва ли не ногой дверь, тут же начиная сметать книги с полки, де за рядом томов спрятан железный коробок сейфа. Код он выведал, как только сюда попал, так что открывает с лёгкостью. Видит два пистолета одной марки и несколько запасных магазинов. Для чего их тут хранил Джин сейчас плевать, самое главное — они могут помочь Хосоку выжить.        Вот о каком катаклизме и страшном событии говорил учёный. Словно предчувствие, догадка или точные вычисления вероятности, катастрофа наступила. Неминуемо обрушилась на голову внезапным дождём, да только внезапной была для всех остальных. Те, кто поспособствовал случившемуся — знали, что такое возможно.        Хосок проверяет патроны, пересчитывает в магазине, слыша, как рычание и крики становятся громче. Чаще. Множественнее. Их там много. Оглядывает кабинет, сразу же замечая осторожно повешенный рюкзак. Хватает и его.        Сгребает из холодильника бутылки с водой и какие-то мелкие припасы. Туда же ещё и кухонный нож, пистолеты крепит на поясную кобуру. Снаружи — адское месиво. Прежде чем выйти через заднюю дверь, Хосок оборачивается на едва сдерживающую напор чудовищ парадную. Сглатывает, вспоминая наставления Джина. Он должен найти всех, собрать в кучу и привести в лаборатории. Тогда они найдут способ остановить этот кошмар.

***

       Первые дни в городе настоящий Хаос — горящие здания, бегущие люди, полчища тех, кто когда-то был живым. Хосок прячется и двигается перебежками, пока не понимая, как найти объекты в этой вакханалии с привкусом жути. У него заканчивается вода и почти нет еды, выжившие кажутся ещё более агрессивными и жуткими, чем мертвецы.        Хосок скитается по району, вяло плетётся, уже сомневаясь в том, что сможет найти хоть кого-то в этом бардаке. Пока не натыкается взглядом на мужчину, бьющего голову мертвеца ошмётком стены. Его руки напрягаются, поднимая камень вверх, а потом срываются в резком ударе, позволяя остаткам головного мозга вытечь из пробитого черепа.        Хосок останавливается, оглядывая мужчину — короткая стрижка, прямой, красивый нос. Узнаёт лицо. Девяносто девятый. Тот, кого Джин первым вывел из лаборатории. Тот, кто сходил с ума от потери носителя. Интересно, сто восемьдесят шестой тоже сходит?..        Мужчина замечает его, изгвазданный в чужих останках, замирает победителем над поверженным, отвоевавший ещё один день жизни. Смотрит на Хосока, а потом вдруг улыбается, машет рукой так дружелюбно и доверительно, словно хочет показать — а в этом мире ещё не всё мертво.        Так создаётся Эстел — с момента воссоединения девятого и девяносто девятого. И только один из них знает правду, но молчит. Хосок помогает Монстру — Намджуну — собирать выживших и организовать безопасное пристанище. Это трудоёмко, но он понимает, что так точно может напороться на кого-то из объектов, пришедших в Эстел и ищущих спасения.        И это происходит. Когда Хо смотрит на того, чьё лицо уже, казалось, забыл, его внутренности сводит болезненной судорогой. Хочется свернуться клубком и забыть обо всём. Наплевав на задание Сокджина, убежать и спрятаться. От него. От того, кто должен был стать для Хосока всем, но почти погубил.        Сто восемьдесят шестой здесь. Жив и целёхонек. Вместе с первым. Хосок хочет позорно спрятать голову в песок, закрывается в своей комнате, а потом долго и со вкусом давится рыданиями, вспоминая. Семнадцать лет. Он ждал свой объект именно этот отрывок жизни, самый долгий, одновременно наполненный радостью и тонной горя.        Несмотря на то, что Хосоку больно, он не в состоянии остановить себя, когда начинает сближаться с Чимином. Тот оказывается таким, каким его Хо себе представлял — немного нелюдимым, но безумно мягким и сладким. Трогательным. Верным. У Хосока любви внутри снова — целое Море. И столько же жадности.        Ему становится немного хуже. Он внутренне понимает отчего. От контакта с носителем. От его общества, от воздействия на когда-то травмированный организм, да только остановить не может своих желаний: быть ближе, как когда-то мечтал, прикоснуться.        И боль постоянно сводит с ума. Жестоко, немилосердно искажает сознание, делая миролюбивого Хосока агрессивней. Тот начинает понимать — сто восемьдесят шестой его медленно убивает. И если объект в конце концов появится — Чон Хосоку конец.        А потом приходит безумие. Больной разум, страдающий от воздействия внешнего, искажает мысли, заставляя его причинять боль. Потом ночами кровоточит нос, кашель сопровождается кровавыми сгустками, а внутри потихоньку ощущается гниение. Хосоку так мало осталось.        Одна часть его сознания словно повторила за объектом, расщепляясь. И в один период — это тот Хосок, который без конца любит Чимина, хочет быть с ним, но погибает от этого, покорно склонив голову. А альтер эго наказывает Чимина за все отрицательные чувства, за все кошмары и розоватую от внутренних кровотечений слюну.        Чимин страдает рядом с ним. Чимин когда-то мог полюбить Хосока, но тот разрушил всё самим своим существованием. Им не суждено быть вместе. Это уже однажды было доказано. Теперь лишь подтверждается.        Хосок медленно увядает, незаметно. Сползает по стенке в тот вечер, когда они находят Сокджина, спрятавшись в своей комнатке. Стены невыносимо давят на него, сужаются, грозят раздавить. Из носа снова льёт, зубы окрашены в красный. Хосок одновременно молится на появление Тэхёна, защищающего Чимина от него, и при этом люто того ненавидит. Он сходит с ума, тонет в глубоком море, захлёбывается диким хохотом раз за разом, а в глотке булькает.        Хосоку недолго осталось. Значит, будет тонуть до последнего.        Теперь, глядя на заполученные жетоны, Хо ощущает, как сдавливает грудь. Он привык к постоянной спутнице, что незримо колет его в моменты, когда Хо умудряется расслабиться. Однако с каждым днём та становится напористее и жёстче. Хосоку совсем мало осталось. Он знает. Чувствует. Он должен успеть поговорить с Чимином.        Включается сирена, загорается аварийный свет. Хосок понимает, что тут что-то нечисто, выскакивает из кабинета, в котором прятался до этого времени, мчится в поиске хоть кого-то из группы. Натыкается на потрёпанного Джина, сжимающего в руке пистолет.        — Какого?..        – Ынче здесь, — не даёт даже вопрос задать Сокджин, хмурясь. Они оба понимают, что это означает для всей группы и для самого учёного в особенности. Сан Ынче явился по их души.        Несутся по коридорам под вой сирен, ищут своих, как тараканов, разбежавшихся по территории лаборатории. Хосоку отчего-то так страшно, что поджилки трясутся, предчувствие не отпускает. Они натыкаются на Тэхёна и Чимина, те выглядят так, словно только проснулись, а ещё держатся за руки.        Больно.        Горько.        Но Хосок молчит. Он не имеет права требовать что-то, не может ничего дать, так пусть не получается просить. Хосоку больно, гадко, а предчувствие растёт. Чимин вдруг смотрит на него так странно, что дыхание спирает, заставляя в груди болезненно заныть. Пак что-то хочет сказать, Хосок видит то же предчувствие в его зрачках, но у них попросту нет времени.        Его никогда не хватало.

***

       Чонгук лежит на кровати, не зная, чем ещё ему заняться в запертой комнате. Юнги не приближается, сидит на стуле, просто наблюдая за тем, как поднимается и опускается чужая грудная клетка. Он так давно не видел этой картины — просто как первый спит. Он всегда спал, и это отпечаталось в памяти, как нечто равное норме. А теперь они поговорили, даже моментами без грубости.        Солнце клонится к закату, Чонгука начинает клонить в сон, а Юнги так и сидит на стуле, действуя на нервы.        — Тебе сон не нужен? Входишь в режим ожидания? — язвит он, заставляя себя же почувствовать обидный укол, исходящий от Юнги.        — Если ты не заметил, то кровать здесь одна, а на стуле лежать не получается, — парирует тот, почёсывая щёку.        Чонгук цокает языком, садясь. Внимательно смотрит на него, подмечая для себя всё новые и новые детали. Вообще, получается, что они с Юнги на одной стороне, просто у того свои специфичные методы достижения цели. И Чонгук не в праве судить, никто в этом умирающем мире не в состоянии судить ничьи поступки.        Комната окрашивается красным от садящегося солнца, Чонгук вздыхает, прикрывая глаза, и укладывается ближе к стенке, освобождая место на узкой койке. Юнги намёк понимает сразу же, неслышно подходит и ложится рядом.        Чонгук ощущает тепло его тела, чувствует костлявые лопатки и выпирающие позвонки. Слышит каждый вздох, каждое вздрагивание ресниц. Эта неведомая связь между ними, чьё-то решение, что они созданы друг для друга, кажется Чонгуку жестокой шуткой. Юнги выглядит рядом с ним болезненно и уязвлённо. Это не связь, а зависимость.        Чонгук же не желает становиться зависимым от кого-то, тем более от человека, способного убивать одной мыслью.        Как погружается в дремоту — не помнит, просто в одночасье распахивает глаза от того, что кто-то совсем близко стонет. От боли или от испуга — неясно, просто болезненно, скуляще стонет. Чонгук садится на кровати, смотрит на очертания силуэта Юнги, свернувшегося в клубок на кровати.        На лбу скопилась прохладная испарина, губы приоткрыты и искривлены, как если бы ему было очень больно, тело беспорядочно дрожит. Чонгук хочет прикоснуться к плечу, но Юнги вскрикивает, просыпается рывком с надрывным: «Нет!»        — В чём дело? — Гук пытается заглянуть в расширившиеся зрачки, поймать радужки цвета ртути.        — Он мёртв, мёртв. Их нашли, — дрожит объект, обхватывая себя руками.        — О чём ты?.. — начинает спрашивать Чонгук, но вдруг Юнги открывает канал между ними, позволяя ему ощутить.        Пустоту, отчаяние и боль. Скапливающиеся внутри чувства раздирают грудную клетку, Гука складывает, заставляя сдавить руками грудь, он не понимает, как Юнги может это терпеть и не кричать от чувств. Канал не только между ним и Чонгуком. У двести девятнадцатого есть связь со всеми. И сейчас одна из нитей, ведущих к остальным объектам и носителям, оборвалась.        Это её ошмётки больно бьют по щекам, заставляя першить в горле от подступающих болезненных вскриков и слёз. Чонгук смотрит на Юнги, а глаза того стеклянные, словно с разорванной связью тот потерял нечто очень значимое. Часть себя.

***

       Они мчат по коридорам лаборатории, понимая, что оказались в ловушке. Тэхён крепко и уверенно держит Чимина за руку, однако ощущение, что они в ловушке никуда не уходит. Под несколькими подземными этажами, под целой больницей, что можно обрушить на их головы. Ынче пришёл за ними, хочет вернуть свои активы и закрыть в клетке. Но каждый из них помнит наставление Сонён: беречься этого человека, избегать и не дать заполучить.        Сокджин останавливается посреди коридора, дико мечутся испуганные глаза, ища лазейку. Он вспоминает про аварийный выход наружу — для этого нужно подняться на этаж с кабинетами и из одного бокса можно выйти в потайной тоннель, ведущий в одну из кладовых госпиталя.        Однако они не знают, куда успел продвинуться Ынче и его прихвостни, как далеко забрался, и сколько у них в запасе времени. Хосока вдруг скручивает у стены, Монстр подхватывает его под руку, продолжая удерживать в вертикальном положении.        — Что делать, Джин? — спрашивает с надеждой Тэхён, откинув на это время все обиды на брата. Главное сейчас — выбраться отсюда.        — Нам нужно подняться на уровень Б, оттуда сможем выбраться в госпиталь и уйти, — выдыхает Сокджин, глядя на младшего.        — Это совсем близко к поверхности, Ынче может уже быть там! — Чимин взволнован — у него ни оружия, ни самих пистолетов. Защищаться придётся голыми руками.        Джин хмурится, но все понимают, что другого выхода нет. Придётся пробиваться к верхнему уровню и пытаться проникнуть в бокс, ведущий к спасению. Разворачиваются к лестницам между этажами, спешат перескакивать ступеньки, задыхаясь от адреналина и бега. Они — не двести девятнадцатый. Нужно выбраться самостоятельно, избежать загребущих лап председателя и спасти шкурки.        Несясь, сломя голову, почти падают на ступеньках, а сирена всё разрывается, всё воет, словно кого-то оплакивает. Хосок бледен, Намджун почти несёт его на себе, а Джин печально оглядывается. Ему жаль, что конец пришёл к нему в такую секунду, жаль, что Хосок сам решил свою судьбу, ведь мог держаться подальше от Чимина, не получать излучение силы объекта и не погибать изнутри.        Но сейчас не получается думать о том, что Чон вот-вот издаст последний вздох в руках Намджуна. Сокджин, крепко сжав зубы, продолжает вести выживших вверх по лестнице, дальше к уровню Б.        Распахивает дверь, на секунду забывая об осторожности. Та гулко бьётся о стену, разнося звук грохотом по всему этажу. Каждый пытается выровнять дыхание после пробежки длинною в семь этажей, а Сокджин прёт напролом. Потом передохнут, позже отдышаться получится. Он хочет поскорее вывести парней из ловушки, спасти от Ынче. Хочет попрощаться в нормальных условиях. Снова оборачивается на белого, будто мел, Хосока, смотрит едва ли не со слезами.       Ему правда жаль.        Бокс семь открыт, там никого — видно через стеклянные стены. Ещё немного, ещё один рывок, и они доберутся до спасительного пути на поверхность. Сбегут из госпиталя, быть может, он сможет снова помочь Хосоку, вытащит из лап смерти, как тогда, когда вывез из лаборатории и выходил.        Намджун уже устал, покраснел от тяжести чужого веса. Осталось чуть-чуть.        Но планы рушатся, стоит выстрелу раздаться в коридоре. До бокса всего ничего: метра три, но пуля разбивает кафель стены, заставляя вскрикнуть и прикрыть голову руками. Чимин оттаскивает Тэ себе за спину, Монстр замирает с Хосоком, придерживая почти бессознательное тело.        Ынче выходит горделиво, вышагивает так, словно он — король мира. Смотрит на Джина, словно тот грязь под ногами. Чимин хочет оттащить Сокджина за свою спину, обеспечить защиту, но на него направляет пистолет один из парней, следующих за Ынче.        — Так вот как. Да, Джин? — тянет гласные Ынче, оглядывая с улыбкой своего бывшего подопечного. — Изменил своё тело, создав то, на что у меня не хватило умений. Ты добился положительного результата. Хвалю.        — Пошёл к чёрту! — выкрикивает Джин, он устал от бега, от голода и недавнего стресса, сил не осталось даже удерживать себя на ногах. — Из-за тебя и твоей алчности гибли живые люди. Из-за тебя произошла катастрофа, повлекшая за собой смерти миллионов. Из-за тебя мы все в дерьме! — задыхается Сокджин, падая на колени, когда человек Ынче подносит ко рту устройство.        Тот же писк, ослабляющий объекты и вводящий Сокджина в подобие транса. Чимин противится, сжимая руку Тэхёна, морщится Намджун, а Хосок бледнеет ещё сильнее. Слабой рукой тянется к своему ремню, выуживая ножик из секретного кармашка в кобуре. Острый, похожий на иглу, Хо, несмотря на слабость и боль, швыряет нож в человека с устройством, попадая прямиком между бровей.        Мужчина падает, роняя устройство и придавливая собственным весом. Слышится хруст. Адской машины больше нет.        Сокджина рвёт на пол, пока он приходит в себя, Ынче протягивает руку, прося пистолет. Все ошарашено смотрят, как дуло направляется в голову Чимина, ослабшего после воздействия устройства.        У Хосока мелькает перед глазами всё: первая встреча и конец бесконечному одиночеству, улыбка Чимина, его светящиеся глаза, боль от прикосновений и медленная, мучительная смерть самого Хосока. И в этом столько одиночества и боли, что хочется выть. Предложи кто Хосоку пройти данный путь заново, не выбрать Чимина, он бы отказался. Раз за разом отказывался бы, не зная, что другого пути не существует. Он должен был почти умереть от первой с ним встречи, должен был сойти с ума от его присутствия. Должен был полюбить его. До сумасшествия, до расщепления личности.        Другой исход — невозможен. Хосок был рождён для сто восемьдесят шестого. Пак Чимин стал его несбыточной мечтой, такой же, как увидеть море. Чимин стал морем. Недосягаемым, далёким, от того не менее любимым.        Всё происходит за доли секунды: палец Ынче оказывается на курке, нажимает. Хосок отталкивается от Намджуна из последних сил с тихим вскриком, сжимает в вспотевшей руке цепочку с жетонами. Пуля вылетает, ведомая пороховыми газами, из дула, несётся ко всё ещё приходящему в себя Чимину.        А потом звук и свет возвращаются с тем, как сталь проходит Хосоку между рёбер, вонзаясь в лёгкое, проходя его насквозь. Хо больно. Но он привык к постоянной боли. Сокджин, видя выстрел, громко плачет, пока Хосок грузно падает прямо в руки Чимина. У того на лице ужас вперемешку с горечью, будто ощутил боль Хосока, испытал на себе.        Он смотрит в глаза. Напрямую, как давно не делал. С тех пор, как появился Тэхён. Чимин сам не понимает, когда начинает задыхаться, терять опору под ногами. Может, в момент, когда в горле Хосока булькает, кровь из глотки вырывается, стекает струйкой с уголка губ по щеке. Может, когда он сам ощущает красную влагу между своих пальцев, обхватив его обеими руками.        Всё становится таким медленным, вязким. Голос Тэхёна глохнет на фоне, взгляд Чимина только для Хосока сейчас. Слёзы капают на испачканное в крови лицо, Паку тяжело сделать вздох. А Хосок вдруг улыбается. Так искренне тянет губы, показывая красные от крови зубы, так тепло, что Чимину натурально невыносимо. Он всхлипывает, глядя на то, как Чон угасает на глазах, убитый выстрелом.        Начинает дрожать, а Хо поднимает слабую руку, вкладывает что-то в ладонь. Тянется пальцами к лицу, утирая слезу. В этот миг, словно на зло, в последний раз смилостивилась над ними судьба. Чимин ощущает последнюю образовавшуюся связь. Он видит все воспоминания, все чувства, пережитые Хосоком, узнает ответы на каждый вопрос, и плач становится громче, надрывнее.        Хосок вытирает новую слезу, больше не в силах держать себя на плаву. Чувствует подступающую бессознательность в последний раз. Больше глаза не раскроются. Больше не будет больно. Улыбается опять, оглядывая Чимина мутнеющим взглядом, напоследок крепко сжимает ворот куртки.        — Моё море, — одними губами, беззвучно, потому что голос иссяк. А потом Чимин ощущает, как из лёгких Хосока выходит оставшийся воздух.       Моё море. Единственное — что сейчас в ушах. Как команда. Как приказ. Чон Хосок отдал объекту первый и последний приказ в жизни. Хотел увидеть море, хотел быть с ним, хотел защитить. Сто восемьдесят шестой ощущается вибрацией силы, жаром, исходящим из глубины костей.        Слёзы иссякают резко, высыхают с тем, как поднимается температура тела. Они бросают на Хосока последний взгляд, не в силах сдержать эмоций: ни Чимин, ни объект. Поднимают глаза на замершего с пистолетом в руке Ынче, мужчины позади опасливо пятятся. Радужки Чимина предательски краснеют.

***

       Чимин чувствует под щекой твёрдое плечо, ощущает тряску и начинает приходить в себя. Всё тело гудит, руки напряжены. Распахнув глаза, понимает, что его несут на спине, чуть встряхивая, чтобы не сползал. Руки Чимина висят на плечах Тэхёна, голова покоится, утыкаясь носом в шею. Чимин возится и вдруг замирает, понимая, что его руки влажные, кожу начинает стягивать от подсыхающей корки. Пальцы испачканы в тёмной крови, руки в брызгах и разводах, а в ладони зажат металл жетонов. Цепочка свисает из кулака, покачиваясь от каждого нового сделанного Тэхёном шага.        Чимин мычит, хочет слезть и не нагружать Тэ своим весом, но тот, обернувшись через плечо, бросает тихое: «Отдохни». Чимину неинтересно, как далеко они ушли от госпиталя, ему плевать, насколько он устал. Он помнит каждый удар. Проклятому, скользкому Ынче снова удалось ускользнуть и выжить в аду, устроенном сто восемьдесят шестым. Чимин не жалеет об отобранных жизнях, ему хочется поднять взгляд к небу и плакать не поэтому.        Они даже похоронить его не могут по-человечески. Он запомнил, как Хосока завернули в белоснежную простынь и оставили на койке в боксе, убегая от опасности. Чимин ненавидел его, не хотел иметь ничего общего, но просто не знал обо всём. В последние свои минуты Хо смог создать слабую, едва уловимую связь и по ней направить к Чимину все свои воспоминания. Начиная с одинокой холодной палаты и заканчивая тем, как погибал от чиминова присутствия.        Сжимает жетоны так сильно, что металл впивается в кожу ладони, почти режет. Но боль эту ощущать хочется. У них не хватило времени поговорить. Из-за всех этих дьявольских планов, как Ынче, так и Сокджина. Из-за множества тайн, что окружают их, укутывая в полотно, пока то не окажется сдёрнутым, шокируя правдой. Чимин хотел бы поговорить, хоть несколько минут, спросить у Хосока, пожалеть его за столькие годы страданий. Даже освободившись от лаборатории, Хосок не смог скинуть кандалы плена. Никто из них не скинул, не освободился.        А теперь вместо разговора в памяти Чимина отпечаталась кровавая, искренняя улыбка и последние два слова, адресованные ему. «Моё море». В глазах копятся злые, жгучие слёзы, капают на одежду Тэхёна, когда Чимин утыкается носом в косточку плеча. Не успел. Он ничего не успел. Если бы только он знал, что с Хо происходит, если бы только знал, что так воздействовал на него…        Чимин тихо всхлипывает, хватая воздух ртом. Тэхён напрягается, но ни слова не говорит. Им всем пора оплакать очередную потерю и вынужденно двигаться дальше, чтобы предотвратить ещё одну.        Чимин, позволяя одиноким, горестным каплям падать с лица, оборачиваясь назад. Туда, где провёл столько лет жизни, столькое умудрился потерять. Больница уже давно пропала из виду, но Чимин чувствует её нависающую громаду, её давление. Пора стряхнуть сонную опьянённость, прогнать страх и сбросить оковы. Пора заканчивать эту дрянность.        Теперь основной целью группы выживших объектов и носителя стал поиск Чонгука и двести девятнадцатого. Потом уже можно добраться до Ынче, Чимин клянётся себе, что лично свернёт ублюдку шею, наслаждаясь каждым переломанным позвонком. И пора бы остановить весь этот ужас, в какой превратился их мир.