И гаснет свет

      Чимин чувствует, как все его внутренности спешно падают в какую-то непроглядную яму. Знает, что счёт идёт буквально на секунды, после укуса нужно около девяноста, чтобы из здорового человека Тэхён превратился в плотоядное чудовище, жаждущее их горячей крови.        — Чимин, — шепчет Тэ, зажимая укус рукой. Под его кожей уже заметно, как темнеют переплетения вен, как плоть сереет от воздействия мутировавшего вируса, что пожирает человеческое тело без всякой пощады.        — Попробуй остановить, — кричит на него Сокджин, роясь в рюкзаке и прося Чонгука достать шприцы. — Давай же, Чимин, соберись!        Пак только роняет слёзы на колени Тэхёна, пытающегося отползти от всех присутствующих подальше. Он знает, каково превращение в чудовище, понимает — ещё несколько мгновений и изменения в теле станут необратимыми, а желание впиться в чужую конечность или бок — непреодолимым.        Двести девятнадцатый бросает взгляд на то, как объект застыл перед своим носителем, смотрит с жалостью и болью, тут же подлетая к сто восемьдесят шестому и влепляя тому звонкую пощёчину. Чимин смотрит на Юнги испуганно, совсем круглыми от безысходности глазами.        — Возьми себя в руки. Найди внутри нить вашей связи и держи её до последнего. Даже если твои собственные руки начнут отказывать, не отпускай. Держи носителя на поверхности, пока мы не отыщем решение. Слышал? Бегом! — тон двести девятнадцатого отрезвляет, Чимин чувствует, как онемевшие руки теплеют, кровь приливает к месту удара, заставляя мозг судорожно соображать.        Юнги присаживается позади, дав молчаливую команду Намджуну удерживать Тэхёна так, чтобы тот не смог навредить им. Монстр протягивает Тэхёну пустую пластиковую бутылку, а тот, бледнея всё сильнее с каждой минутой, покорно сжимает её зубами, лишь бы не укусить никого из ребят.        — Найди её, ты не перепутаешь, — шепчет на ухо Чимину Юнги, указывая дорогу, пока Сокджин панически мечется и о чём-то переговаривается с Чонгуком.        Чимин отстраняется от всего, что его окружает, старается проникнуть как можно глубже в собственную суть. Там горячо и темно, там сто восемьдесят шестой притаился в особенно тёмном участке. И Чимин знает, кто ему сможет сейчас помочь.       — Он умрёт, — не церемонясь, произносит Чимин куда-то в глубины собственной души. Объект в темноте рычит. Он напуган не меньше самого Чимина, кажется, также сильно и горестно плачет, не желая расставаться с Тэхёном.        — Он погибнет. А потому ты должен помочь мне. Помоги! — уже умоляет Чимин, почти падая на колени перед существом, которого искренне ненавидел всё время с тех пор, как ему соврали о гибели первого носителя.        Сто восемьдесят шестой шуршит, шевелясь, поднимается на ноги, а на его плечах мантией лежит тьма. Чимин боится объекта, отрицает их совместимость, не пускает сто восемьдесят шестого ближе, только если им всем угрожает опасность. Объект же выходит из темноты в круг света, где на коленях его о помощи молит Чимин.        Пак рассчитывал увидеть чудовище, однако перед ним стоит точная зеркальная копия его самого. Только кожа чуть бледнее, а радужки миндалевидных глаз красные.        — Ты допустил это, — глухим голосом, с рычанием, выплёвывает объект, тычет указательным пальцем в Чимина, обливаясь слезами, отчего щёки его блестят. — Ты допустил, ты отвлёкся!        — Да. Это всё моя вина, — рыдает Чимин, не видя смысла скрывать свои чувства перед сто восемьдесят шестым, который и без того их разделяет с Чимином на пополам. — Я был недальновиден. Я подставил Тэхёна. Я подставил тебя. Но сейчас… прошу, помоги нам, — вскидывает голову он, глядя на то, каким горем лицо сто восемьдесят шестого искажено.        — Я не смогу, — качает отрицательно головой тот, отворачиваясь и собираясь снова скрыться в тени, где будет переживать своё горе, тихо скуля и воя о потере.        — Ты нет, я тоже бессилен, — слова возникают в голове, словно сама фортуна его ведёт и чудесным образом подсказывает, как подойти к собственной части души. Да. Сто восемьдесят шестой — не альтер эго. Не дефектная часть Чимина. Увидев его лицо, Пак понял.        — Мы сможем. Только вместе. Вернём его, прошу, — объект останавливается, не глядит на Чимина, а плечи его затравленно поджимаются ближе к голове.        Чимин ждёт, зная, что времени у них совсем мало, однако торопить объект не хочет. Сто восемьдесят шестой осторожно оборачивается через плечо, смеряя уставшим взглядом свою неразумную половину. У них получится, они оба хотят в подобное верить, так что Чимин поднимается на дрожащие ноги, протягивает объекту руку, словно зовёт вернуться домой.        Сто восемьдесят шестой опасливо приближается, но не позволяет себя коснуться.        — Хосок погиб по нашей вине, — тихо говорит Чимин, заставляя объект вздрогнуть. — Дважды лишился жизни. Мы понесли за это ответственность.        Объект склоняет голову, шагая ближе.        — Но Тэхёна мы не отпустим, — отвечает сто восемьдесят шестой, глядя прямо в глаза Чимину.        Тонкие бледные пальцы в миллиметре от кожи Чимина, сто восемьдесят шестой утирает лицо от влаги, взгляд его переполнен уверенностью в том, что всё получится. Их пальцы переплетаются, Чимин ощущает, как его наполняет энергией в чистом виде. Он больше не сторонний наблюдатель, не марионетка в чьих-то руках. Нет больше отдельно объекта и Чимина, есть что-то единое и нерушимое. Внутри тепло, сто восемьдесят шестой больше своим присутствием не давит, а наоборот — согревает каждую клеточку тела, позволяя сердцу биться в ровном, непоколебимом ритме.        Они никогда не были разделены. Просто диссонанс и горе заставили части души расколоться, а так Чимин теперь ощущает — он вернулся в норму. В то состояние, которое позабыл из-за инъекций, из-за тренировок и боли. Сто восемьдесят шестой — это и есть Пак Чимин.        Двести девятнадцатый отскакивает от Чимина резко, Намджун возле стонущего Тэ напрягается, когда Чимин, выдохнув через нос, распахивает красные глаза. Объект пробудился, оттого внутри Юнги всё бушует, ощущая укрепляющуюся связь. Чимин присаживается рядом с Тэ, проводит ладонью по растекающейся так стремительно заразе, не понимая, как помочь.        — Связь, Чимин! — напоминает Юнги, отходя подальше, потому что его присутствие может вызвать резонанс их возможностей.        Пак кивает, видит перед собой эту истончающуюся с каждой секундой нить. Он мысленно протягивает руку к ленте, хватает за самое тонкое и слабое место — момент и та порвётся, обрывая жизнь Тэхёна. Он не позволит. Не даст подобному случиться. Держит крепко, видит, что вены Тэхёна не чернеют так быстро.        Это же замечает и его старший брат. Сокджин в настоящей панике, он оборачивается на двести девятнадцатого, мысленно прося помощи.        — Ты уверен, что не сотворишь ещё большее чудовище? — скептически щурит глаза Юнги, пока остальные не понимают, что между этими двумя за мысленная борьба.        — Он мой брат, — выдыхает Джин, стоя прямо напротив.        Юнги хмыкает, выхватывает из руки Чонгука десяти кубовый шприц, тут же всаживая иглу в сгиб локтя. Гук почти вскрикивает от испуга, но тут же Сокджин повторяет манипуляции Юнги. Шприцы наполняются чужой алой кровью.        Сокджин знает, что это не панацея, но хотя бы возможность остановить влияние вируса радует. Полный шприц Юнги вручает Джину, позволяя остальным увидеть, как место укола сразу же затягивается. Гук подходит ближе, пока Сокджин, с до предела расширившимися зрачками, присаживается и вручает Чимину последний шприц.        — Это может не сработать, — шепчет Джин, пока Чимин наполняет своей кровью шприц.        — Тогда я сверну твою шею, — выдыхает Чимин, а в голосе звенит сталь, стоит их взглядам пересечься.        И Сокджин ни на секунду не сомневается — Пак Чимин отправит его следом за Тэхёном в могилу, если тот не выживет. Кивает, забирая шприц, выливает всю кровь в пакет, сам не понимая, что делает. Она, текущая в венах и артериях таких, как вся свора объектов и носителей — очень ценная. Особенная. Что-то должно быть. Не зря столько экспериментов с кровью двести девятнадцатого, не просто так Ынче охотится за ними.        Кровь двести девятнадцатого может спровоцировать всплеск всего организма, дав дополнительные несколько минут борьбы с вирусом. В новый шприц проникает смешанная телесная жидкость. Кровь Чимина — катализатор для Тэхёна. Ускорит сердцебиение, когда влияние Юнги станет невыносимым. Кровь Сокджина — сама по себе ценна. Она должна по всем расчётам убить вирус.        — Как только Чимин отпустит связь, оставив Тэхёна одного, — тихо произносит Юнги, хватая учёного за запястье, — у тебя будут доли секунды. Я постараюсь также удержать его, но всё зависит от самого твоего брата. Он должен бороться.        Сокджин сглатывает и кивает, подлетая к троим парням и падая на колени возле младшего.        — Давай, Тэ-тэ, ты справишься, — шепчет он Тэхёну, всему покрытому испариной.        Воздействие Чимина слабо, он не может слишком долго удерживать Тэхёна на плаву.        — Насчет три отпускай связь, — командует Джин, сбрасывая колпачок с иглы шприца. И молится изо всех сил, надеясь, что фортуна всё ещё на их стороне.        — Раз.        Юнги напрягается, но ощущает пальцы Чонгука на своих, готовится к тому, чтобы на единую секунду попасть в тело Тэхёна, в его разум, и затормозить вирус, который вот-вот отпустит с поводка вместе с истончившейся связью Пак.        — Два.        Чимин чувствует, как по щекам снова льют слёзы. Он мысленно умоляет Тэхёна вернуться. Тэ коротко и слабо кивает, сжимает напоследок пока здоровой рукой кисть Чимина, а потом отталкивает от себя подальше.        — Три!        Чимин обрывает их контакт, чувствует, как лента держится на последнем лоскутке, и кричит от боли Тэхёна, оглушившей его. Намджун крепко сжимает Тэ руками, тот же стискивает бутылку зубами и сдавленно кричит, когда Сокджин рывком вводит толстую полую иглу шприца. Кровь заливает в чужие вены без особой бережливости, не заботясь о болезненности. Тэхён кричит и морщится. Его глаза почти чёрные от расширившихся зрачков.        Юнги с криком отпускает связь, за которую схватился, валится в руки Чонгука, когда лента обжигает его, почти разорвавшись. Гук ловит его, прижимает к себе, ощущая через раскрытый канал всю ту жуть, что сейчас творится в теле Тэ.        — Давай же, давай! — шепчет одними губами Чимин, сидя на ледяном полу и почти впиваясь, раскрошив плитку под собственными пальцами. — Давай, Тэхён!        Сокджин отходит от брата, глядя на то, как не прекращают темнеть вены, как дрянь медленно, но поднимается по предплечью и приближается к груди, скрытой тканью одежды. В панике Чимин хватается за катану, собираясь отрубить конечность, только бы спасти Тэхёна, когда тот вдруг судорожно хватает воздух ртом.        Бутылка выпадает из расслабленной челюсти, глаза снова светлеют, но лишь наполовину — один из зрачков, словно ослепший, затянут дымкой. Кожа на руке розовеет, тёмные змеи отравленных вен светлеют, но в нормальное состояние не возвращаются. Они остаются неестественными, тёмно-синими, а Тэхён может только вяло пошевелить пальцами.        — Чимин, — хрипит Тэ, но Сокджин не подпускает бросившегося было к тому Пака. Джун приставляет к виску Тэхёна пистолет, предупреждая. — Я в порядке, правда. Я… мне больше не больно.        — Я понимаю, Тэ, — тихо плачет Джин. — Но запереть тебя всё равно придётся.        Чимин яростно оборачивается к Сокджину, совершенно серьёзно собираясь удушить его собственными руками. Юнги обхватывает Чимина за пояс, не позволяя убить Джина, держит крепко извивающееся тело.        — Отсынь! — бросает Юнги Чимина на пол и пригвождает тяжёлой босой ступнёй к холодному полу, пока Намджун ведёт Тэхёна с пушкой у виска куда-то по коридору в сопровождении Джина.

***

       Чимина грубо швыряют возле узкой койки, на что слышится возмущённая ругань. Чонгук падает рядом, обхватывая друга руками и только теперь понимая, как вибрирует его тело. От злости, от энергии и единения с дремлющим доселе объектом.        — Чимин, — зовёт Гук, обхватывая лицо того ладонями и прикасаясь своим лбом с Чиминовым.        — Я в норме, — хрипит Пак, стараясь выбраться из рук, ускользнуть от головокружения, вызванного такими резкими переменами в организме.        С появлением, полноценным пробуждением сто восемьдесят шестого, в теле будто стало гораздо теснее. Но от того чувство наполненности не доставляет неудобств.        Юнги присаживается на корточки перед парнями, смотрит на обоих своими огромными глазами, чтобы прикоснуться к виску Чимина. Карие глаза закатываются, Чонгук вскрикивает, когда Чимин падает ему в руки, потеряв сознание.        — Ты что творишь?! — хочет наброситься на объект Чон, но Юнги лишь подхватывает бессознательное тело на руки и опускает на матрац.        — Ему нужен отдых. Он долгое время был вдалеке от своего объекта, разделённый и ослабший. Организм может не выдержать такого напряжения, после стресса и воссоединения. Да и для нашего ценного Сокджина разъярённый Чимин представляет ту ещё опасность. Пусть поспит.        Чонгук продолжает буравить взглядом Юнги, набрасывающего на Чимина тонкое покрывало. Лицо последнего было искажено гримасой боли и переживаний, морщинки не разглаживались даже во сне. Чонгук вдруг задумывается об их связи с Тэхёном. О том, что без устали твердил ему Юнги.        Связь — загадочное явление, никому, даже учёным до конца непонятное. Связь между Юнги, как прародителем объектов и носителей, чьей кровью те «питались», становясь сильнее, и теми самыми объектами. Связь между объектом и носителем — нерушимая, жизненно важная, до болезненной зависимости. Узы между ними, сплетённые пальцами госпожи Судьбы, та искусно вталкивает их в жизни друг друга, потом резко обрывая нити.        Есть ли между ним самим и двести девятнадцатым, Юнги, такая связь? Чонгук пробует мысленно позвать Юнги. Он видел, как Чимин и Тэ могли невербально коротко переговариваться, передавать друг другу эмоции и картинки. У них с Юнги другой канал, более широкий и свободный.        Тот останавливается, уже собравшийся выйти из комнаты, оборачивается и смотрит на Гука вопросительно. Он отозвался на внутренний зов. Значит, пусть слабая, но лента, соединяющая их, есть.        — Тебе интересно, насколько мощная связь и что она может сделать, — констатирует Юнги, подходя к Чонгуку ближе. Ему нет необходимости спрашивать — все вопросы он ощущает витающими вокруг них, в воздухе, пылинками.        Чонгук кивает, позволяя схватить себя за руку, увести прочь из комнатки, где Юнги закрыл Чимина, пока им не станут ясны некоторые вещи. Юнги мягко гладит тыльную сторону ладони Чонгука, а это движение больше не вызывает отвращения или раздражения, отчего Гук взволнован. Они так мало знакомы, а рядом с Юнги ощущается так, будто ждали друг друга всю жизнь. Это ненормально.        Юнги останавливается перед входом в мини-лабораторию, уже в спешке занятую Сокджином, становится лицом к своему носителю.        — Открой её мне, — просит Юнги, глядя прямо в глаза. Радужки цвета ртути гипнотизируют, но, как ни странно, Гук не ощущает на себе давящего воздействия способностей Юнги. Тот действительно просит.        Не приходится спрашивать, о чём именно говорит Юнги. Он говорит открыть ему Чонгукову душу, впустить для укрепления связи. Чонгуку любопытно, а ещё он понял, что их единение неизбежно. Так действительно было предрешено, сколько Чонгук ни борись, не победит. У него не выйдет выстоять против колоссального притяжения, ведущего все дороги к Юнги. Кажется, он понял это ещё в тот день в канализации.        Смеживает веки, расслабляясь, слышит звон в ушах, будто тысячи крохотных серебряных колокольчиков создают небесную мелодию в его голове. А потом этот звук касается его. Кротким, невесомым движением, словно просит открыть щель ещё шире, потому что громадина двести девятнадцатого в тонкий просвет не пролезет.        Чонгук выдыхает через рот, выпускает из лёгких весь воздух, чувствуя, как закостенелые створки его внутреннего состояния распахиваются. Ощущает попытки проникнуть со стороны Юнги, тот нетерпеливо рычит в его ушах, сердца, слившиеся почти в один неразделимый орган, бьются с одинаковым ритмом.        — Вы что делаете? — связь обрывается, так и не достигнув своего максимума.        Сокджин смотрит на обоих внимательно, нахмурив брови.        — Ты знаешь, что этого делать нельзя. Вы не готовы, — отчитывает Юнги Джин, напирая. — И оба погибните, если связь будет установлена неправильно! Ты хочешь для Первого судьбы Хосока?        Чонгук вздрагивает, вспоминая рассказ Юнги о дестабилизированном носителе номер девять. Чья жизнь была похожа на пытку, ведь единственное так сильно необходимое — его объект — уничтожало тело изнутри, в итоге убив. Юнги смотрит на Джина флегматично, переплетает пальцы с рукой Гука, проходя мимо, прямо в стеклянные двери лаборатории.        — Я знаю, что мы можем убить друг друга. И про выброс в это мгновение знаю, — тихо отвечает Юнги, словно не оправдываясь перед Сокджином, а, скорее, объясняя Чонгуку.        — Почему? — едва слышно спрашивает Чонгук.        — Потому что Ынче слишком жаден и совершенно нетерпелив. Он хочет получить вкусное варенье, не дав вишне дозреть, — расплывчато отвечает Юнги, подводя Чона ближе к мониторам и микроскопам. — Что ты выяснил?        — Мы смогли остановить распространение вируса в теле Тэхёна, однако не убили его, — устало падает в пыльное кресло Джин, трёт лицо рукой.        — Антитела?        — Не вырабатываются. У организма не хватит сил на выработку антител против живого яда в крови. Слишком быстрое распространения. Осложнения даёт не сам вирус, а его мутация, запускающая механизм, соединяясь с ДНК.        — Именно поэтому у объектов больше выдержки, даже если их укусят, — хмыкает Юнги, заставляя всех напрячься. — Идеальный набор ДНК, идеальное строение внутренних органов. Вирус ищет изъяны в организме. Я видел много превращений.        Юнги не хочется вспоминать, но придётся. Это необходимо. Чтобы спасти двести двадцатого, а вместе с ним и сто восемьдесят шестого. Чтобы спасти остатки человечества в этом проклятом мире.        — В зависимости от набора генов вирус по-разному реагирует на среду в организме. Это стало ясно ещё при изучении тебя, как примера, — выдаёт Сокджин, поднимая взгляд на Юнги. — Однако, ты смог выдерживать напор вируса, а потом и подчинить его себе не только из-за сильных сторон своего модифицированного тела.        — А из-за мощи разума, — заканчивает за него Юнги, опираясь рукой о пыльный стол, пока Намджун и Чонгук странно помалкивали. — Так что тут, скорее, дело не в ДНК и генетике, а именно в мозге. В том, в чём так сильно нуждается Ынче. Ему наши мозги нужны.        Сокджин кивает. Да, тут Юнги прав. Они изучали не столько реакции и возможности тела, сколько реакцию мозговых волн в определённых ситуациях, а также в том, насколько сильно влияние разума на тело. Ведь (Юнги тут прямое доказательство) если разум считает себя неуязвимым, тело принимает ту же позицию. Чимину твердили всегда, что ему далеко до двести девятнадцатого, а Сокджин знает все премудрости эксперимента, так что он представляет особую угрозу для Создателя.        — То есть, — хрипло спрашивает Чонгук, — мы должны убедить Тэхёна, что он может бороться с укусом, и тогда вирус отступит?        Сокджин кивает, а потом бросает беглый взгляд на монитор.        — Наш мозг — вещь поистине настолько же прекрасная, насколько ужасающая. Человеческий мозг создал этот вирус, разлив в крови объекта семьдесят шесть, увидевшие это люди поверили в наличие вируса. А теперь, когда всё воплотилось в реальность, только самосознание способно разрушить влияние заразы.        Чонгуку тяжело поверить, что все ходячие мёртвые стали такими только из-за сигналов собственного ума. Это не укладывалось в его голове, потому что такого… просто не может быть.        — И даже если мы объявим, что у нас есть лекарство… — почти задыхается от осознания Гук, поднимая затуманенный взгляд.        — Это будет сродни плацебо. Наш мозг создал эту эпидемию, он же её и уничтожит, — кивает Сокджин, прожигая глазами присутствующих. — Только знать об этом никому не следует.

***

       Чимин, стоит только свинцовым векам с трудом приподняться, подрывается с койки и подбегает к двери. Та не заперта, так что он тут же несётся в сторону, где ощущает биение знакомого сердца. Он должен убедиться, что вирус не продолжает пожирать Тэхёна, превращая в чудовище. Лёгкие горят, присутствие объекта на задней стенке черепа, словно вторые невидимые глаза, заставляет по коже пробежаться стайке мурашек.        Заворачивает за угол, чувствует, как ритм сердца нарастает, знает — двигается в верном направлении. Снова повернув за угол коридора, натыкается на последнюю комнату в тренировочном центре. Как так бесшумно парни умудрились заколотить дверь, Чимину неясно, но факт остаётся фактом — Тэхён там, за забитыми дверьми, сидит совершенно один.        — Чимин? — слышится слабый голос, заставляющий Пака упасть перед щелью между досками, судорожно хватая воздух ртом.        — Тэ, — едва может говорить, по-прежнему ослабший и вымученный переживаниями, — я тут, я пришёл.        — Всегда придёшь, — Чимин видит через крупную дыру бледное лицо, почти бескровные губы в форме сердца.        В щель как раз протискивается ладонь, Тэхён доверительно тянет руку Чимину, готовому расплакаться в голос. За такое короткое время Тэхён стал для него всем. И плохо это или хорошо, Чимин не понимает. Как можно настолько зависеть от кого-то? Как он способен уничтожить весь мир лишь от мысли, что останется тут, в этом дряхлом измерении, испещрённом шрамами и уродствами катаклизма, без него.        Чимин хватается за прохладную ладонь, отчаянно сжимая влажные от пота пальцы. Гладит кожу, жмурясь от слепящего света ламп в коридоре, часто моргает в попытке сдержать слёзы.        — Всегда, — отвечает, словно это стало их девизом. Их потаённым признанием.        Тэхён едва слышно выдыхает, стискивая чужие пальцы в руке, наслаждается тем, что он тут не один.        — Сокджин сказал, что пока они не убедятся в том, что их отчаянная попытка меня спасти увенчалась успехом, я не смогу выйти, — тихонько проговаривает Тэхён, смотря на Чимина: один глаз оставался нормальным, со светлой радужкой, а второй будто бы ослеп.        Чимин же боялся спросить, видит ли Тэ левым глазом, или болезнь окончательно отобрала его и левую руку.        — Я не позволю им причинить тебе вред, — хрипло отвечает он Тэхёну, сильнее сжимая кисть.        — Ты только не глупи, ладно? — улыбается тот в щель, присаживается поближе к забитому дверному проёму, стараясь хоть так уловить тепло Чимина. — Если вирус победит, просто постарайся уйти подальше, чтобы они… смогли дать мне свободу.        Чимину рыдать хочется во весь голос от таких слов. Он пронзительно смотрит на Тэ, понимая, что по своей воле отпустить его не сможет, что с ног на голову всех перевернёт, но выдерет для него шанс выжить.        — Всё получится, твой брат — гений. Он не просто так вколол тебе нашу кровь. Значит, что-то знает, в чём не соображаем мы, — шепчет Чимин, упираясь лбом в доски, совсем рядом с лицом Тэ по ту сторону.        — Я очень надеюсь, — Чимин слышит в чужом голосе слёзы, едва сдерживает собственные эмоции. — Я правда стараюсь верить.        — Вирус уже остановили. Сокджин сделает всё, чтобы ты выжил…        Тэ судорожно выдыхает, прислоняясь к доскам, крепко держит Чимина за руку, словно за спасательный канат хватается. Плачет тихо, испуганно и затравленно. Чимин впервые видит Тэхёна таким — уязвимым. Напуганным. Ослабшим. Раньше Тэ казался скалой, непробиваемой, яростной фурией. Вспомнить только, как кинулся защищать его при первой встрече, как плевать хотел на издёвки в Эстеле, всегда оставаясь рядом. Как в каждую яму шёл следом за Чимином, безропотно доверяя ему свою жизнь. И, кажется, ошибся.        Чимин не смог предотвратить этого. Не остановил проклятого мертвеца, сомкнувшего зубы на руке его носителя, его… Чимин не сдерживается, начинает беззвучно трястись, сжимая чужие пальцы. Ему искренне жаль, он теперь несёт в себе вину за то, что не сумел защитить. Не успел, отвлёкся.        — Мне так жаль… — шепчет он в щёлку между сбитыми досками, ставшими клеткой Тэхёна.        — В этом нет твоей вины, — сипло отвечает ему Тэ. — В этом нет ничьей вины. Таков наш нынешний мир.        — Я должен был быть внимательнее, я должен был тебя защитить, — срывается Чимин, роняя крохотные капли на древесину. — Я не смог защитить Хосока, я не смог защитить тебя. Он умер из-за меня, а что если…        — Я не умру, — твёрдо выдаёт Тэхён, переплетая их пальцы. — Иначе какое нам «всегда»? Я не умру, Чимин, этому не бывать.        Пак вскидывает голову, смотря замылено на Тэхёна, тот поближе прижимается к щели, так чтобы щекой уткнуться в её край.        — Ты не станешь виновным в моей гибели. Я не умру, чёрт побери, — всхлипывает Тэ, впиваясь тёмно-серыми пальцами изувеченной вирусом руки в доски, Чимин может увидеть синеватые ногти, но в остальном Тэхён не выглядит заражённым.        Пак тесно придвигается к доскам, упирается лбом в тёплое дерево, видя, как дрожат красивые губы, как между ними вырывается живое дыхание. Тэхён всë понимает без слов, тянется к Чимину, позволяя себя неловко поцеловать. Выходит мокро и солоно из-за слёз, сбито от неудобного положения, древесина царапает лицо, но Чимин готов хоть тысячу заноз поймать, если это нужно для поцелуя с Тэхёном.        Губы дрожат, оба рвано выдыхают, подцепляя язык другого, а потом быстро отстраняются, слыша приближающиеся шаги. После контакта с Тэхёном, Чимин ощущает себя более живым.        — Ты скоро выйдешь отсюда. И вернёшься ко мне, — заверяет Чимин, уже ощущая присутствие двести девятнадцатого за спиной.        Его грубо подхватывают за шкирку, заставляя пальцы выскользнуть из ладони Тэ. Чимин глядит на удаляющийся вход в место, где заперли его часть. Неотъемлемую теперь, неразделимую с ним. Чимин заставит всех захлёбываться кровью, но Сокджин найдёт решение, и они вытащат оттуда Тэ.        — Ты должен быть аккуратен, вирус может резко проявиться, окончательно превратив его в труп, — тихо выдаёт двести девятнадцатый, провожая Чимина к лаборатории.        — Да насрать, — толкает Юнги плечом тот, проходя в кабинет, чтобы приблизиться к Сокджину.        Гнев на последнего ещё не утих с того момента, как они узнали, что это именно он упёк Тэхёна в лабораторию.        — Нашёл что-нибудь? — резко спрашивает Чимин у Джина, устало сидящего за компьютером.        — Провёл ещё один анализ. Вирус словно спит в Тэхёне. Замёрз, — отвечает Джин, потирая переносицу.        — Выждем ещё. Если это сработает, мы можем начать искать способы связаться с выжившими за пределами Сеула, — чеканит Монстр, устало опираясь бедром о рабочий стол Сокджина. — А пока всем нужен отдых.        Они понимают, что Намджун прав, ведь все они дико устали за прошедшие часы. Столько всего пришлось пережить, столько ещё предстоит преодолеть, что навалившееся скопилось неподъёмной махиной на ослабших плечах.        Юнги протягивает им ключ-карты от комнат, предлагая отдохнуть.        — В каждой есть сухпаёк и постель. Запасы воды ограничены, будьте осторожны, — консультирует Юнги, прежде чем взять Чонгука за руку и увести прочь, тем самым поставив точку в предложении Монстра отдохнуть.

***

       Солнце разгорается всё ярче, поднимаясь над умирающим миром. Это плачевно, ведь стоит только взглянуть на остатки былого величия цивилизации, так сразу же колет в груди от противного чувства досады. Что-то когда-то прекрасное разрушено не за столетия после окончания века человеческого, а в считанные дни. Огорчает, удручает.        Ынче стоит на крыше второго тренировочного центра, так и не вступившего в работу над объектами, но послужившего отличным бункером для него и верхушки важных личностей, когда начался кошмар катастрофы. Холодный, колкий ветер обжигает щёки, кусает кожу, оставляя красноватые следы холода. Ынче думает, что, возможно, это последняя зима для мира, для него и планеты, какой она была когда-то (пусть это и случилось совсем недавно). Они не переживут суровую зиму, отвыкшие от труда и выживания благодаря прогрессу и удобствам, созданным гениальными умами.        Даже его генераторы, снабжающие два центра электричеством, скоро выйдут из строя без топлива, а, значит, выживших ждёт холод. И голод. Естественно, что всё пошло крахом в сфере питания. Добывать еду практически неоткуда, возможность той же охоты на диких зверей нулевая, учитывая, что на людей точно так же охотятся.        Ынче прозаично усмехается, прячет заледеневшие руки в карманах, продолжая мёрзнуть. Сонён мертва, объекты разбрелись по разрушенному городу, а теперь, скорее всего, строят свои гениальные планы по спасению мира, Ынче в подобном не сомневается, учитывая то, кто затесался в их кругу. Ким Сокджин оказался пригретой на груди председателя змеёй, учёный подставил его, разрушил множество планов, а теперь собрал вокруг себя плоды многолетних трудов.        А ещё стал этим самым положительным исходом экспериментов. Он необходим Ынче, Сокджин должен вернуться в руки обладателя, чтобы он смог достать то, чего так долго желает. И теперь загвоздка в том, как проникнуть в тренировочный центр и не нарваться на гнев двух сильных объектов, чтобы достать Сокджина.        Ынче от чего-то уверен — сто восемьдесят шестой, обретя истинного носителя, станет ещё яростнее и опаснее. А ещё не стоит сбрасывать со счетов девяносто девятого, что вернул руками Джина себе здравый рассудок, и самого учёного, чьи возможности по-прежнему остаются тайной для Ынче.        На крыше промозгло и холодно. Ынче задирает голову с первыми седыми прядями в шевелюре, жмурится, когда робкая снежинка опускается на его ресницы. Зима явилась, усложняя жизнь. Теперь Ынче нужно сделать последний рывок для спасения своей шкурки и остатков того мира. Сложить кусочки и начать заново. Ынче уверен — в Сокджине содержится разгадка и лекарство. Иначе бы он не вытворил подобное, разбросав объекты, не было бы в его взгляде столько уверенности в собственной важности.        Мужчина разворачивается на пятках берцев, медленно скрывается в полупустом здании, прячется от первых морозов. Зима пришла, снежным покровом скоро затопит мир, погружая в пучину ещё больших ужасов. Остался последний рывок, последний ход. Или Ынче совершит гамбит и прижмёт пяткой к земле зарвавшиеся объекты, или проиграет, отдав свою жизнь. Ну, есть, конечно, последний вариант — где они все сдохнут от голода и холода, кто-то продержится чуть дольше. Такой исход вероятнее всего.

***

       Чимин отгрызает кусок ткани от старой простыни, чтобы бросить в чашку с холодной водой, уже собирается прошмыгнуть в коридор, где держат Тэхёна, но суровый взгляд Намджуна останавливает его.        — Джин просил не пускать тебя, — выдыхает Монстр, перегораживая путь Чимину.        — Будь человеком, дай ему хоть возможность умыться, — фырчит Чимин, силясь обойти Намджуна, но тот горой стоит в проходе, не пускает.        — Нам нужно заняться поиском выживших. Нужно найти радиопередатчик, поймать волну. Мы уверены, что есть кто-то ещё.        — Насрать я хотел на выживших и ваши великие цели, — рявкает Чимин, чуть ли не швыряет в Монстра чашку. — Я нужен ему сейчас. Больше, чем вам. Тэхён там один, он паникует от мыслей, что может стать одним из плотоядных монстров.        Намджун поджимает губы, но стоит на месте, загораживая дорогу.        — Ты и нам нужен, Чимин, — тихо говорит кто-то позади, заставляя его обернуться.        — Вот тебя меньше всего хотел бы видеть, — плюётся ядом Пак, глядя на серьёзное выражение лица Сокджина.        Конечно, он так реагирует. Никто, кроме Джуна, не знает правды о том, ради чего Сокджин запер Тэхёна в лаборатории. И не следует им знать. Джину ни к чему жалость или признание посторонних. Но ему необходимо добраться до выживших, до правительства, способного защитить их всех от Ынче. Начать исцелять мир от заразы мертвечины.        — Ты сможешь спокойно ходить к Тэ, но только при условии, что поможешь нам, — выдаёт Сокджин, ждёт бурную реакцию, угрозы, нападение.        Но не смиренную тишину, не злой, но покорный, взгляд. Чимин оставляет чашку на тумбе, бросает на кровать лоскуты простыней, а потом отталкивает Джуна плечом, приближаясь к лаборатории. Хотят помощи? Получат.

***

       Юнги размахивает ногой, сидя на столе, пока они ожидают остальных в кабинете среди компьютеров и пробирок. Чонгук внимательно следит за каждым движением Юнги, застывает на радужках цвета ртути, что ласково смотрят в ответ.        — Чего? — бурчит Гук, напрягаясь и скрещивая руки на груди.        — Ничего. Смотрю на тебя. Я всегда на тебя смотрю, — отвечает тот, продолжая размахивать ногой.        Чонгука это движение раздражает, он обхватывает тонкую лодыжку горячей ладонью, заставив Юнги замереть на мгновение. Снова телесный контакт, от которого огонь в венах разливается. Чонгук подъезжает к Юнги ближе в кресле, чувствуя искры под кожей, держит прохладную ногу в руке, пока Юнги почти ест его глазами.        С того момента, как между ними был секс, обоим будто крышу сорвало. Стоит только прикоснуться, как у Чонгука уже пламя в груди полыхает. Он понимает, что их тяга неестественна, ненормальна, но близость Юнги так заманчива, сильно кружит голову, так что Гук, как от опиума, отказаться от этой связи не в состоянии.        Юнги почти не дышит, ощущая, как чужие пальцы поглаживают косточку на ноге. Боится даже вздрогнуть, пока Чонгук сам к нему прикасается. А тот с силой тянет на себя, заставляя рухнуть Юнги на чонгуковские колени. Так уже несколько дней — стоит им случайно соприкоснуться, как сознание наполняется только безграничным желанием утонуть друг в друге. Это что-то магическое, потустороннее, словно у них так мало времени для объятий, поцелуев и стонов.        Они — чужие друг другу. А тянет так, словно половины единого механизма. Юнги хнычет, стоит Чонгуку сжать его до боли в теле руками. Не обращается на впивающиеся в ноги подлокотники кресла, позволяет Гуку вонзиться зубами в шею, поддавшись соблазну и секундному желанию.        В лаборатории пока никого, у них получилось урвать минутку единения, опьянеть от прикосновений. Юнги почти с ума сходит от касаний к пояснице, от того, насколько явным является желание Чонгука. Джин настаивает, что им нельзя укреплять связь. Они не готовы, погибнут. А Юнги, безрассудно наплевав на его слова, готов ради этого каната между ними и подохнуть. Лишь бы на мгновение почувствовать — его Душа на месте.        — Они сейчас придут, — шепчет сбито Юнги Чонгуку на ухо, пока тот скользит рукой за ремень брюк, сжимая ягодицу, словно голодный.        — Хорошо, сейчас отпущу, — до того сопротивляющийся их тяге Чонгук подозрительно быстро освоился с телом Юнги, желая его всё больше.        Это внутри заставляло злиться, но всё равно тянутся к двести девятнадцатому. Это словно притяжение Земли для Луны — необратимо. Их губы сталкиваются, Юнги стонет, когда Гук проталкивает язык в рот, соприкасаясь с краем зубов, оглаживая задницу.        Становятся слышны шаги у дверей, оба отскакивают друг от друга, стараясь взять себя в руки. Но Сокджин всё равно замечает, грозно смотрит на обоих, нахмурившись. Безрассудные, глупые дети.        — Я вроде просил, — начинает Джин, обращаясь к обоим, словно те нашкодили, а теперь ждут наказания.        — И что? — хмыкает Юнги, стоя за спиной сидящего в кресле Чонгука. — Ты сам не святоша.        — Хотите умереть? Валяйте, — взмахивает рукой Джин, проходя к компьютеру, следом за ним хмурой тучей вплывает в комнату Чимин.        — У нас на повестке дня поиски материалов для создания радиопередатчика. Нам он нужен для попыток связаться с остальными группами выживших, — тараторит Намджун, словно вновь берёт на себя роль лидера.        — Из этого выходит — нам нужно отсюда выйти, — кивает Чимин, но по его взгляду понятно, что он тут, с парнями, не до конца — мысли далеко от этой комнаты, там, возле дверного проёма, забитого досками.        — Кто-то в любом случае должен остаться в центре, — мычит Сокджин. — Нельзя, чтобы я и двести девятнадцатый были в одном месте. Это на руку Ынче. И кому-то нужно оставаться с Тэхёном.        — Его зовут Юнги, — разрушает атмосферу напряжённого раздумья Чонгук, заставляя всех троих взглянуть на него.        Юнги глядит так, словно тот ему только что в любви признался. Губы поджимает, потому что те начинают непроизвольно трястись от нахлынувших эмоций. Это не просто фраза. Это признание Чонгуком Юнги как человека. А подобное для объекта, с рождения которого звали монстром, чудовищем, тварью — сродни спасению.        Сокджин долго смотрит на них, на то, как двести девятнадцатый неловко берёт Чонгука благодарно за руку, опустив взгляд. Их единение неизбежно, тяга объектов к носителям и наоборот — словно проклятье. Хотя, как посмотреть. Джин фыркает, скрещивая руки на груди, отворачивается, чтобы больше не смотреть на переплетённые пальцы, на то, как Гук бросает короткий, но такой многозначительный взгляд.        — Нам с Юнги нельзя быть в одном месте. Так что один из нас остаётся в центре. Если кто-то убьёт первого, — Джин кивает на Гука, — то Юнги не жить. Потому лучше было бы, если бы остались я и Гук.        Чон вздрагивает, растерянно смотря на Юнги, пристыженно вжавшего голову в плечи.        — Ты не рассказал ему? — вздёргивает удивлённо брови Сокджин, заставляя объект побледнеть.        — Нет.        — Не рассказал о чём? — хрипло спрашивает Чонгук, крепче стискивая ладонь в своей. Он не злился, нет. В их мире и без того всё хреново. Одной тайной больше, другой меньше.        — Ты — его Ахиллесова пята, — начинает говорить вместо Юнги Джин. — Единственная возможность Ынче убить двести девятнадцатого. Охота за твоей головой такая же старательная и серьёзная, как и за моей или Юнги.        Гук сглатывает, глядя Сокджину куда-то в переносицу. Этот факт заставил вздрогнуть, поморщиться. Его могут использовать, чтобы шантажировать Юнги, могут перерезать глотку, чтобы окончить жизнь объекта, которого просто так не победить.        Это… убивает. Морально давит. Чонгук впивается в руку Юнги, хмурится, понимая, что им придётся разлучиться из-за плана Сокджина. А он так… привык к присутствию Юнги рядом. Сладкий запах его кожи не забивается более в ноздри, он весь внутри, укутал лёгкие и сердце. Изначально испытанная ненависть и непринятие ушли куда-то после недели проведённой рядом, после жарких объятий, даже если изначально Чонгук отчаянно сопротивлялся. Он прикипел до такой степени, что теперь намертво приклеился, кажется. Это ненормально, болезненно. Порой кажется, что не совсем настоящее. Но, стоит только взглянуть в огромные глаза, как Чонгук перестаёт сомневаться.        — Всё будет хорошо, — одними губами проговаривает Юнги, мягко сжимая чужие пальцы. Гук может только кивнуть и надеяться.        — Тогда отправлюсь я, Чимин и Джун, — сглатывает Юнги, глядя на Джина. — Центр достаточно укреплён. Будем надеяться, что мы быстро справимся, что даже Ынче не пронюхает, что мы покидали убежище.        Трое парней переглядываются, выдыхают почти синхронно, словно так нужно для коннекта между ними. Да, отправлять троих выживших объектов в мир, где их ждут не только кровожадные твари, но и не менее жаждущие расправы люди, по меньшей мере опасно. Но это финальный рывок, все это ощущают. И нет, на этом трудности не закончатся. Станет только тяжелее. Они не знают, что их ждёт впереди, но уверены — скоро с Ынче либо будет покончено, потому что каждый из них подошёл к краю обрыва настолько близко, что еще малейшее движение, и сорвутся вниз — в темноту. Либо они все попадут к нему в руки, кого-то убьют, а кто-то до конца жизни снова погрузится в ад экспериментов и издевательств.        — Выдвигаемся с рассветом. Выспитесь, как следует, — отлипает от рабочего стола Намджун, покидая лабораторию.        Чимин вылетает пулей, все и без того знают — он понёсся к Тэхёну, чтобы эту ночь провести рядом с ним. Юнги выскальзывает из лаборатории, утягивая за собой следом Чонгука, и Сокджин остаётся один. Трёт переносицу, думает, очень много думает, кажется, скоро голова лопнет от перенапряжения. Лезет в кряхтящий компьютер, ищет среди файлов то, что могло бы пригодиться. Он захватил из госпиталя всё, что смог успеть унести — несколько жёстких дисков, флешки с отчётами, диктофон Сонён.        Осталось только решить — как убедить выживших в том, что они смогли найти лекарство, как скрыть, что оно на деле пустышка. Как вообще объяснить миру явление объектов и носителей, участие в эксперименте, не навлекая на себя тонну ненависти. Слишком трудно.       Джин надолго зависает над клавиатурой, вчитываясь во вчерашний отчёт. Сделанный для себя скорее, чем для кого-то ещё. Дрянь внутри брата отступает. Если их убеждение сработало, если плацебо подействует на Тэ, то и на остальных людей тоже. Мозг человека — разрушительная вещь, даже большая, чем изменённые тела объектов.        Спину и плечи ломит от усталости, Джин то и дело потирает их ладонями в попытках размять. Он не слышит, как в лабораторию входят, только чувствует опустившиеся на плечи широкие ладони. Ему разминают затёкшие мышцы, перенапряжённый организм может только позволить Сокджину смежить ослаблено веки и отдаться в руки Намджуна.        — Ты устал, — тихо говорит Монстр, продолжая мять плечи, вести большими пальцами к шее, хорошенько нажимая. — Нужен сон.        — Нужен ты, — выдыхает Джин, откидывая голову и смотря на Монстра снизу. — Ты мне нужен.        Намджун молчит. Кусает внутреннюю сторону щеки. А потом протягивает ладонь Сокджину, зовёт следовать за ним. И тот подчиняется, позволяет увести себя в комнату Монстра, где за ними замыкается дверь.

***

       Юнги знал, что разговора не избежать. Чувствовал по напряжению в теле Чонгука, по тому, как тот вертелся с одного бока на другой, не в силах уснуть. Ощутил это, когда в конце концов Гук повернулся к нему лицом и вздохнул.        Луна уже стояла высоко, бросая серебристый луч на пол их крохотной комнаты через маленькое зарешечённое окно.        — Почему не рассказал?        Юнги долго молчит, смакуя ответ между языком и губами.        — Это бы что-то изменило? — смотрит на тёмный силуэт рядом, скользит по едва различимым в темноте чертам лица.        — Не знаю, — Чонгук раздражённо трёт лицо, улёгшись на спину, рычит от злости и усталости. — Я уже ничего не знаю. Как оказалось, ни о мире, в котором теперь живу, ни о себе, ни о чувствах, что есть внутри меня. Мне всё кажется обманом, ненастоящим и картонным.        Юнги опускает взгляд, лежит так несколько секунд, чтобы потом вплотную приблизиться к Чонгуку, прижаться всем телом. И открывает канал, соприкоснувшись с носителем щекой. Гук замирает, ощущая то, что ему передают.        Воспоминания.        Чонгук видит их, словно киноленту, всё время сменяющиеся друг другом, но однотипные: штыри в конечностях, литры высосанной крови, одинокая, едва дышащая от усталости белокурая фигурка. Больно, больно, больно. Ни единого воспоминания за всю жизнь Юнги, чтобы ему не было мучительно. Ни одного счастливого момента. Теперь Гук задаётся вопросом: а хотел бы он вспоминать собственные? Хотел ли знать о всей той боли, что испытывал в лаборатории?        Нет. Конечно, блять, нет!        Он задыхается от чужих страданий, не замечает, как начинает судорожно постанывать от этого ощущения в теле. А потом боль резко прекращается, заставив Гука замереть. Перед глазами — он сам. За толстым слоем стекла, весь в проводах и трубках, с длинными вьющимися волосами. Спит. На лице мирное выражение, спокойствие, так странно видеть себя же со стороны.        И в чувствах Юнги различить удаётся только тихий плач и желание протянуть руку, коснуться хоть кончиками пальцев. Но больно, обидно, страшно. И злость. Её настолько много, что Чонгука подташнивает. Гнев на окружающий мир, на учёных, на Сонён — его мать. Гнев этот разрушителен, могуч, безжалостен. Чонгук слышит, как Юнги желает миру гореть синим пламенем.        Снова калейдоскоп боли и мучений. Умирающие только от одного влияния разгорячённого Юнги люди. Страх в глазах персонала, которые идут к нему в клетку, словно мышки на ужин удаву. Кровь. Боль. Ужас. Злость. И так год за годом. Прикованный к титановому столу, ослабляющему его, жгущему кожу и внутренности, обессиленный, одинокий. Чонгук плачет вместе с ним, так больно, так больно.        А потом он смотрит глазами Юнги на себя — очнувшегося, бледного, что-то твердящего из-за бронированного стекла. Юнги невыносимо больно от металла в коже, но он снизывает ладони со штырей с диким криком, потому что проснулся. Впервые за многие годы может взглянуть прямо в глаза, а не наблюдать со стороны страдальчески прикусывая губы. Гук жмётся к стеклу, плачет, хочет пробиться, пока Юнги, истекая тёмной кровью, падает со стола, тянется в ответ. Кричит, а вопль этот стоит в ушах страшным звоном, ползёт ближе к стеклянной стене, разделяющей их. Гук скатывается с койки, несётся туда, куда движется Юнги, припадая к стеклу.        Мокрые, уже затягивающиеся от ран ладони мажут красным по прозрачной преграде. Чонгук весь дрожит, прижимается, хочет соприкоснуться, ведь ему мучительно смотреть на боль и раны объекта. Он плачет, и Юнги ревёт в ответ.        — Душа моя, — шепчет Юнги, а на той стороне его без слов слышат, шепчут что-то в ответ, прижимаясь лбом к стеклу.        А потом снова персонал. Юнги крошит головы троим, раздрабливает кости, ощущая, что, избавившись от металла, силы возвращаются в онемевшее тело. Трое санитаров погибают, прежде чем Юнги ощущает неладное.        Оборачивается, видя, как Ынче держит Чонгука за горло, прижав к коже острый скальпель. Кивает на стол, мол, вернись на своё законное место, маленький щенок, а Юнги ничего не остаётся, кроме как сдаться. Чонгук не может погибнуть из-за строптивости объекта. Они все знают — он слабость Юнги. И этим пользуются. Издеваются над телом, даже трясясь от страха перед ним. Насилуют разум, раз за разом используя всё более изощрённые пытки. Постоянное присутствие матери, визиты кровного отца, который сейчас грозит перерезать глотку его Душе. Каждодневное болезненное наблюдение за беспробудным сном носителя.        Юнги опускает руки, измученно глядя на испуганного, дрожащего Чонгука, только что наблюдавшего за тем, как Юнги убивает людей голыми руками. Санитары обхватывают не сопротивляющегося Юнги за руки, бьют металлическими палками, снова вонзают штыри в конечности. Чонгук в руках Ынче бьётся, кричит, кажется, просит остановить Это. Но никто не слышит.       — Ты… сдохнешь, — истерично начинает смеяться Юнги, пока его приковывают к столу. Снова. – Ты сдохнешь, я уничтожу тебя собственными руками.        Последнее слово — уже полушёпотом, бессильно. Устал. Юнги так сильно устал. Безысходно наблюдает за тем, как Чонгука волочат к койке, снова собираясь ввести в летаргический сон. Юнги так устал, что уже порой молится, чтобы совершенное тело не выдержало и издохло.        Чонгука вышвыривает из воспоминаний резко, так, словно он вынырнул из-под толщи ледяной воды. Он пытается хватать воздух ртом и кричит, но Юнги крепко сжимает в руках, закрывает рот ладонью.        — Тише, тише, — шепчет в самое ухо, понимая — там не только воспоминания самого объекта. Память Чонгука тоже просыпается.        Чонгук же цепляется за чужие худые руки, обхватывает всего Юнги, судорожно прижимая к себе. Он знал, что в лаборатории творились ужасы, но не мог даже представить, что приходилось раз за разом испытывать Юнги. Слёзы не хотят отступать, как бы Чонгук не злился на них. Он в состоянии лишь прижимать Юнги к себе крепкой хваткой, что-то истерично повторяя.        Юнги хочет выпутаться из рук, но Чонгук не позволяет, давит телом, вдруг сорвано прижимаясь солёными, мокрыми от влаги из глаз губами ко рту Юнги. Тому то ли страшно, то ли ужасно грустно, но Юнги отвечает, целует так же отчаянно, как и сам Гук.        — Я больше не позволю, — плачет тот, зарываясь в волосы Юнги пальцами, тянет на себя, снова целуя, — я больше не дам им тебя заполучить.        — Это не повторится, — кивает в ответ объект, принимая всю ту ласку, всё, что ему сейчас дают. Это похоже на истерику: их попытки крепче ухватиться друг за друга, дёрганые движения, какими Чонгук стягивает с Юнги кофту, припадает к тонкой, светлой коже губами. Это схоже с отчаянием и безумием, в тот момент, когда Юнги выгибается ему навстречу, стоит Гуку толкнуться впервые. Он обхватывает ногу Юнги, забрасывает на свой пояс, силясь быть ближе, чувствовать ярче.        Сталкивающиеся языки, колючие укусы в разные части тела, всё так отчаянно и несдержанно, но Юнги даже нравится — это похоже на реальность. Не ту, где Чонгук берёт Юнги размашистыми толчками, потому что Объект его спровоцировал собственными силами, а потому что сам хочет.        В конце они так тесно прижимаются друг к другу, стараясь дышать глубже, что мокрая кожа липнет с силой, руки скользят, а пряди раздражают, прилипшие к влажному лбу. Гук целует уже спокойнее, нежнее, но по-прежнему грубовато, в своей манере. Юнги и этого достаточно.        — Ты вернёшься, — не спрашивает. Приказывает. — Вернёшься ко мне.        — Я тебе ведь не нужен, — тихо улыбается Юнги, ощущая это. Связь.        — Закрой рот, — смущается Чонгук, утыкаясь носом в скулу Юнги. — Займись лучше другим.        И Юнги целует снова, улыбаясь в губы Чонгука, не прекращающего прикасаться и сжимать его ладонями. Это сумасшествие в чистом виде, но оба отчего-то не против, что сходят с ума. Ни носитель, ни объект. Они не уснут до самого первого луча солнца и не пожалеют об этом даже на секунду.

***

       — Тебе нужно выспаться, — хрипит от долгого молчания Тэхён, сидя на полу у щели между досок, пока Чимин сжимает его руку.        Он отрицательно мотает головой, не хочет уходить. Ему и без того неизвестно насколько придётся покинуть тренировочный центр и оставить здесь Тэхёна одного. Страшно. С каждой минутой становится всё страшнее от того, что может случиться с Тэ в его отсутствие.        — Пообещай мне кое-что, — просит Чимин, глядя в глаза: в нормальный и ослепший. — Обещай мне, что не сдашься и не позволишь этой дряни тебя поглотить. Дождись меня. Мы справимся, я знаю.        Тэхён долго молчит, словно сомневается. Гладит сухие пальцы Чимина, держится за его ладонь, вдруг поднося к губам и целуя.        — Я обещаю, — произносит полушёпотом, доверительно глядит в глаза, на что Чимин кивает.        Они медленно соприкасаются губами, прежде чем снова надолго замолчать, просто находясь рядышком.        Чимин уверен. Он доверяет Тэхёну, знает, что тот не чудовище.       Они проваливаются в дрёму — беспокойную, тревожную — до самого утра на промозглом полу, но рядом друг с другом.