Хагалаз

      Легенды о Кровавой Мэри уходят корнями в Англию. Говорят, её прообразом стала королева Мария Тюдор, прозванная Кровавой за жестокие расправы и несчастную судьбу. Она пережила несколько выкидышей и будто бы лишилась рассудка, из-за чего и появилось поверье, что её призрак крадёт детей. Иногда её зовут Адской Мэри, Мэри Джейн, Чёрной Агнес или даже Мадам Сварт. Но мне почему-то больше нравится версия с Марией Стенли — уж больно она напоминает духа, который ходит по соседским окнам и питает свой голод чужими секретами.       Хэллоуин считается кануном Дня всех Святых, единственный день в году, когда все умершие души могут возвращаться в мир живых. Я не религиозна, но именно это поверье откликается в моём сердце. Хотелось бы, чтобы отец увидел меня взрослой, красивой и умной. А ещё доказать бабушке, что я вовсе не безнадёжна.       В детстве Хэллоуин был для меня настоящим праздником. Я неизменно наряжалась либо призраком под простынёй, либо ведьмой с кривой шляпой, которая всё время съезжала на глаза. И обязательно таскала с собой пластиковое ведёрко в форме тыквы, куда складывала трофеи. Я бегала по соседним домам, тараторила «сладость или гадость» и гордо возвращалась домой с мешком конфет.       Я продержалась в этой роли до двенадцати лет. В тринадцать же на меня вдруг снизошла «мудрость» подростка и Хэллоуин начал считаться детским и позорным. Сладости собирать стало «отстоем», а переодеваться в ведьму — чем-то, за что легко нарваться на насмешки. Я гордо отказалась от ведра-тыквы и целый год делала вид, что мне вообще плевать на праздник. Но кризис подростковой крутости быстро выветрился: уже в четырнадцать мы снова радостно отмечали, только теперь не бегали по домам, а устраивали школьные вечеринки.       — Мам, ты мне волосы перетянула! — скривилась я, когда мама в очередной раз дёрнула резинку. Ей вдруг захотелось заплести меня к школьному балу. Балом это, конечно, можно назвать только с большой натяжкой: толпа подростков под рок и грохочущие колонки, больше похоже на собрание сектантов, чем на праздник. Хотя, учитывая дату, всё даже символично.       — Терпи. И не шипи на меня! — мама наконец отпускает волосы, и наши взгляды встречаются в зеркале. — Красавица.       — Похожая на труп? — насмешливо спрашиваю, выгибая бровь. Привычки Лорен бывают заразны.       — На очень красивый труп, — соглашается мама, поправляя мой воротник. Длинное темное платье вытягивало фигуру, к нему в комплекте шла остроконечная шляпа. На самом деле, это мамино платье на похороны бабушки, которое я слегка видоизменила, а шляпу сделала из картона и темной ткани. В одиннадцать я хотела быть дизайнером. — Ты похожа на отца, будешь такой же высокой. Может он тебя родил, а не я?       — Звучит странно, особенно из уст медика, — разворачиваюсь к ней лицом. Мама была полной моей противоположностью: светло-каштановые волосы, зелёные глаза, курносый нос и тонкие губы. К тому же невысокая. Я уже обогнала её на два сантиметра и, кажется, это её немного задевало. — Так что, пожелаешь мне удачи?       — Могу повесить на тебя кроличью лапку, устроит? — она хитро улыбается, а я тихо смеюсь и встаю с места. Чувствую себя немного скованно в мрачном платье. Поверх него ещё шла тёмная мантия, если уж вживаться в роль, то по полной! — Боюсь, что моей ведьмочке удача сегодня не требуется.       — Трупу точно удача не нужна, но сейчас я Персефона Харрис. И думаю, кроличья лапка будет как раз.       Мама смеётся, становится на носочки и целует меня в лоб. Я чуть не прыскаю от смеха, но держусь. Хотя в такие моменты всё во мне кричит: да это же самая настоящая семейная магия.       На самом деле, темой сегодняшнего бала была готика. Ну как… её школьная версия. В афишах гордо писали «готика», но, если брать двенадцатый век, это совсем не то, что собирались устроить мы. Тогда дамы носили платья, вытягивающие силуэт, высокие головные уборы с длинными шлейфами и тугие корсеты. Готика была про величие, строгость и мрачную красоту. В двадцать первом веке — это тёмная одежда, белый грим, чёрные тени до бровей, мрачные губы и фотосессии на кладбище. Элегантность потерялась по дороге, зато мрачность и торжественность пережили века.       Я, конечно, мечтала увидеть зал, полный средневековых платьев с шлейфами, словно мы переместились в прошлое. Но зная школьников, меня ждут вампиры с пластиковыми клыками, зомби с подтеками от зелёнки, пара мумий, замотанных туалетной бумагой. Если хоть кто-то придёт просто в чёрной одежде — уже праздник.       Почему именно готика? Ответ очевиден. Когда-то я всерьёз считала, что быть готом это профессия. С шутками, конечно, но в одиннадцать лет я реально репетировала перед зеркалом «угрюмые взгляды» и подбирала траурные платья. Так что сегодняшний вечер скорее дань уважения той маленькой версии меня.       Мама, как всегда, добавила в подготовку свою «изюминку». Ярая поклонница рун, она носит их везде: в кошельке, на одежде, в кулонах и кольцах. Наш дом буквально исписан странными символами — на дверях, окнах и даже на кухонных шкафчиках. Иногда мне кажется, что моя мать не медсестра, а настоящая ведьма, которая просто маскируется. Вот и сейчас, пока я возилась с платьем, мама взяла маркер и аккуратно вывела на моём запястье руну Феху. Символ богатства и удачи, как она всегда говорила. Мама предпочитает рисовать руны, а не набивать их татуировкой: «С татуировками донором не станешь», — повторяла она с видом всезнающего оракула. Я и не спорила. С руной на запястье я чувствовала себя почти настоящей ведьмой.       — Почему не рисуешь комбинации? Они бы принесли больше удачи, — задумчиво смотрю на оранжевый рисунок и поднимаю взгляд на маму.       — Тебе не требуется сегодня много удачи. — Загадочно говорит мама-гадалка, пародируя бабушку. Не выдерживает, прыскает со смеху и улыбается. — Ты же не веришь в руны.       — Я — нет, но ты — да.       — Это дань уважения моей матери в канун Святых, — мама надевает на меня мою шляпу. — А ещё она видела руну Феху в день моего рождения.       — Как иронично. Ты надо мной насмехаешься? — слегка хмурюсь, поправляя волосы. Сегодняшний грим был настолько жутковатым, что я старалась не ловить отражение в зеркале. Всё равно выгляжу как актриса третьего плана в дешёвом хорроре.       — Ни в коем случае, — мама на секунду становится серьёзной, но тут же подмигивает. С улицы раздаётся сигнал машины — Логан приехал за мной. После случая с миссис Каллен мама отобрала мои права на месяц. Как говорится, бойся ближнего, особенно когда этот ближний твоя мама. — Иди уже, моя маленькая Хагалаз, — добавляет она с лукавой улыбкой.       — Знала, что насмехаешься, — бурчу, но не удерживаюсь и улыбаюсь.       Логан и его команда старались в полную силу, украшая школу вместе с нами. Мы даже соорудили огромную средневековую люстру из картона в зале для танцев, развесили канделябры по коридорам, паутину по углам. Никаких банальных призраков на стенах, скелетов у дверей или мумий в углах. Стараясь придерживаться тематики разрисовали стены брызгами крови, ведь вампиры всегда ассоциировались с готикой, царапинами, распечатали гобелены и развесили их у дверей. Я была горда своей работой.       Погода решила влиться в атмосферу, освещая небо молниями и громом. Пятница считается несчастливым днём недели, повезло, что Хэллоуин пришёл именно на этот день. В дождь я теперь стараюсь не садиться за руль, к тому же временное лишение прав лишало выбора. Лорен и вовсе пятнадцать, о машине можно только мечтать, поэтому ближайший месяц Логан у нас в роли шофёра.       По пути мы прихватили Джессику. Она, конечно же, нарядилась вампиршей. Кто бы сомневался? Стенли слишком много в моей жизни.       Джессика считает себя менее провинциальной, рождённая в Остине, штат Техас. Коренные жители Форкса, как она нас называет, были для неё примитивными и «простыми». Её родители родились и выросли в Форксе, но переехали в Техас в погоне за карьерой. Прошло пять лет, прежде чем они вернулись в провинциальный городок с численностью в три тысячи человек, с маленькой Джессикой на руках. В детстве Стенли была сущим ангелом, я любила играть с ней и Лорен. Для меня они были воплощением красоты и невинности, их большие голубые глаза вызывали доверие. Да вот только они повзрослели, Лорен — стерва номер один, Джессика — стерва номер два. Хоть Джесс и не пользуется спросом среди парней, как Мэллори младшая, она была довольно популярна в Форксе. Меня волновало другое - Стенли видела меня рядом с Эмметом. А её маниакальная одержимость Калленами уже давно перешла все границы. Я боялась, что её болтовня однажды коснётся и меня. Весь этот всеобщий ажиотаж вокруг Калленов сводил с ума.       С парковки до входа в школу нам пришлось бежать, спасая грим и макияж от дождя. Кудри предательски осели, маленькие косички растрепались и щекотали шею. Зал встретил нас шумом, музыкой и запахом лака для волос, будто вся школа разом вылила на себя по баллончику. Подростки толпились у входа, переговаривались, смеялись, фотографировались в коридоре. Атмосфера уже кипела ожиданием вечеринки.       Я довольно хмыкнула, заметив тех немногих, кто всё же постарался соблюсти тему. У парочки девчонок были длинные платья с корсетами и искусными шнуровками, рядом с ними мальчишка в самодельном камзоле и с бумажным крестом в руках. Но большинство, как обычно, проигнорировало идею. Школьные мероприятия это как Мет Гала: тема существует, но все делают вид, что не заметили.       В кармане мантии я нащупала розовый конверт. Даже сквозь плотную ткань ощущалось лёгкое тепло. Сегодня мне предстояло подбросить его в шкафчик Элис Каллен. Весь клуб несколько дней корпел над текстом, стирал и переписывал, подбирал слова, как будто от этого зависела судьба мира. Всё ради того, чтобы удивить Элис.

***

      — Перси, твоя очередь! — Джесс хватает меня за руку и ведёт к лестнице. Мне даже казалось, что я чувствую её учащенный пульс.       — Да ладно вам! У вас ведь никаких результатов, с чего им быть у меня? — уставшую меня подловили у выхода и с твёрдым намерением вели к женскому туалету.       — Это традиция, — Анджела мягко улыбается, просматривая свои фотографии. Сегодня её энтузиазму не было предела, она снимала каждый куст.       — Ты что, боишься? — щурит глаза Лорен, одетая в короткое темное платье в стиле викторианской эпохи. Её лицо было в разводах крови, горло и рукава были длинными.       — Смотреть в зеркало, в Хэллоуин, в женском туалете ночью? Естественно я боюсь! — вырываю руку из железной хватки Джессики, хмуро оглядывая девушек.       — Ты что, струсила? — ядовито прищуривается Лорен. На ней короткое тёмное платье в стиле викторианской эпохи, а лицо щедро разукрашено кровью, словно её сегодня трижды пытались убить, но у убийцы закончились силы. Её длинные рукава тоже в пятнах, вид у неё такой, будто она только что задушила кого-то и пришла на бал.       — Смотреть в зеркало, в Хэллоуин, в женском туалете ночью? Конечно боюсь! — выдёргиваю руку из железных пальцев Джессики и хмуро осматриваю подруг.       Каждый год мы в полночь поднимались в туалет с дрожащей свечкой, смотрели в зеркало и трижды звали «Кровавую Мэри». Считалось, что в отражении появится лицо твоего суженого. Если же вместо лица там возникнет череп — считай, можешь заказывать себе гроб и бронировать место на кладбище, ведь умрёшь ты до своего замужества. Очевидно, кроме собственных испуганных физиономий мы там никого не видели. Но для остальных это было весёлое развлечение. Для них, не для меня.       У меня колени тряслись так, что я могла бы сдать экзамен по чечётке. Но любопытство всегда оказывалось сильнее страха. Кто-то когда-то придумал дополнение: если нарисовать на зеркале красным цветом дверь и лестницу, то Кровавая Мэри выйдет и придёт за тобой. Вот только никто не уточнил, где именно она окажется. Может, она явится прямо за твоей спиной, пока ты красишь ресницы, и спросит: «Ну что, красавица, куда собралась?» Обычно эту историю мы рассказывали друг другу перед сном, а после шли в туалет. Мы визжали, плакали и, в конце концов, спали со включенным светом.       — Да ну тебя! А если вдруг в зеркале появится Эммет Каллен? — шепчет мне Джесс прямо в ухо, и её ухмылка выглядит настолько коварно, что мороз пробегает по коже. С её окровавленными губами в тусклом свете туалета она напоминает не девушку, а демона.       — Единственное, что я там увижу это твою физиономию, прижатую к стеклу, пока ты подсматриваешь, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Стенли закатывает глаза и поджимает губы, как всегда, когда понимает, что спор проигран. — Ладно, хорошо. Но только в последний раз. В следующем году меня в этом туалете ночью не будет, хоть бейте меня веником, — бурчу я, хотя сама не верю в собственные слова.       Школьный туалет был настоящим музеем ужасов. Скрипучие двери кабинок жили своей жизнью, открывались и закрывались так, будто там завёлся призрак. Одна из раковин уже второй год как сломана: то капает с издевательским звуком, то вдруг издаёт стон, словно у неё астма. Сквозняки гуляли по помещению свободнее, чем ученики по коридорам. А старые серые шторы на окнах так и просились в фильм ужасов. Я не удивилась бы, если бы прямо сейчас из унитаза вылезла длинноволосая мертвая девица и спросила: «Свободно?»       Зеркало же было отдельной историей. Огромное, в трещинах, оно будто специально висело тут для наших глупых ритуалов. Когда смотришь в него, кажется, что отражение немного отстаёт от тебя, и это, поверьте, очень плохо действует на психику. Недавно, кстати, здоровое зеркало тоже было, но я умудрилась его разбить. Скажем так, у меня талант портить недвижимость.       — Трусиха, — протягивает Логан с другого конца коридора. Его голос звучит так, словно он уже заранее доволен тем, как мы будем визжать. — Молись, чтоб тебя не съели.       — Молись, чтоб в зеркале я увидела не твою наглую рожу, Мэллори, — отвечаю я и, не выдержав, выхватываю из рук Лорен канделябр. Пламя свечей дрожит, и вместе с ним дрожат мои пальцы. Гулко сглатываю и думаю, что украшать этот канделябр красными следами пальцев было самой идиотской идеей на свете. А ведь тогда казалось, что это гениально. Теперь же я жалею, что не прилепила на него розовые цветочки.       Шаги эхом разлетались по лестнице, будто мы шли не в школьный туалет, а в катакомбы Парижа. Гром за окном рвал воздух, от каждого раската я вздрагивала, стараясь не показать этого. Лестница была украшена пластиковыми черепами и жутким гобеленом с изображением беззубого мужчины. Улыбка на лице рисунка казалась неулыбкой, а издёвкой, а из глаз и рта текли струйки крови. На секунду показалось, что они двигаются. По спине тут же пробежали мурашки. Прекрасно, вот он, мой Хэллоуин. И, конечно же, моя любимая Кровавая Мэри.       Со скрипом толкаю дверь уборной. Звук такой, будто я открываю склеп, а не школьный туалет. Пол из кафеля холодный и блестит в свете свечей, я осторожно шагаю, каблуки отбивают нервный ритм. Он совпадал с тем, как громыхало моё сердце.       Я подношу свечи к зеркалу и ловлю отражение. Вглядываюсь в свои карие глаза, которые в полумраке кажутся чёрными. Прекрасно. Могу сама себя напугать, зеркало мне для этого не нужно.       — Кровавая Мэри, — пальцы сжимают подол платья, чтобы не дрожали. — Кровавая Мэри, — повторяю через паузу. Второй раз уже не так страшно. Почти. Это же просто глупая легенда, которую мы повторяли сотни раз. Никогда ничего не происходило. Ничего! Значит и сейчас не произойдёт. Правда, попробуй ещё убедить в этом собственный мозг. Он упорно шепчет: «А вдруг именно сегодня?» В конце концов, люди должны чего-то бояться. Я вот, например, боюсь хорроров. Их я принципиально не смотрю. Зачем? Мне хватает школьных зеркал и собственной фантазии. — Кровавая Мэри… — решаюсь в третий раз. И в ту же секунду гром гремит так, что уши закладывает. Дверь с оглушительным скрипом захлопывается. Свечи разом тухнут, и на миг мир утонул во тьме. Вспышка молнии разрезает темноту, зеркало подсвечивается, и моё лицо искажается в отражении. Грим вдруг выглядит, как череп.       Крик сам вырывается из горла, я даже не поняла, что кричу. В панике отскакиваю назад, ударяюсь о стену, боль пронзает спину. Сердце бьётся так, что, кажется, оно сейчас пробьёт ребра. Я прижимаю к груди канделябр, как крест в фильмах про экзорциста. Только вот он бесполезен, свечи-то погасли.       Не проходит и минуты, как дверь с грохотом распахивается, и в проёме возникает внушительная фигура. Сердце подскакивает к горлу, крик вырывается сам собой, а пальцы в панике сжимают канделябр. Огромная тень движется ко мне, и я, не раздумывая, замахиваюсь и с размаху бью по лицу.       — Чёрт, Персефона! — гулко раздаётся знакомый голос, и я в ужасе понимаю, что только что ударила Эммета Каллена.       — Разве можно так пугать людей? — почти в отчаянии выпаливаю я, одновременно и злясь, и пугаясь сильнее. Секунду спустя замечаю, как он потирает лицо, и тревожно добавляю: — Ты в порядке? Сильно больно?       — Ты ударила меня канделябром, конечно сильно, — бурчит он, но в янтарных глазах загорается искра смешка. В темноте они будто светятся сами по себе и как-то сразу прогоняют весь мой страх. — И, между прочим, испугалась ты ещё до того, как я появился. Что произошло?       — Увидела своё отражение, — признаюсь неловко, отводя взгляд. Поднимаюсь с пола, и поясница тут же напоминает о столкновении со стеной тупой болью. Лоб пульсирует, и я понимаю, что завтра снова буду в синяках. Эммет смотрит на меня и вдруг начинает смеяться.       — Сама себе кошмары устраиваешь и сама же от них шарахаешься?       — А я самостоятельная! — парирую я и всё равно улыбаюсь, хотя стараюсь казаться серьёзной. Каллен насмешливо склоняется ближе, и мне приходится выдержать его взгляд. — Кстати, между прочим, это женский туалет. Что ты тут забыл?       — Твои крики слышали даже мёртвые, вот я и пришёл проверить, не умираешь ли ты, — спокойно отвечает он. — А ты?       — Гадаю у Кровавой Мэри суженого, — отряхиваю платье и поднимаю канделябр с пола. Включаю фонарик телефона и облегчённо выдыхаю. При свете всё вокруг выглядит куда менее жутким и уже почти смешным.       — И как, получилось увидеть кого-нибудь? — Эммет вежливо придерживает дверь и выходит следом. С его габаритами даже самый мрачный коридор перестаёт казаться опасным, а лестница уже не напоминает путь в подземелье.       — Никого, кроме собственного искривлённого лица, — хмыкаю я, а потом с интересом скольжу взглядом по нему. — А что это у тебя за прикид?       — Чумной доктор. А что, не похоже? — парень показывает на маску с клювом и я восхищенно взвизгиваю. Этот наряд был настолько продуманным и восхитительным! И хоть двухметровый чумной доктор был довольно странным, но ему очень шло.       — Тебе очень идёт, — озвучиваю я, не изменяя своим мыслям. — Где взял?       — Элис сделала, она любит шить, — вновь восхищаюсь работой мини-Каллен. Элис действительно была мини, совсем крохотной и хрупкой. — Ну а ты у нас?..       — Зомби-ведьма? — полувопросительно утверждаю, показательно крутясь во круг своей оси. — Синяк не сходил и мама предложила нарисовать трупные пятна. Жутко? — тихо смеюсь, наклоняя голову в бок.       — Специфично… — Каллен осматривает мой грим широко раскрыв глаза, будто до него только доходит смысл. Показываю ему фиолетово-зелёные пятна и точки на руках, шее и лице. Улыбаюсь, довольная произведённым эффектом. — Но интересно. Мне нравится.       — Спасибо, Эммет. И за спасение тоже, — и вновь неловкость накрывает с головой. Было странно, что в его присутствии одновременно чувствуешь комфорт и безопасность на грани со страхом и неловкостью. Это его рост так влияет?       — Было бы за что благодарить. Но впредь не бей людей по лицу. Ни канделябром, ни чем-нибудь ещё, — назидательно говорит громила, окидывая меня строгим взглядом, будто старший брат, застукавший сестру за глупостью. Я прыскаю со смеху, прикрывая рот ладонью. Эммет не выдерживает и сам расплывается в своей фирменной широченной улыбке.       — Так точно, док! — козыряю я, изображая серьёзность, но всё равно начинаю хихикать.       Уже дома, когда адреналин схлынул и я наконец скинула тяжёлое платье, мысли снова возвращаются к событиям вечера. Хэллоуин вышел более чем успешным: костюмы, смех, визги в туалете, “суженые” в зеркале. Всё бы ничего, если бы не изнуряющая уборка после бала. Куча конфетных фантиков, разлитая кола, битые свечи и кто-то умудрился уронить целый тыквенный фонарь в коридоре. Даже мысль о том, что завтра с утра опять придётся вычищать последствия праздника, не могла перебить сонливость.       Будь я хоть чуть более верящей в приметы и гадания, задумалась бы над увиденным в зеркале. Череп… знак того, что умру до свадьбы? Забавно. В Форксе, где люди чаще умирают от скуки, чем от чего-то мистического, мысль об этом звучала нелепо. Тут большинство доживает до седых волос, окружённых внуками, а я впечатлилась парой теней на треснутом зеркале.       И всё же мурашки пробежали по коже. Может, это и вправду всего лишь игра света и моего воображения. А может, Мэри всё-таки любит шутить.       Смываю с кожи грим, чувствуя, как вместе с ним уходит и весь ужас прошедшей ночи. Вода холодная, струи щекочут виски, а мокрые волосы липнут к щекам. Я поднимаю глаза к зеркалу. В отражении уже не та жуткая зомби-ведьма, а просто уставшая школьница с синяками под глазами, которые выглядели пострашнее любого грима. И всё же мысль не отпускала. Если вдуматься, я действительно увидела Эммета Каллена. Правда, не в мистическом сиянии зеркала, а в виде двухметрового чумного доктора, получившего канделябром в лицо. Такого поворота даже Джессика не ожидала бы.       — С Хэллоуином, Кровавая Мэри, — криво улыбаюсь отражению, выключаю свет и покидаю ванную.       Утро встречает меня привычным видом школы, будто и не было всей этой мистики и визгов. Но стоило увидеть Элис, визжащую от восторга у своего шкафчика, как снова нахлынула волна воспоминаний о ночи. Маленькая Каллен прыгала на месте с конвертом в руках, глаза сияли, будто в нём хранился билет в рай. Никогда бы не подумала, что обычное приглашение в клуб вызовет у неё такую бурю эмоций.