Хагалаз

      Нелюбимый нами дождливый Форкс радовал нас своими перепадами. Снег за дождём, дождь за солнцем и так по кругу, образовывая на земле пушистую белую вату или грязную и неестественно густую грязь, намертво прилипающая к сапогам. Солнечные зайчики утром, в Форксе это скорее сверчки — слишком маленькими и редкими они были, быстро сменялись хмурыми тучами. Грязь не успевала высыхать, обильно засыпаясь обратно снегом. Почему жители Форкса такие угрюмые? Потому что мы живём в Форксе, что дождливее пасмурного Лондона.       Солнце светило вот уже четыре дня, помогая высушить лужи с грязью и даря относительно тёплые будни, но сегодня взяло перерыв. Через три дня вновь обещали солнечную погоду, которая словно играла с нами в прятки. Вопреки светилу, рождественское настроение не спешило покидать меня, периодически подбрасывая неожиданные вспышки вдохновения. Я даже пару раз дернулась на уроке от новой волны идей, пугая соседа по парте. Точно так же Элис Каллен готовила рождественский праздник, разделив со мной ответственность. Она могла пугать всю команду своим экстремизмом, но её старания приносили бесспорную пользу.       В эту солнечную неделю я запланировала поездку в Порт-Анжелес, уговаривая маму сладкими речами и доверительными кивками. Земля была сухой, льда на дорогах не было, поэтому мама отпустила меня одну на большую трассу, предварительно собрав с меня десяток обещаний.       Эта поездка была самым ожидаемым событием, если не считать приближающегося праздника. Ради него же я и отправлялась в Порт-Анжелес с маленьким списком подарков. Типичный сюжет счастливого момента из подростковых сериалов, где героиня закупается клёвыми вещами, окружена близкими людьми, громко смеётся и искрится радостью. Я дёрнула плечом от этих сравнений и скривилась. Счастье, если мне хватит сбережений, чтобы порадовать свой малочисленный круг друзей, в который недавно добавился Эммет Каллен.       Каллены не появлялись в школе с середины прошлой недели, с тех пор как солнце на время решило погостить у нелюбимых детей. В сознании ярко рисовалась бабушка-солнышко, охотно навещающая своих детей и внуков. Любимчиками, конечно, были дети от мужа-экватора, которым она щедро дарила внимание. Форкс, приёмыш-внук, явно входил в число нелюбимых, и бабушка порой приходила к нему, чтобы жители не умерли от отчаяния.       Каллены, народ солнечный, отправились в семейную поездку на неделю или две, оставив школу без ежедневного показа мод. На уроках без громилы было одиноко, и это удивляло меня саму. Отсутствие большого силуэта соседа, который бросался колкостями и спасал меня от провалов, навевало ощущение грусти и подавленности. Я сама вводила себя в замешательство, когда щеки предательски наливались краской или я неловко бормотала слова, сглатывая часть и заикаясь на остальном.       Эммета я невольно выискивала в коридорах, переглядывалась с ним в столовой и перебрасывалась улыбками на парковке, пытаясь отогнать жуткое смущение и трепет. Желудок готов был свернуться от одного его присутствия, перед совместными уроками меня охватывало волнение и тошнота. Говорить о своих симптомах друзьям, а уж тем более Лорен, было страшно, а смотреть в лицо Эммету — подавно. Его отсутствие одновременно было и спасением, и наказанием, внутреннее я протестовало против чего-то непонятного.       Сегодня на уроках меня тоже не было, что, несомненно, радовало мистера Коупа и его кабинет, ведь утренняя смена в кафе взяла выходной. Кто не любит прогуливать уроки? Подумав, что упускать такой соблазнительный шанс грешно, я с готовностью взяла на себя смену. К тому же, если Каллены чудесным образом вернутся, мне хотелось быть готовой к игривой улыбке и горящему взгляду Эммета, которые неизменно появлялись после каждого семейного отдыха.       Зависть душила, когда я видела их большую дружную семью и заботливых родителей. Возможно, и мне с мамой стоит смотаться куда-нибудь подальше из города, чтобы выровнять душевное равновесие, нагло потревоженное одним великаном, и просто провести незабываемый отдых с матерью, позволяя ей расслабиться после напряжённых рабочих будней.       — Опять витаешь в облаках, — перед лицом щёлкают пальцами, проводят ладонью вверх-вниз и слегка стукают по лбу. Я протираю зудящий лоб, перехватывая ладонь Логана, который зашёл после уроков, как любящий и честный друг. На самом деле он пришёл за бесплатным кофе с небольшим перекусом, оставляя неприятное ощущение использованной дурочки. Правда, он так же быстро отгонял это чувство, прихватив с собой щедрые подарки из бутика матери.       — К слову, у нас намечается групповой проект по биологии.       — Справимся, обшарим весь интернет, библиотеку школы, пару раз поморгаем глазками перед Молиной и твердая оценка обеспечена, — беззаботно покачиваю ногой в такт играющей песне, наблюдая за солнечными лучами на столе. Ну привет, бабуля! — Групповая из двух или.?       — Из двух, — перебивает меня, подбрасывая в руке скомканный из салфетки мяч. Перед Логаном и Лорен я всегда ставила салфеток штук пять, зная их привычку комкать бумагу, рвать и делать из них самолётики.       Каллены, подтверждая мои опасения, сегодня вновь прибыли в школу, сверкая дорогими нарядами и прекрасными лицами. Чутьё у меня железное, раз уж я удачно прогуляла школу, морально подготовив себя к встрече с Эмметом.       — Сложновато, но справимся, — хоть Логан и говорил, что с уроков их отпустили пораньше, подозреваю его в побеге с истории. — Когда нам проект сдавать?       — Недели через две, — парень раздражённо бросает комок на землю, нагло мусоря убранное заботливой работницей пол и ойкает от моего подзатыльника. — Хорошо бы начать его сегодня, боюсь не успеем.       Привыкший к нашим неудачным и таким же скомканным, как салфетка в руках Логана, работам, мистер Молина неизменно ставил нам В, а в редких случаях даже В+. По секрету он говорил, что это за мои старания под молчаливую поддержку Меллори. Блондин, совершенно несведущий в биологии, лишь заваривал мне нелюбимый чай, приносил еду и мельтешил за моей спиной, пока я работала над совместным проектом.       Он выражал глубокую благодарность за твёрдое С+ в конце семестра, полученное благодаря его просьбам о помощи и моей работе за двоих, приправленное недовольным цоканьем. Иногда я писала домашку вместо него, получая в ответ такую же щедрую подачу по истории и тригонометрии.       С появлением Эммета наши махинации приостановились, и мы будто даже слегка отдалились друг от друга. С тригонометрией мне помогал Каллен, Логану с биологией помогал Алекс, а история всё равно тянулась к провалу, даже если я усердно училась. Преподаватель до сих пор таил на меня обиду за пролитый на него кофе.       — Тогда сегодня ко мне? — всовываю в его руку брошенную им же салфетку, когда замечаю его неловкий и немного виноватый взгляд. — Что?       — У меня проект с Алексом, — огорошив меня неожиданной новостью, Логан вновь виновато взглянул на меня и извинился.       — А у меня тогда с кем? — пару минут звенит тишина, нарушаемая тиком настенных часов и нашим едва слышимым дыханием. Блондин мнётся, тянется рукой к шее и стыдливо чешет. — Предатель! — длительное молчание отвечает вместо парня, а у меня сердце подпрыгивает в испуге. Быть может, не пропусти школу, я была бы в группе с Логаном? Да хоть с самим Иисусом, только не с Эмметом Калленом! Серьезно, Фортуна, повернись ко мне лицом хоть раз!       Зная себя, неудивительно, что первым делом я наверняка пролью на него чашку маминых трав, которые сама же предложила, потом начну заикаться и строить из слов нелепые конструкции, а в довершение обязательно брякну шутку, которая прозвучит как оскорбление. Лёгкость и искренность нашего общения давно испарились с того самого похода в кино. После злополучного мультфильма Эммет Каллен превратился в моё личное наваждение. Он снился мне в снах, далеких от невинных, и я просыпалась с колотящимся сердцем и растерянностью.       Эта подростковая озабоченность нагрянула подло и без предупреждения. Смотреть ему в глаза стало неловко, но отвести взгляд хотелось ещё меньше. Я ловила себя на том, что мечтаю разглядывать его фигуру, обвести взглядом каждый изгиб, коснуться его сильных рук и запутаться в тёмных кудрях. И в ту же секунду мне хотелось стукнуться головой о стену, лишь бы выкинуть из головы эти мысли. Особенно странно было понимать, что раньше я могла спокойно обсуждать с Лорен всё на свете — даже самые пикантные подробности интимной жизни, — а теперь собственная реакция пугала меня до дрожи.       Прошлые отношения закончились глупо — его ревность и моё упрямство оказались несовместимы. Он ревновал меня к Логану, а в ответ получал лишь колкие взгляды и недовольные хмыки от блондина. Вражды у нас не возникло, но недомолвок хватало, так что мы с ним просто делали вид, будто друг друга не существует. Сейчас он готовился к выпуску: оценки, экзамены, университет, предстоящий бал. Всё это было для него важнее меня. Джеймс же искренне считал, что был первым во всём и гордо уверял себя, что именно он сорвал мой первый поцелуй. Даже не подозревая, что у большинства девушек он был вовсе не с парнями, а с подругами. Представляю, как бы у них посыпалась самооценка, узнай они об этом.       — Тебе же нравится Эммет! — выпаливает Логан, в попытке защитить себя и свою честь. Совестно стало, да? Предательство со стороны парня выбило из меня дух, хотя таковым он своё действие не считал.       — Не настолько, чтобы целых две недели проводить время вместе! — щуру глаза, нагибаясь вперёд, дабы наши лица оказались на одном уровне. Действительно, сосед-великан нравился мне не настолько, чтобы давиться в смущающей обстановке рядом с ним, но настолько, что хотелось видеть его каждый божий день, провожать взглядом в коридорах и внимательно рассматривать каждую черту его лица на совместных уроках. — Признайся, что Алекс стал тебе важнее меня.       — Эй-эй, полегче на поворотах, — Логан примирительно поднимает руки, доверительно и успокаивающе улыбаясь мне. — Нас разделил мистер Молина, будь моя воля, я бы предпочел твоё общество. Какой идиот откажется от вкусного ужина тёти Талии и заваренного тобой кофе? — заходит с козырей, кладя ладони мне на плечи и опуская меня обратно на место.       Своя неожиданная вспыльчивость смущает меня, прошу у друга прощение, обратно откидываясь на место. Моя смена закончилась час назад, сменивший меня Тайлер лениво обслуживал клиентов, но под моим недовольным взором быстро исправлялся.              — Получается, предатель вовсе не ты, а мистер Молина? — задумчиво окидываю помещение взглядом. Может быть, преподаватель решил наказать меня подобным способом за поломанную оконную ручку? Чего это в Форксе все такие злопамятные?       — Верно! Ну что, мир? — блондин протягивает мизинец, за который я ответно хватаюсь, скептично хмыкая. Скрепленное мизинцами перемирие дополняется ещё одной выпитой чашкой чая, после которой мы расходимся по домам.       Времени на заключающий проект, по результатам которого ставятся оценки за семестр, как и говорил Логан, действительно не хватало. Если мне предстоит работать над ним вместе с Эмметом, что было крайне выгодно для меня и моих баллов и невыгодно для моей тонкой натуры, начитать стоило сегодня. Солнце подкидывало подлянки в виде семейных походов Калленов. Было бы удобней работать после уроков в лаборатории школы, заранее взяв очередь на малочисленные школьные микроскопы, тщательно оберегаемые мистером Баннером.       Два часа трачу на раздумья: стоит ли писать Эммету или нет? Раз уж он в Форксе, нужно быстрее закончить проект и моё мучение с Калленом.       «Прогульщик, привет! Как поживаешь? У нас с тобой проект по биологии). Заскочишь ко мне домой вечером? Обсудим детали за чашкой кофе.»       Дрожащими пальцами отправляю смс-ку, грозя уронить телефон вместе со своим гулко стучащим сердцем. Вздрагиваю и подпрыгиваю на месте, когда через минуту телефон звонит от входящего сообщения.

«Буду в 20:00).»

      Скупо и коротко, но от этого не менее волнительно. Может не стоило писать так много, а просто пригласить домой? Собственное сообщение казалось жутко неловким, глупым и детским, особенно в сравнении с его коротким и почти сухим ответом. Всё же стоило дождаться завтрашнего дня, а не приглашать в дом с распростертыми объятьями. Обнять Эммета всё же хотелось…

***

      Форкс был удивительно тихим городом, словно застывшим во времени. Менялись лица и поколения, но сам он оставался прежним. Лишь кроны деревьев тянулись всё выше, заслоняя небо, а старые фамилии — Ньютон, Йорки — продолжали звучать на улицах, словно сам город оберегал их. Форкс неохотно отпускал своих детей в большой мир, будто боялся, что за его пределами они слишком быстро разобьются о жестокость и несправедливость.       Каллены любили этот город. Он принимал их так, как никто другой, скрывал от чужих взглядов под кронами вечнозелёных елей и в завесах дождя. Здесь можно было спрятать все тайны, смыть прошлое вместе с ливнем и начать заново. Розали особенно ценила это ощущение — маленький пасмурный город позволял им оставаться собой, какими бы они ни были: добрыми или жестокими, счастливыми или разочарованными. Будь их воля, они провели бы здесь всю вечность.       Для Эммета Форкс был напоминанием о времени, когда он был человеком. Запах сырой земли и хвои, аромат смолы и свежесрубленной древесины оживляли в памяти картины из прошлой жизни. Тогда его дни проходили в лесах: работа, охота, тяжёлый физический труд и простые радости. В этих лесах он чувствовал дыхание той утраченной свободы, и город словно шептал ему, что даже вечность не стирает следы прожитого.       Попытки их семьи влиться в мир людей нередко выглядели странно и даже забавно. Коллекция выпускных фотографий и квадратных шляп занимала целую стену дома, каждый новый переезд приносил очередное возвращение за школьные парты. Но в этом притворстве было что-то ценное. В шуме коридоров, среди подростков с их неуклюжестью, тревогами и бурной энергией Эммет ощущал себя живым. Там, где голоса срывались на смех или спор, где рождались мимолётные дружбы и стремительные влюблённости, он на мгновения забывал о бессмертии и вновь чувствовал себя частью человеческого мира.       Форкс принимал их вечно одинаковыми и вечно чужими, но именно в этой двойственности заключалось его очарование.       Школьники Форкса ничем не отличались от подростков любого другого маленького города. Те же разговоры за спиной, бесконечные сплетни и теории, мелкие интриги, вспышки симпатии и волны неприязни. Всё это повторялось день за днём, словно по одному и тому же сценарию. Единственным настоящим сокровищем здесь оставался сам город и его леса. Люди же, замкнутые в себе, сосредоточенные лишь на собственных желаниях и страхах, с трудом принимали всё, что казалось им непривычным. Они были всего лишь хмурым фоном для такого же хмурого города.       Подростки искали приключения там, где их в принципе не могло быть, и пытались раскрасить свои серые будни хотя бы ярко-жёлтыми скамейками во дворе школы или новыми сюжетными сплетнями. Но скамейки, по правде говоря, получились неудачными. Элис казалось, что они портили эстетичную гармонию цветов, сочетание тёмно-красного кирпича, зеленого леса и серого неба. Желтый был неуместен.       Старшая школа ощущалась живой, но скучной и медлительной. Столовая лопалась от избытка запахов потных подростков и второсортной еды, но это очень удачно отбивало жажду и голод.       Однажды в привычный хаос школьных запахов ворвался иной — тонкий, спокойный и в то же время такой яркий, что невозможно было проигнорировать. Он был словно противовес самому обладателю этого шлейфа, лёгкий и тихий, но тянущий к себе.       Персефона Харрис пахла лесом, дождём и Форксом. Но больше всего она пахла домом. Тем домом, куда он возвращался после тяжёлого дня, уставший от вырубки деревьев, неудачной охоты или просто от людской суеты. Тем домом, где мама когда-то пекла ему пироги, где маленькие морщинистые руки обнимали его большую фигуру с такой силой, будто в них помещалось всё тепло мира. Он почти не помнил её лица, но помнил прикосновения, её низкий рост и то чувство, что рядом с ней всегда было спокойно.       На уроках, когда Персефона садилась неподалёку, Эммет невольно втягивал воздух. Её запах был сложным, переливчатым: хвоя и фисташки, иногда с примесью трав, еды или лёгкой аптечной горечи. Но всегда неизменно в нём жила густая нота леса.       Персефона вечно бежала по школе, как будто опаздывала куда-то. Она здоровалась со всеми — знакомыми и незнакомыми, оставляя за собой еле уловимый след аромата и ощущение беспокойства. Вместе с запахом леса она словно приносила с собой и тень неприятностей, лёгкий хаос, способный сбить привычный ритм. Эммету это казалось почти несправедливым. Форкс пах лесом весь без остатка, каждая улочка и каждый человек были пропитаны дождём и деревьями. Но только Персефона пахла его лесом, его домом. От этого сердце сжималось, а в голове вспыхивала но       Она почти всегда засыпала на уроках литературы, иногда умудрялась дремать прямо на переменах и даже в шумной столовой. Казалось, что для неё не существовало ни строгих учителей, ни одноклассников, ни того шума, в котором обычный человек не мог бы сомкнуть глаз. А ещё она умела доводить ситуацию до абсурда своей требовательной вежливостью. Стоило ей врезаться в машину Эдварда, как она выдала извинение с такой настойчивостью, будто речь шла о жизни и смерти.       Эдвард, младший по документам, но старший по времени обращения, был поначалу в ярости. Он с трудом сдерживал гнев, тонкий оскал прятался за плотно сжатыми губами. Но злость быстро растворилась — перед ним была всего лишь девушка, всего лишь человек. А людям свойственно совершать ошибки. Именно в этом и заключалась ценность их жизней: они падали, ошибались и учились вставать снова.       Неприятности, которые Персефона приносила с собой, были неожиданными, но странно яркими. Школа не успевала оправиться от одного её проступка, как она втягивала всех в новый. Казалось, за ней тянулся лёгкий шлейф хаоса, но он не отталкивал, а притягивал.       Розали же раздражали эти перемены. Её угнетало, что Эммет с каждым днём внимательнее относился к Перси. Для Роуз Харрис была самым обычным подростком, ничем не выделяющимся на фоне сотен таких же американских школьниц. В ней не было выдающейся красоты, блестящего ума или особых способностей. Она не могла затмить собой комнату, не обладала чарующими глазами или ослепительной улыбкой. Она была самой обычностью, воплощением простоты, и именно эта простота, необъяснимо, давала Эммету странное чувство покоя.       — Опасно, Эммет. Прежде всего для неё, — твердила Роуз каждый раз, когда замечала их обмен кивками или неуверенные разговоры в коридоре. За словами заботы она прятала нечто куда более острое — ревность, раздражение и едва заметную зависть.              — Если бы перед тобой появилось хоть что-то, напоминающее о доме, ты бы отказалась? От собственной человечности? — ему просто хотелось снова чувствовать себя живым. В памяти оживали руки матери, запах свежеиспеченного пирога. Почти стёртое временем прошлое вторгалось в настоящее тонким, едва уловимым шлейфом. И вместе с ним приходила Персефона. Странное имя для тихого Форкса, да и вообще для американки. В этом имени, принадлежавшем древней богине плодородия, было что-то ироничное: оно никак не сочеталось с девушкой, далёкой от всего, что связано с изобилием и жизненной силой.       Эммет изо всех сил пытался держать себя в руках. Сдерживал любопытство, осторожно наблюдал со стороны, довольствуясь ускользающими крупицами её запаха и случайными жестами. Он боялся спугнуть её, открыть слишком много, показать своё безумие. Старался. Пока Харрис не врезалась в машину Эдварда. Пока он сам не оказался в её автомобиле, где каждый вдох приносил боль и вместе с ней долгожданное, почти забытое чувство — воспоминания о том, каким он был когда-то.       Он понял, что соскучился. По жизни. По самому себе. И теперь дружба с ней стала не случайностью, а выбором. Его выбором.       В конце концов, Персефона никому не причиняла вреда, а рядом с ней Эммету удавалось сохранять спокойствие и держать жажду под контролем. Роуз пришлось смириться с его упрямством, хотя внутри она кипела. Для Эммета же Розали оставалась ангелом, той, что вырвала его из смерти и открыла иную сторону существования. Одна её улыбка значила для него больше, чем все богатства мира. Но радости в её жизни он не находил. Бессмертие обжигало её, словно клеймо, и тяготило сильнее, чем всех остальных членов семьи вместе взятых. Возможно, именно поэтому между ними и пролегла трещина, вопреки ожиданиям близких. Роуз, сгорающая в мучительном воспоминании о прошлом и не умеющая отпустить его, не могла слиться с Эмметом, чья природа была в искреннем оптимизме и вере в светлое. Его сила и беззаботность дарили ей надежду, но не делали счастливее.       Она продолжала убеждать его отказаться от этой странной привязанности. Ведь опасность грозила не ему, а смертной Харрис. Тайна их семьи для неё была смертным приговором. Людям, узнавшим о вампирах, дорога лишь в одну сторону, и выбора у них не остаётся. Роуз не желала ей подобной участи. В то же время её разъедала зависть и скрытая обида. Сознание того, что ещё одна девушка находит утешение в Эммете, воспринималось как поражение.       Назвать его братом Розали не могла. Для неё он был чем-то большим — якорем, удерживающим её от собственной тьмы. И делиться им не хотелось.       Эммет впервые по-настоящему понял, почему Элис так рвалась заводить знакомства среди смертных. Каждая новая личность становилась для них событием, редкой переменой в застывшей вечности. Для него, лишённого дара читать мысли, видеть будущее или чувствовать чужие эмоции, раскрытие человеческой натуры было сродни сложной головоломке, которую хотелось разгадать до конца. Он осознавал собственный эгоизм, но отказаться от ностальгии, притаившейся прямо под носом, не мог. Да и не хотел.       Теперь его машина хранила прозрачный аромат непонятных трав и запах дома. В школьных классах тот же дом переплетался с едой и застарелыми чернилами, а от Персефоны веяло медикаментами, пеплом и всё тем же ускользающим образом — домом.       Неужели дом Харрисов пах так же? Именно это любопытство подтолкнуло Эммета принять сомнительное приглашение девушки, хотя её поведение вызывало куда больше вопросов, чем ответов. Люди обычно либо проявляли к ним болезненный интерес, либо испытывали отчаянный страх. Персефона же жила на грани этих двух чувств, будто сама не могла определиться. Или это он сам терялся в её присутствии, не в силах усмирить бушующее пламя прошлого?       — Ты не делаешь ничего дурного, но у меня предчувствие, что всё закончится плохо, — тихо сказала Роуз, наблюдая, как его пальцы выводят короткие слова на экране телефона.       — Напрасно паникуешь, красавица, — ответил он с той же небрежной улыбкой и провёл ладонью по её руке, крепко сжимавшей его плечо.       Дом Персефоны Харрис был маленьким, двухэтажным, окруженный небольшим газоном и асфальтированной дорожкой до трассы. Калитки не было, словно приглашая всех злых и добрых в их маленький дом. У дома припаркованы две одинаковой машины, чёрная и серая. Эммет заносит руку к звонку, после которого со второго этажа слышится брань, глухой стук и злое сопение. Губы невольно растягиваются в улыбку, в ноздри бьёт сильный аромат трав, медикаментов, больницы и леса.       И правда пахнет лесами Тенесси.       Странный микс запахов вводил в недоумение, а открывшая ему дверь Талия выглядела немного смешливо.       — Добрый вечер, миссис Харрис! — Эммет расплылся в обаятельной улыбке и протянул хозяйке коробку с пирожными, купленными по пути. Так ведь принято у людей? Приходить с пустыми руками показалось ему неприличным, а сама идея визита к смертным была для него в новинку.       — Привет, Эммет. Проходи, Перси уже спускается, — мягко ответила женщина.       Сверху послышались лёгкие шаги, и Персефона показалась на лестнице. Она махнула ему рукой, другой невольно потирая поясницу. Её глаза на миг встретились с его, щеки вспыхнули румянцем, дыхание сбилось.       — Вот и она, — с улыбкой заметила миссис Харрис. — Что на этот раз?       — Упала, — пробормотала Перси, делая вид, что это пустяк. Она откинула с лица прядь волос, скрывая смущение, и бросила короткий взгляд на часы, стрелки которых показывали ровно восемь. — А ты пунктуальный.       Эммет невольно уловил, откуда в её одежде перемешались такие странные запахи. На деревянных перилах лестницы угадывались выцарапанные руны. В воздухе витал аромат сушёных трав и терпкого чая — такого же, какой когда-то заваривала его мать.       Перси жестом пригласила его в гостиную, почти силком усадила на диван и исчезла на кухне. Оттуда доносился её приглушённый спор с матерью. Девушка хмурила брови, надувала губы, щурила глаза. Эммету невольно стало тепло. Персефона Харрис действительно была забавной.

***

      Мама вернулась с работы, оставляя за собой привычный след: ботинки где попало в коридоре, сумка прямо у двери. Она устало плюхнулась на диван и, не снимая пальто, перемотала документалку про акул, на что я возмущённо замычала, держа сэндвич в зубах.       После смены мама всегда выглядела так, будто на ней можно было пахать. Лицо немного перекошено от усталости, голос резковатый, словарный запас довольно сомнительный. От кого нахваталась? Конечно же, от своих ворчливых старых пациентов, которые сутками критиковали персонал и упорно отказывались открывать окна в своих душных палатах. Ну ещё бы: зима ведь, вдруг продует их коленки и лёгкие, а там — грипп, смерть и трагедия века. Мамины нервы, понятное дело, не выдерживали, особенно когда на ресепшене истеричные тётки требовали консультацию у доктора Каллена без очереди. Бедный отец семейства и бедная Эсми Каллен.       Кстати, имя матери из их «звёздной пятёрки» я всё-таки выудила у мамы. Любопытство — страшный грех, но зато какой сладкий.       Тем временем стрелки часов беспощадно тянулись к назначенному часу, напоминая, что громила уже скоро будет здесь. А я сидела с предательским сердцем и отступническим мозгом, которые никак не могли прийти к согласию. Зря я его пригласила. Ох зря. Надо было дать маме отдохнуть, самой спрятаться под одеяло и сделать вид, что меня не существует. Но ведь не напишешь Каллену: «Отбой, я передумала».       — Мам, а у какой болезни бывают такие симптомы: сбившееся дыхание, мутный рассудок и тошнота? — спросила я, осторожно наблюдая за её реакцией. Мама приподняла голову с подушки, нахмурилась, словно стараясь уловить скрытый подтекст.       — Ты не кашляешь?       — Нет, — ответила я и машинально разгладила пальцем глубокую складку между её бровями.       — Часто это повторяется? — её голос стал тревожным. Она потянулась ко мне, холодными пальцами коснулась лба и щёк, будто проверяя температуру.       — Только в школе, — призналась я после паузы.       Мама смотрела ещё пару секунд, а затем с усталым вздохом откинулась назад.       — Что? — спросила я, чувствуя, как сердце неприятно сжалось.       — Ты опять ищешь повод прогулять занятия, — сказала она и, не меняя интонации, вновь взяла пульт. — Тебе в следующем году выпускаться. Не время.       — И вовсе я не собираюсь! — возмутилась я, но мама только усмехнулась уголком губ. Встав, она легко провела ладонью по моим волосам и направилась на кухню, уже наполовину забыв разговор. — Ты даже не дослушала меня       Из кухни доносился звон посуды и глухой звук захлопнувшейся дверцы холодильника. Время неумолимо подбиралось к семи вечера, тревога в груди нарастала, а мама, похоже, так и не собиралась выслушивать мои жалобы. Медик из неё, как оказалось, посредственный.       — Есть будешь, прогульщица? — она высунулась в дверной проём, дождалась моего отрицательного кивка и скрылась обратно. — Твои симптомы называются подростковый кризис.       Может, она и права. Может, я действительно всё преувеличиваю. Но если бы это и было болезнью, я бы назвала её аллергией на Эммета Каллена. Чёртов Каллен умудрялся занимать каждую мою мысль с того самого сеанса в кино. Его улыбка стала самым ярким событием всего школьного дня, и от этого бесило ещё больше. Я даже чувствовала странную неприязнь к Розали только за то, что она сидела рядом с ним почти на всех уроках и имела возможность видеть его дома. Наверное, это уже было похоже на одержимость. И всё же я боялась: вдруг Эммет только рассмеётся, если узнает, скажет нечто вроде «успокойся и иди гуляй».       И тут меня осеняет. Голова немытая, пахну маслом и дешёвой едой из кафе, одежда помятая и не первой свежести. Я срываюсь в ванную, принимаю душ быстрее обычного, сушу волосы в спешке. Перед Логаном мне бывало совестно показываться с грязной головой, а перед Эмметом и вовсе недопустимо. Всегда чистый, ухоженный, в идеально сидящей одежде, он наверняка сочтёт меня неряхой. Может, так оно и было, но знать об этом Эммету Каллену совершенно ни к чему.       В голове я прокручивала план проекта, тщательно перебирая все варианты и каждый поочерёдно вычёркивая. Слишком заумная работа — провал: мистер Молина наверняка решит, что сделал всё Эммет, а я лишь отсиживалась рядом. Слишком простая и лёгкая — тоже провал, потому что от Каллена он ждёт большего, а я снова окажусь в роли «дополнения», моральной поддержки, не более. Примерять на себя шкуру Логана было непривычно: обычно я слыла умной и ответственной, а теперь — только подстраховкой.       Звонок в дверь грянул внезапно, и я с грохотом рухнула со стула. Поднимаясь, больно ударилась поясницей об угол кровати и, скривившись, зашипела сквозь зубы. Внизу уже слышался мамин радушный голос и низкий, грудной голос Эммета.       Суетливо сбежав по лестнице, едва не запнувшись от собственного волнения, я столкнулась лицом к лицу с ним. Поразительная пунктуальность — ровно в восемь, как и обещал. Эммет стоял в прихожей, широко улыбаясь своей фирменной, чуть снисходительной улыбкой. И мне показалось, будто кто-то незаметно окатил мои щёки алой краской прямо из кисти невидимого художника.       Он улыбался ослепительно, так, что становилось обидно даже солнцу: сегодня его сияние явно проигрывало Каллену.       — Предложи гостю чай, и что-нибудь поесть, — шепнула мама прямо в ухо, крепко придерживая за плечо. Голос у неё был такой, что отказаться не рискнул бы никто.       — Почему сама не скажешь? — прошипела я в тон, косясь на Эммета, который выглядел на нашем маленьком диване очень неуместно.              — Потому что он твой гость, — невозмутимо ответила мама, шлёпнула меня ладонями по щекам и поцеловала в висок, будто отправляла в бой. — Кстати, я уже заварила вам чай.       Прекрасно. Мамин знаменитый травяной, от которого у любого посетителя складывалось впечатление, будто над ним уже читают заклинания. Для полного комплекта оставалось лишь начертить руны у Эммета на лбу — шкала «неловко» давно не справлялась, нужно было переходить на уровень «безумно неловко».       Тем временем сам Каллен, совершенно не смущаясь, с неподдельным интересом разглядывал каждую трещинку на потолке, каждый выцветший рисунок бабушки и мои детские фотографии, гордо высившиеся над телевизором. Его огромная фигура в этой комнате казалась лишней деталью в пазле, но при этом именно она притягивала к себе всё внимание.       — Милый дом, — заметил Эммет, окинув гостиную взглядом, в котором смешались любопытство и искренняя похвала.       — Спасибо. Пойдём на кухню, мама нам чай заварила. Попробуем вместе с твоими пирожными, — ответила я, стараясь говорить спокойно, хотя он всё ещё рассматривал каждую щель, будто искал тайный проход.       Чтобы взглянуть на его лицо, мне приходилось задирать голову слишком высоко. Должно быть, со стороны я выглядела комично, едва доставая ему до плеча. Я-то ещё вырасту, а вот Каллену лучше бы остановиться: иначе однажды он будет пугать прохожих одним своим видом.       — На самом деле, я не голоден, — произнёс он, почесав затылок и неловко поджав губы. Ну уж нет, Каллен, не отвертишься. Мама живьём меня съест, если я отпущу тебя голодным.       — Я настаиваю. Иначе придётся объяснять маме, а я её боюсь куда больше, чем тебя, — сказала я с улыбкой.       Эммет громко рассмеялся, и от этого звука у меня в груди будто что-то перевернулось. Внутри поднялась буря, а глупая улыбка намертво приросла к лицу. Организм, похоже, решил восстать против меня.       — Чай вкусный, он с…       — Липой, — перебил Каллен, наклонившись к чайнику и глубоко вдохнув аромат. На его губах мелькнула странная улыбка, а глаза засияли золотистым светом. Как солнце, настоящее солнце. Я только приоткрыла рот, не зная, что сказать, а он уже продолжил: — Мама часто заваривает, когда мы болеем. Хорошо помогает от кашля и гриппа.       — Верно, — выдохнула я, всё ещё немного ошеломлённо. Разлила чай по кружкам, по привычке поставив рядом салфетки — Меллори точно одобрили бы. На мой вопрос, будет ли он есть, Эммет отрицательно покачал головой, но при этом рассматривал меня и чашку с таким странным интересом, что дыхание снова сбилось. — А ещё мама уверена, что липовый чай замедляет старение, — добавила я, наблюдая, как он слегка хмурится, явно озадаченный.       — Я попал в шабаш ведьм? — Эммет прищурился, и по его тону я поняла, что руны на стене и пряный запах дома не остались незамеченными. Чай, вероятно, окончательно укрепил его подозрения. Друзья всегда любили этот запах, да и заглядывали ко мне в гости в основном ради маминого чая и еды. Я никогда не задумывалась, что для посторонних всё это может выглядеть странно. — Ну что, ведьмочка, какие у нас планы на биологию? — он вовремя задаёт «спасительный» вопрос, разрывая тонкую паутину неловкости.       К моим идеям и доводам Каллен относится безоговорочно: кивает, слушает, даже не пытается вставить что-то своё. Сидя за крошечным кухонным столиком, он смотрится так же чужеродно, как лев в клетке с канарейками. Уютная кухня двух женщин явно не принимала в свои ряды брутального гиганта, но Эммет, будто из принципа, продолжал медленно пить горячий чай, время от времени морщась. То ли ему действительно нравилось испытывать терпение собственных вкусовых рецепторов, то ли он обладал какой-то удивительной устойчивостью к обжигающему.       Я свой стакан с горячим чаем отставила в сторону и заменила его холодной газировкой. Остывший настой куда приятнее: лёгкая горечь освежала, а прохладный вкус бодрил. Бодрость мне рядом с Эмметом была жизненно необходима — разум упрямо отказывался работать. Сегодня он пришёл в огромной чёрной толстовке: ткань выгодно подчёркивала его призрачную бледность и львиные глаза, но скрывала мускулы. Последнее я ему почти не простила.       — Нужно забронировать микроскоп через Молину, — лениво перемешиваю чай ложечкой, откусывая от принесённого Эмметом пирожного. Оно оказалось слишком сладким, но почему-то именно это подкупало.       — Зачем? У меня дома есть, — отвечает он так непринуждённо, словно речь идёт о лишней кружке или стопке тарелок. Громила встал за моей спиной, по-хозяйски переставил бокал и отнёс пустой чайник в раковину. На часах почти десять, мама давно сопит в своей комнате, а я вдруг осознаю, что устроила ночное чаепитие с Калленом.       — У тебя дома микроскоп? — от неожиданности я издаю странный звук, больше похожий на хрюк, и едва не давлюсь куском пирожного. Неужели сама Фортуна решила проявить милосердие? Личный микроскоп Каллена значил, что нам не придётся выстаивать очередь за любимыми игрушками мистера Баннера. Мы могли закончить работу первыми. И, что важнее, я могла бы избежать этих смущающих чаепитий… хотя сам Эммет, похоже, и не думал смущаться.       — Ага, — подтверждает он. Радость подскакивает во мне так резко, что я и сама вскакиваю с места, цепляюсь за ножку стула и, споткнувшись, стремительно лечу вниз. Но падения не происходит: сильные руки ловят меня за талию, чуть задерживаются на животе и легко ставят на ноги. Всё происходит быстро, но в голове — мучительно медленно. Знакомое чувство разливается внутри, обжигает горло и лёгкие. — Порядок? — его голос звучит слишком близко.       — Всё супер! — демонстрирую большой палец, стараясь скрыть пылающее лицо, и неловко оборачиваюсь к нему. — Ну так что, будем работать у тебя дома?       Эммет смотрит внимательно, почти изучающе. Его янтарные глаза будто скользят по моим чертам, задевают их и остаются, слишком долго задерживаясь. Даже глаза у него улыбаются. И вдруг мне кажется, что Эммет Каллен это настоящее солнце, решившее заглянуть в наш город. Он светился изнутри, щедро разбрасывая тепло и энергию, и я не могла понять, как остальные не замечают этого сияния.       — Нет, я принесу микроскоп к тебе, — спокойно говорит он, убирая руки в карманы. Его пальцы больше не касаются меня, но чувство, оставшееся на коже, не спешит исчезать. Я кашляю, чтобы скрыть неловкость, и отхожу на шаг назад.       — Вот и договорились, — киваю, хотя в голове звучит куда громче: «мне невероятно повезло». Умный партнёр, вундеркинд, личный микроскоп — это почти гарантированная твёрдая четвёрка, если не пятёрка. Эммет Каллен сама удача, живая золотая жила. — Каллен, а не хочешь быть моей личной удачей?       — Это предложение? — в его улыбке слишком много белизны и искренности, чтобы она не сбивала дыхание. Она похожа на оскал, но мне отчаянно хочется улыбнуться в ответ.       Когда дверь за ним захлопывается, на кухонном столе остаётся крошечная розочка из салфетки. Я смотрю на неё слишком долго, а внутри расправляется тёплое, до дрожи приятное чувство.       Если это наваждение, пусть оно длится целую вечность. С Эмметом было легко и весело, удивительно уютно. Если Фортуна решила подарить мне соседа-великана вместо кроличьей лапки, я принимаю её дар с радостью. Отказываться от такого везения выше моих сил. Эгоизм не позволяет. Но, в сущности, разве мы все не эгоисты?