Хагалаз

      Снег в Форксе, первый в этом году, окутывал зелёные хвойные леса белой ватой. Температура опустилась ниже любого разумного уровня, но мне повезло: печка в машине была починена вовремя. Вернувшиеся на родину права, машина и теплая кабина в ней ощущались как идеальный зимний подарок, а ледяные дороги казались личной пыткой природы. Особенно когда путь от дома до машины состоит из горок, лестниц и случайно оставленных мамой садовых грабель. Увлекательный сезон форкских аттракционов мне обеспечен минимум на неделю. После нас ждёт дождь, который смоет снег в отвратительную грязную кашу, ночные морозы превратят её в ледяной каток для одноклассников, а потом снова снег. Так по кругу проходит ненавистная мне зима, но до её конца ещё целых три месяца. Отлично.       Вовремя сменив шины на зимние, я относительно спокойно паркуюсь на маленькой школьной парковке. Моя машинка слегка поникла, заметив на горизонте огромный внедорожник и яркий красный кабриолет, прикрытый снежной шапкой. Вместе с машиной поникаю и я. Железяки Калленов выглядят забавно рядом с нашим барахлом.       Зима, со своим светлым, невинно-белым пушистым снегом, явно была настроена против меня так же, как и госпожа жёлтая Удача. Жизненный урок: не доверять позитивным цветам. Те цвета, которые веками считались символами добра, на деле приносили лишь неприятности. Тёмная и облачная осень, со всеми своими лужами и дождями, казалась куда дружелюбнее своей снежной сестры. Холодное время года, явно в сговоре с моим злейшим врагом, обожало устраивать мне подлянки: замёрзшая дверь машины? Утренний привет тебе, Персефона. Ледяные дороги? Спасибо, что не гололёд. Печка в машине снова сломалась? Лишь твои проблемы, Харрис.       И вот стою я на парковке, обхватив руки на груди и кутаясь в куртку, с ощущением, что весь мир действительно настроен против меня. Но потом вижу, как снег медленно ложится на ветви деревьев, сверкает в лучах редкого зимнего солнца, и ловлю себя на мысли: даже если вселенная решила устроить мне испытание, она хотя бы старается делать это красиво. Что ж, остаётся только держаться, плутать по ледяным склонам и надеяться, что хотя бы печка больше не подведёт.       Походкой бодрого пингвина направляюсь к входу в школу, придерживаемая ласковой рукой Лорен. Зима для неё была таким же бременем, как и для меня. Младшей Меллори приходилось нянчить везучую меня и Логана, который боится льда с тех пор, как сломал ногу на катке. Нелюбовь к зиме у нас троих была общей, однако противовес всему — Рождество. Мы его любили всей душой. Не станет же Санта портить нам настроение в канун собственного праздника?       Хотя до декабря оставалась ещё неделя, коварный холод уже успел взять Форкс в свои ледяные владения. Белые крыши и деревья радовали глаз, но и слепили одновременно. Раньше смеялась над мамой, которая носила солнечные очки даже зимой, теперь же сама не могла обходиться без них, особенно за рулём. Смотрелась я комично, зато глаза в безопасности и комфорте.       — Не лучше ли, если тётя Талия сделает тебе справку на весь снежный период? — Лорен закатывает глаза, помогая мне забраться по ледяной лестнице. Чувство, словно захожу в замок Снежной Королевы.       — Мама слишком честная и правильная. Я предлагала ей написать в моей истории болезни что-то вроде аллергии на снег, но она категорично отказалась, — отряхиваю шапку и пальто, щёки жгло от резкой смены температуры. — Зря получила полотенцем ниже пояса.       — Аллергия на снег вообще существует?       — Понятия не имею, — отвечаю, растирая раскрасневшие щеки. — Но я уверена в одном — аллергия на холод у меня точно есть. — Шмыгаю носом, который уже покраснел почти до морковного оттенка. Могу хоть сейчас выступать в цирке, там таких героев любят.             Быть мной противопоказано зимой и летом, а иногда и на целый год. Летом могу заболеть от холодных напитков или мороженого, а если слишком сильно жарко — лихорадка обеспечена. Зимой же организм реагирует ещё веселее: замёрзшие руки, красный нос, шмыгание на каждом шагу, падения на льду. Моё тело словно сбрасывает кожу, как какие-то хладнокровные змее-ящерицеподобные существа: летом — здравствуйте, веснушки; зимой — добро пожаловать, насморк и синие пальцы.       — У тебя аллергия на удачу, Харрис. Может тебе и вправду носить с собой кроличью лапу? — столько насмешки и издёвки в голосе можно встретить лишь у Лорен.       — Уже. Я, в добавок, ещё и цепочку с маленькой подковой ношу, — суеверная мать — это приговор. Ловцы снов, развешанные над кроватью на манер погремушек, бабушкина руническая клевета и разнообразие сортов чая. Чай, скорее всего, идёт бонусом для душевного спокойствия, после всех мошенничеств с мистической хренью. Не понимаю, как вообще медики, граждане научного сообщества, могут верить в эту ахинею? Им устраивают специальные лекции? Может, спросить у Калленов, нет ли у их отца каких-нибудь причуд? Интересно, носит ли он амулеты под рубашкой, разговаривает ли с луной или считает, что кровь в венах лучше работает после ритуального танца.       На самом деле зима не так уж и ужасна. Весёлые подростки, предвкушающие снежную войну, учителя в прекрасном расположении духа, тёплая вкусная еда в столовой — чего ещё желать? Разве что хорошего отопления в школе и крепких окон, не пропускающих коварный зимний холод. Я, сидящая у окна, была готова собственноручно заменить все школьные окна, лишь бы не дуло ледяной струёй прямо в лицо.       Уроки проходили как по маслу - спокойно и нудно. Я бы уснула, вот только снег ярко светил прямо в глаза, даже видела красный отсвет собственных век. Словно пытаешься уснуть напротив лампочки: она светит тебе в глаза и вместо долгожданной тьмы ты видишь красное нечто. К тому же, лежать лицом на твёрдой парте неудобно, как и лежать на руке в тёплом колючем свитере. Рюкзак был полон книг и тетрадей, поэтому приходилось опираться головой о ладони. Такие действия приводят к асимметрии лица, и будь мама рядом со мной, она бы непременно стукнула меня по голове. Жить бок о бок с медиком то ещё испытание, даже сидеть за компьютером сгорбившись сродни преступлению.       Мать медик — беда в семье. Вредную пищу можно есть лишь в её ночные смены, спрятав остатки и мусор куда подальше. В такие дни во мне просыпался великий уборщик — я аж мусор выносила сама. Холодная вода зимой под запретом, без носков дома нельзя, шапка и шарф обязательно, кондиционер летом под строгим табу, без зонта осенью в тюрьму попасть легко, весной обязательно на витаминах: мы же словно медведи после долгой спячки — организму нужно восстанавливаться от зимы. Забыла про здоровый сон вкупе с выпитой на ночь водой, а ещё и чудо-ловцы снов. Словили бы моё невезение вместо сна, яркие сюжеты ночью мне намного интереснее, чем днём.       При живой бабушке эти традиции были ещё хуже. Её рунные ритуалы до жути пугали, а если она ещё и на лице мне их нарисует, страшнее меня никого не будет. Смотреться в зеркало в такие дни было лишним, от греха подальше засыпала. Бабушка иногда бормотала под нос на утро, говорила стихами и давно устаревшими словами. Мне казалось, что я персонаж дешевого хоррора: бабушка-чудачка и одержимая мать.       Но я утрирую, не так уж всё было плохо. После смерти отца бабушка продала свой дом и переехала к нам. Дома всегда пахло выпечкой, травами и свечами, складывалось ощущение дома волшебницы, вот только бабушка зыркала угрожающе. Она улыбалась довольно жутко, легче сказать, что она скалилась. Суровому лицу бабули улыбка шла так же, как и полевому пугалу. Бабушка была обладательницей холодной, строгой красоты. Её лицо я помню лишь по фотографиям, но зелёные глаза до сих пор в памяти, как и тонкие поджатые губы.       Биология была единственным уроком, где я чувствовала себя на своём месте. Лишь массивная фигура Эммета Каллена нарушала всю эту уютную гармонию и постоянно отвлекала. Он шутил, язвил и тихо, но басисто смеялся, будто каждая его улыбка была специально рассчитана, чтобы выбить меня из сосредоточенного состояния. И всё же, несмотря на весь этот шум, он выполнял задания быстрее всех, с идеальной аккуратностью и твёрдыми пятёрками по каждому предмету. Даже по физкультуре, которую ни разу не посещал из-за состояния здоровья. Какая именно проблема могла мешать такому здоровяку?       Пока Каллен легко справлялся с заданиями, я сидела и напрягала мозги, стараясь удержать четвёрку, которая с трудом балансировала на грани пятёрки. И всё это с тихой, почти тайной помощью самого Эммета. Он шептал мне ответы, а я ловко и быстро записывала их в тетрадь, стараясь делать это незаметно. Но, конечно, Персефоне ничего не даётся просто. Даже правильно нашептанные Эмметом ответы почему-то под моей рукой превращались в ошибки. Возможно, это была особая способность моего мозга превращать всё лёгкое в трудное, маленький протест против чужой помощи или просто наказание судьбы.       И всё же наблюдать за ним было странно интересно. Его улыбка, лёгкая самодовольная, его басистый смех, каждая небрежно брошенная шутка — всё это создавалось словно специально для того, чтобы я то и дело отвлекалась. Он мог сидеть тихо, казаться почти обычным учеником, но даже тогда его присутствие ощущалось как гравитация, притягивающая всё внимание в его сторону. Даже с моими ошибками, с моими несмелыми попытками держать концентрацию, я удивлялась себе: как может один человек одновременно раздражать и завораживать тебя настолько сильно.       — Знаешь, Каллен, хоть ты и говоришь внятно, из всего, что ты сказал, я правильно перепишу разве что сорок процентов, — раздраженно верчу в руках ручку. Эммет-гений-всея-Форкса уже сдал свой листок и беззаботно рассматривал класс. Не знаю, что он находил интересного в покрытых прыщами подростках, но выглядел вполне увлечённым. Губы его верно шептали мне ответы, которые я, к слову, и без этого знала. Всю ночь зубрила книги, пока глаза почти не вытекали вместе со слезами.       — Мне перестать? — Эммет повернулся ко мне, кривя уголок губ в едва заметной усмешке.       — Да, — я пробормотала, вновь отворачиваясь от него. Громила кивает, будто согласен, что шептать мне ответы — дело опасное для его репутации.       Мозг кипит от обилия информации и попыток её структурировать. Я вычленяю формулы, повторяю определения и проверяю себя мысленно. По моим подсчётам, восемьдесят процентов ответов правильные. Довольно удовлетворённая, потягиваюсь на месте и сдаю бумагу учителю. Мистер Молина прожигает меня подозрительным взглядом, словно пытается понять, сколько на самом деле я списала, а сколько действительно сделала сама. Его глаза перескакивают с меня на бумагу и обратно, и на мгновение мне кажется, что я могу почувствовать, как он пытается проникнуть внутрь моей головы.       — Быть может, мисс Харрис сама попытается ответить, не ссылаясь на помощь мистера Каллена? — Эммет вскидывает брови, и теперь взгляды всего класса устремлены на меня.       — Уверяю вас, что к ответам прилагали усилия лишь я и мои немногочисленные знания, мистер Молина, — преподаватель скептически хмыкает. Его я прекрасно понимаю — он уже пару раз ловил меня на списывании у Эммета. — К тому же, девиз нашей школы гласит: «Уважение, честность и обязательство». Я честна перед вами!       — Пусть будет по твоему, Персефона, — мистер Молина ухмыляется, и я возвращаю ему улыбку, едва заметно удовлетворённая собственной смелостью. — Садись уже, не мозоль нам глаза.       Возвращаюсь на своё место под хохот класса и тихие смешки Эммета. Они особенно выделялись, ведь на фоне неряшливых, ломких подростковых голосов его смех звучал тяжело и громко, почти по-мужски, с оттенком самодовольства, которое он, конечно же, тщательно скрывать не пытался.       Логан слегка машет мне рукой, умоляюще выпрашивая ответы. Едва заметно киваю ему, записывая их на маленький клочок бумаги. Наши махинации, разумеется, не остались незамеченными, но преподаватель тактично промолчал. Он отлично понимал, что школьная жизнь полна мелких сражений и скрытых стратегий, особенно когда речь идёт о непростых подростках и их ежедневных борьбах за пятёрки.       — «Уважение, честность и обязательство»? Впервые слышу, — Эммет заинтересованно подпирает голову рукой, оглядывая меня с головы до пят своими жёлтыми глазами. Необычный цвет глаз у всех Калленов, будто доктор выбирал детей по определённым критериям: бледная кожа, болезненный вид и жёлтые глаза. Глаза Эммета напоминают львиные, а я прекрасно их знаю, потому что люблю смотреть документальные фильмы про животный мир.       — Девиз нашей школы мало кто знает, за неимением группы поддержки, — парень хмурит брови с явным недоумением. — Ну, знаешь, девочки в коротеньких юбках с помпонами, прыгают и кричат школьный девиз. Их обычно показывают в подростковых сопливых романтических фильмах.       — Это я понял, — наблюдаю, как он проводит рукой по своим коротким кудрям. Смотрелся Каллен забавно: огромный, мускулистый парень с милыми кудряшками, невинно подпирающий голову большими ладошками. — И в чём же наша честность?       — В том, чтобы не списывать чужие работы, — качаю головой назидательно, сопровождая слова широкой ухмылкой.       — Списываешь ты, а не я, — невинно моргает длинными ресницами. Меня вдруг захлестывает зависть. У Эммета идеальные блестящие короткие кудряшки, белозубая улыбка, чистая кожа без единой подростковой сыпи, густые аккуратные брови и длинные ресницы. Казалось, его словно создали в закрытой лаборатории. Обычные люди не могут быть такими совершенными.       — Ты сам предложил, — громче следую за возмущением, натыкаясь на прищуренные глаза Молины и громкое «Шшш!». — Я представитель школьной организации, грешно мне нарушать устав школы. Передашь Логану?       Эммет забирает у меня скомканный кусочек бумаги и безошибочно кидает прямо в руки Логана. Меллори благодарно кивает, посылает мне воздушный поцелуй и поднимает два больших пальца вверх Эммету. Или же наоборот. Но если это наоборот, то у меня остаётся слишком много вопросов к другу.       В биологии я разбиралась намного лучше, чем в истории, географии и прочих школьных предметах. Химию понимала примерно на том же уровне, что и тригонометрию — выше тройки, но ниже четвёрки. После последнего разговора с директором и долгих мук в поисках цели, мои перепады с одной профессии на другую заметно сократились. Сейчас в фаворите оставались наша закусочная и роль учителя биологии. Только вот, боюсь, мистер Баннер и мистер Молина не выдержат ещё одного конкурента и тихо утащат меня в ближайший подворот.       Конец урока извещал о грустных и обречённых вздохах учеников, чьи бумаги мистер Молина вырывал из-под носа. Несмелые просьбы о дополнительных пяти минутах решительно игнорировались, а подростки слезно умоляли о снисхождении. Железный Молина был непробиваем, как старый замок.       Биологию у нас преподавали два человека: мистер Баннер и мистер Молина. Молина преподавал старшеклассникам и был куда более понимающим и мягким. По крайней мере, списывать у него удавалось. А вот с мистером Баннером мучиться приходилось Лорен и её одноклассникам — он, казалось, специально проверял каждую волосинку на голове ученика.       — Мисс Харрис, — окликает меня учитель, пока я собираю разбросанные и надкусанные ручки.       — Да, мистер Молина?       — Не могли бы вы открыть окно? — кивает на закрытое мерзлячкой-мной окно.       Закидываю рюкзак на плечо, осторожно обхожу выпирающую доску от парты и наконец подхожу к цели. Пару раз дёргаю ручку, но замороженное окно категорически отказывается открываться. Надеваю рюкзак на оба плеча, сжимаю ручку обеими руками и снова дергаю. Вновь дёргаю под недоуменный взгляд Эммета, переглядываюсь с ним и с силой тяну ручку на себя. Раздаётся громкий хруст, и мой испуганный вздох эхом отзывается по классу.             — Чёрт-чёрт-чёрт, — дрожащей рукой всё ещё сжимаю оторванную оконную ручку и нервно улыбаюсь, словно это поможет вернуть её на место.       — Мисс Харрис?       — Да, мистер Молина? — голос срывается на писк, я неловко откашливаюсь. Эммет прикрывает лицо рукой, а я сама не могу сдержать лёгкое икание под хихиканье класса.       — Вы сломали мне окно? — в голосе преподавателя звучит полная обречённость, смешанная с горсткой разочарования.       — Да, мистер Молина, — опускаю поникшие руки вместе со сломанным школьным имуществом. По классу раздаётся хохот подростков, а мистер Молина тихо посмеивается сам с собой. — Я всё починю! И даже разукрашу окно цветочками. Или вы предпочитаете бактерии и молекулы?       — Побойтесь Господа, Персефона! — преподаватель сжимает переносицу и смотрит на меня из-под очков, словно я только что заявила, что собираюсь запустить школу в космос. — Эти окна давно пора менять. Как раз обговорите это с директором.       Покидаю кабинет с ощущением, что меня отправили на трибунал. Директор, хоть и был знаком с моими ежемесячными «погромами», всегда смотрел на меня так, будто это первый раз. Часть дохода с закусочной, увы, уходила на то, чтобы искупить мои грехи перед школой.       — Пожалуй, это было уважение к мистеру Молине? — иронично протягивает Эммет, намекая на напомненный мной девиз. Вот уж у кого нет уважения, так это у Калленов. Пропущенные ими занятия по пальцам не пересчитать, они могли покинуть уроки в середине дня все вместе разом.       — Каллен.       — Да?       — Заткнись, — направляюсь к кабинету директора под громкий смех Эммета. Его грудной смех и грубоватый голос мне уже во снах мерещатся. Видимо, последствия дружбы с ним выдают разные галлюцинации?

***

      Зима приносит болезни не только мне. Лорен за день в школе успела прихватить грипп, и теперь лежала в своей комнате с высокой температурой. Добрая соседка Персефона пришла на помощь: напоила её чаем с мёдом, накормила супом и щедро снабдила медикаментами. Лорен лихорадило, жар не удавалось сбить, а она сама куталась в плед и повторяла одно и то же: холодно, холодно, холодно.       Родителей её сегодня не было дома и не будет ещё неделю. Девушка собиралась ночевать у меня, но из-за болезни осталась дома. В последствии я и Логан будем ночевать у неё по очереди, заботясь о ней и выполняя наставления мамы. Перед своей сменой мама занесла нам лекарства и инструкции.       — К чёрту зиму, — стуча зубами и ёрзая, Лорен умудрялась одновременно ругать холодный сезон года на все лады.       — Ещё чаю? — сижу у её компьютерного стола, делаю домашку, прикидываясь очень занятой и полезной. Мама обещала написать справку для Лорен, так что она с чистой душой прогуливала школу, а я, как обычно, мучаюсь над учебниками.       — Нет, — надевает тёплые носки, ещё плотнее закутывается в одеяло и садится в кресло рядом со мной. — Лучше расскажи, что у тебя с Эмметом.       — Ничего, — пожимаю плечами, отпивая остывший чай. — Он предложил дружбу, я согласилась.       — Обычно предлагают встречаться, а он предложил дружбу, — Мэллори хмыкает, словно пытаясь скрыть улыбку. Свою нелюбовь к прекрасному семейству она демонстрирует с первого их появления. Думаю, что это из зависти к Розали: до её переезда Лорен была самой красивой девушкой в школе. А теперь Розали такая же длинноногая блондинка, и это выводит Лорен из себя.       — Так ты у нас привилегированная? Дружишь с богатыми детьми.       — Ты тоже неплохо общаешься с Элис.       — Она меня раздражает, — Лорен раздражённо дёргает плечом и морщится. — Иногда она так пищит, что скулы сводит.       И правда, Элис может пугать. Голос мини-Каллен звучит обычно ярко и звонко, но иногда, словно переключившись на полный оборот, становится тонким, пронзительным и пробирает до костей. Никто точно не знает, с чем это связано, и к счастью, такие моменты случаются редко.       — Прекращай завидовать, — откладываю учебники в сторону, разминая пальцы. Горбиться над книгами мне всё равно больно и скучно. — Или ты меня ревнуешь?       Лорен поджимает губы и продолжает стучать зубами. Я встаю, беру её за руку и веду к кровати. Меряю температуру, укутываю ещё одним одеялом сверху и аккуратно укладываю её. Выпитые лекарства ещё не подействовали, и Лорен, измождённая борьбой организма с болезнью, засыпает почти на ходу.       Обнимаю подругу, стараясь согреть её, и сама откидываюсь к спинке кровати. Кровать у неё была двухместная, как и у меня. Родители, после наших частых ночёвок друг у друга, поменяли нам кровати для удобства. Приятно осознавать, что тебя тоже считают членом семьи       — Эммет хороший, — шепчу я, сопровождаемая скептичным бубнежом блондинки. — Он даёт мне списывать на уроках и вполне смешно шутит. Тебе бы он понравился, Лори.       — Ни один Каллен мне не понравится, — голубые глаза закатываются, Лорен едва не засыпает под натиском лекарств и усталости.       Я не люблю спать при включенном свете, но ради спокойного сна подруги остаюсь в ярко освещённой комнате. Скрученная в неудобную позу и обнимая Лорен, я медленно погружаюсь в сон.       Зима остаётся коварной и холодной, но лежать вот так, прижимаясь к близкому человеку, согревая друг друга своим теплом, делает холод менее жестоким. Даже самый ледяной ветер за окнами кажется не таким страшным, когда рядом есть кто-то, кто тебе дорог.