Хагалаз

      Что может быть хуже проекта по биологии? Предстоящий рождественский бал, к которому я совершенно не успеваю. Часы пролетают словно секунды, даже новенький микроскоп перестаёт радовать, стоит только вспомнить бюджет и план. Спешка отражается на моём здоровье и внешнем виде — мой ежегодный образ на декабрь. Спасает добрый великан и суетливый лилипут. Слышали бы Каллены меня, осталась бы я в целости и сохранности?       — Как насчёт тематики? Красный, зелёный или всё-таки эльфы? — перед глазами внезапно возникает белое пальто. Обладательница улыбается так, будто сияет сама, игнорируя мой испуганный визг. Элис умела появляться и исчезать столь внезапно, что я почти смирилась с мыслью: у неё тайные ходы в школьных коридорах. У Лорен, которую Элис безжалостно потеснила, нервно дёргается глаз.       — Решим после уроков? У меня биология, — вздыхаю. Этот предмет стал моим личным нервным тиком. Очевидно, мистер Молина до сих пор не простил меня за историю с окном. Форкс — город злопамятных.       — Нет! Ещё столько всего делать, а мы прохлаждаемся! — Элис воинственно хлопает дверью моего шкафчика, заставляя меня подпрыгнуть на месте и пискнуть.       — Ладно-ладно, — поднимаю руки в знак капитуляции. — Обойдёмся без тематики? Работы и так навалом, да и бюджет не дотягивает.       Директор в этот раз урезал финансирование. Причину он не озвучил, но я почти уверена: дело в злосчастной оконной ручке. Ручку я починила, окно отмыла до блеска, но вот от тяжёлого взгляда мистера Молины отмыться не удалось.       — Может, пряности? Каждый принесёт свои рождественские печенья, — глаза мини-Каллен сияют так ярко, что я начинаю подозревать: ещё чуть-чуть, и её руки сами примутся замешивать тесто прямо в коридоре. Она настойчиво тянет меня вперёд, словно боится, что я сбегу.       — Боюсь, что каникулы мы проведём в обнимку с белым другом. И повезёт, если это будет унитаз, а не врач. Подростки отвратительные повара! — мрачно предрекаю, но Элис, к моему изумлению, понимающе кивает.       Резкий визг радости спасает меня от дальнейших рассуждений: Элис заметила у входа массивную фигуру Эммета.       — Поняла-поняла! Мы ещё обсудим после уроков. Удачи! — она активно кивает, словно я дала торжественное обещание, и заключает меня в удивительно крепкие объятия.        Смотря ей в след, быстро порхающей на каблуках и периодически подпрыгивающей, я искренне удивляюсь избытку энергии в ней.       Сколько бы милоты ни было в Элис, сейчас она выглядела скорее героиней фильма ужасов. Ни один хоррор не пугал меня так, как энтузиазм младшей Каллен. Её воодушевлённая улыбка напоминала безумную — от такой даже коридоры казались узкими и подозрительно тёмными. Я кралась, оглядывалась, пыталась раствориться в толпе, но мини-батарейка находила меня в любом случае. Иногда мне казалось, что у неё в спине спрятан пропеллер: иначе как объяснить её скорость и энергию?       Элис успевала всё. Сдавать зачёты, разрабатывать проекты, тащить на себе ответственность за бал, и при этом не терять сияющую улыбку. Я же на её фоне чувствовала себя бесполезной и медлительной, словно у нас разная гравитация. Каллен ловила меня после каждого урока, вываливала десяток новых идей, тараторила так быстро, что я не успевала моргнуть. Моя голова отказывалась работать: на внутреннем мониторе мигало ярко-красное уведомление — «Память заполнена».              Эммет придерживает мне дверь, галантно пропуская вперёд. Противоположность тому урагану, что только что промчался мимо в белом пальто. От него ненавязчиво тянет дорогим парфюмом, серый трикотаж подчёркивает бледность кожи и выразительность глаз. Даже в такую дождливую погоду одежда на нём идеально чистая. Невероятная аккуратность и полная моя противоположность.       — У вас в семье дресс-код что ли? Что-то вроде: не носить тёмные цвета, ибо он очернит ваши души? - я скептически щурюсь, но в ответ Каллен лишь снисходительно улыбается, чуть приподняв бровь. Прекрати улыбаться, Каллен.       — Мне не идёт? — он осматривает себя так, будто и правда ищет изъян в тщательно подобранном образе. Но разве у него они бывают? Белое пальто подчёркивает его статную, большую фигуру, и при этом он всё равно выглядит грациозным, элегантным. На нём, наверное, даже мешковина смотрелась бы как от-кутюр. Мешок на нём смотрелся бы замечательно.       — Идёт, — голос звучит предательски неровно, а лицо вспыхивает так, будто я решила устроить показ «все оттенки красного». Наверняка и синий проскочил где-то между ними. Каллен же даже не пытается скрыть довольную физиономию.       Может быть, я крайне трудолюбива, ведь успевала не только с уроками и организацией, но и со своей подработкой. Иногда меня пробирал ироничный смех, поскольку я подрабатывала в собственном кафе.       За стойкой я оказалась ещё в четырнадцать. До этого всеми делами управляла мама, терпеливо посвящая меня в тонкости малого бизнеса. Когда ей пришлось устроиться в больницу на полставки, кафе стало и моей заботой тоже. В те годы мы балансировали на краю пропасти: после смерти отца дела шли из рук вон плохо, долги давили со всех сторон. Проданный дом бабушки спас наш тонувший корабль, хоть и было жутковато жить с ней бок о бок. Бабушка родила маму слишком рано, лет в семнадцать. В свою очередь я родилась когда маме было двадцать два, сделав свою бабушку бабушкой в довольно раннем возрасте. С тех пор коллеги называли её в шутку Старой Мэри.       Загруженный график был тяжелым, приходилось бегать между школой и работой, плюс — доделывать проект с Эмметом. К счастью, мы уже близки к финалу и мне больше не придётся поить Каллена маминым травяным чаем. Мне кажется, что громила уже подозревает нас в незаконных делах, а обилие сортов чая то ли восхищало его, то ли пугало.       С помощью Элис предстоящий бал обещал пройти на высшем уровне. Её организаторские таланты и врождённое умение собирать вокруг себя людей превращали любое мероприятие в маленький праздник, и от этого Лорен лишь сильнее скрипела зубами. Впрочем, вслух она ничего не говорила — то ли благоразумие удерживало, то ли простое нежелание связываться с Калленами. Как бы там ни было, даже Лорен приходилось признавать: от «мини-Каллен» было куда больше пользы, чем вреда.       Учителя биологии, даже в ограниченном количестве двух экземпляров, умудрялись тиранить всю школу. Молина ещё как-то держал себя в руках, ограничиваясь косыми взглядами и усталыми замечаниями, а вот Баннер разошёлся не на шутку. Его классу, где училась Лорен, приходилось куда хуже, чем нам, и наблюдать за этим было одновременно страшно и смешно. Мы даже, смеясь, перекрестились на всякий случай — мало ли что. Стоило вспомнить его громогласные жалобы на «дорогущие микроскопы», как становилось ясно: терпение у него на исходе.       Я, правда, каждый раз мысленно благодарила судьбу за Эммета и его чудесный микроскоп, который избавлял меня от лишних объяснений и нервотрёпки. Всё-таки уметь дружить с нужными людьми иногда было настоящим спасением. Конечно, Баннера можно понять: оборудование школе досталось благодаря его работе и заслугам в научном сообществе, но я была подростком, поэтому на стороне возмущенных и злых школьников.       В конце дня я заваливалась спать и просыпалась под утро, вновь начиная тягостные мирские заботы. Но, как ни странно, мне это даже нравилось. В суете и усталости находилось что-то успокаивающее, словно я держала в руках руль собственного маленького корабля и, несмотря на все бури, упорно вела его вперёд.              — Я мазохистка? — устало опускаю голову на сложенные руки, стараясь заглушить ими шум столовой. Кажется, гул голосов и звон посуды стали частью моего сердцебиения.       — Есть такое, — невозмутимо кивает Алекс, не поднимая глаз от исписанных конспектов. Логан хмыкает и уже который раз раздражённо копается в своём рюкзаке, будто надеется вытащить из него золотую жилу.       — Ты его не найдёшь, — спокойно добавляет Алекс. — Мистер Коуп забрал.       — Не найдёт что? — я вскидываю голову, и только теперь замечаю, как напряглись плечи Логана.       Он слегка нахмурился, бегло бросая взгляд на преподавательский стол и сжимая зубы. Видеть своего яркого и светлого друга таким напряженным и подавленным было очень непривычно.       — Сигареты, — беззаботно бросает Алекс, словно сообщает прогноз погоды. — У него из кармана выпали, Коуп подобрал.       Мой мозг словно запнулся о каждое слово. Секунду я смотрю то на одного, то на другого, пока до меня не доходит смысл сказанного.       — Ты что, куришь?! — вырывается громче, чем я ожидала. Несколько человек за соседним столиком оборачиваются, а Логан в панике зажимает мне рот ладонью. Я, недолго думая, кусаю его за палец. Он отдёргивает руку, громко шипя и матерясь. — С ума сошёл? — продолжаю я, в упор глядя на него. — А если родители узнают?       Логан на секунду прикрывает глаза, словно ищет терпение во вселенной. Его лицо одновременно злое и усталое, и это пугает сильнее, чем факт курения.       — Не расскажешь — не узнают, — Логан редко злился, поэтому видеть его хмурым было непривычно. Ещё больше шокировали его неожиданные плохие привычки, о которых я, как оказалось, ничего не знала. Его голос звучал хрипловато, с какой-то усталой резкостью. — Их всё равно дома не бывает.       — Это что, подростковый бунт? — настроение в миг портится, и вместе с ним портится настрой блондина. В его глазах мелькнула боль, быстро сменившаяся раздражением. Он зло зыркнул на меня, резко подхватил свой рюкзак и выбежал из столовой под недоуменные взгляды школьников.       Алекс устало провёл ладонью по лицу, будто его внезапно состарили на пару лет, неловко пробормотал извинение и поспешил следом за другом. Я осталась сидеть, чувствуя себя так, будто меня вышвырнули за борт в самый разгар шторма.       — Чего это все спешат? — пробормотала я в пустоту, оглядываясь на суетящуюся толпу. — Чувствую себя как в муравейнике.       — Рождество для муравьёв, — торжественно воскликнул Эрик, с грохотом ставя поднос напротив меня. Его глаза лукаво блестели, и было очевидно, что он услышал только последнюю часть моей фразы. — Как тебе тема?       За Йорки подтянулась остальная малышня, громко смеясь и толкая друг друга локтями. Их присутствие немного рассеивало мрачность момента, но мысли всё равно крутились вокруг Логана. Он выглядел таким потерянным и злым. Впервые я ощутила жгучее волнение, смешанное с чувством вины.       — Ужасна, — отрезала я. Аппетит исчез, и я отодвинула поднос, оставив себе лишь банку содовой. Газировка противно шипела, будто насмехаясь над моим состоянием.       — Рождество в муравейнике? Праздник в муравейнике? — Эрик загибал пальцы, бормоча под нос варианты, и на каждом новом слове его энтузиазм становился всё более нелепым. — Рождественские муравьи?       — Оставь ты этих муравьёв в покое, что они тебе сделали? — Джессика фыркнула, поджимая губы и чуть морща нос. Я лишь скользнула по ней взглядом. После всех слухов дружеская привязанность к ней испарилась. Теперь в её обществе я ощущала лишь раздражение, будто даже смех её резал слух.       — У тебя вновь кризис фантазии? — сочувственно хлопаю Йорки по плечу. Он поднимает на меня грустный взгляд и тяжело вздыхает. У всех будто разом появилась непонятная зимняя хандра, и я уже не знала, кого винить — короткий световой день или саму атмосферу декабрьского Форкса. Стоило избавиться от очага заражения. Наши биологи, Логан, Йорки и, видимо, теперь уже я. Зимняя депрессия передаётся воздушным путём или контактным?       Рождественское настроение то ли есть, то ли нет. Эта неопределённость бесила сильнее всего. Кровь закипала, а злость распирала, как будто искала выход. Я резко встаю из-за стола — так же, как Логан пару мгновений назад, — торопливо прощаюсь с друзьями и почти бегом выхожу из столовой.       Спешка. Весь мир будто сорвался с места и мчится куда-то, а я стою и тщетно пытаюсь угнаться. Беспомощность выводит из себя, но ещё сильнее злит непонятная агрессия Логана, завалившаяся домашка и нескончаемые зачёты, завтрашняя смена на работе и предстоящий бал. Я разрываюсь на части, и каждый день всё явственнее понимаю: взвалила на себя слишком много. Невольно представляю себя человеком, захлёбывающимся в ледяной воде — дёргаюсь, бьюсь, но всё равно тону.       На очередном углу врезаюсь в кого-то с такой силой, что сама отлетаю назад. Тёплая ладонь тут же обхватывает мой локоть, удерживая от падения. Эммет. Каллен сжимает руку чуть сильнее, чем нужно, и я недовольно морщусь, вырываясь. Боль тонкой волной отдаётся по нервам, я поджимаю губы.       Мимо проходит Элис, увлекая за собой Джаспера к выходу. Белая шапка мини-Каллен мелькает на фоне серого коридора, и я невольно отмечаю, насколько легко и стремительно она движется, словно у неё нет ни забот, ни усталости. Хейл рядом с ней выглядел противоположностью — мрачный, холодный, он прожигал взглядом каждого встречного, будто проверяя, кто осмелится заговорить с ним. От его тяжёлого присутствия по спине пробежал холодок.       Это что — обычная зимняя хандра или предрождественская апатия, накрывшая всех вокруг?       — Я вижу, ты сегодня сногсшибательна, — ухмыляется Эммет, лениво облокотившись о стену. — Не спеши, Харрис.       — Каламбуришь? — злоба, закипевшая внутри, куда-то рассеивается, словно её и не было. Вместо неё остаётся странная пустота, в которую я сама проваливаюсь.       — Флиртую, — беззаботно пожимает плечами, глядя на меня из-под длинных ресниц так, будто нарочно играет в эту игру. - А что?       Вскипевшую секунду назад меня словно обрушивают в ледяную воду. Слова застревают в горле, щеки предательски заливает жар, а сердце решает устроить марафон на выносливость. Мозг сдаётся и берёт внеплановый выходной. Себя я ощущаю глупой рыбкой, выброшенной на берег, — разве что рот не хлопает. Точнее, хлопает. Приходится поспешно захлопнуть его, чтобы окончательно не опозориться.       — Н-ничего, — бормочу под нос, упрямо отводя глаза в сторону.       Флиртует. Это слово звенело внутри, как колокол. Голос в голове визжал, требуя действовать, но я лишь топталась на месте, чувствуя себя нелепо и жалко.       — Ты коварен, — наконец выдавливаю, не смея поднять на него взгляд.       — Это был комплимент? — тянет он с усмешкой, будто нарочно задевает.       — Ты ставишь меня в очень смущающую ситуацию, — почти шиплю я, понимая, что красная до самых ушей.       — Разве? — его голос звучит лениво-игриво, а движения — нарочито спокойные. Он легко поправляет рукой мой кардиган, съехавший с плеча. От его прикосновения жар разливается по коже, а внутри всё сжимается.       Уверена, сейчас я выглядела как морковка на ножках.              — Каллен?       — М?       — Я спешу, — огибаю его фигуру и едва ли не бегом добираюсь до выхода. Быстро пересекаю парковку и с громким грохотом захлопываю дверь бедной машины. Металл дрожит, как будто и он испытал мои нервы. Мне сегодня стоит взять отгул, прогулять пару уроков не вредно. Вредно отсидеть рядом с Эмметом в одной школе, а ещё хуже — вновь встретиться с ним в коридоре.       Руки дрожали, когда я заводила двигатель, и на секунду показалось, что даже ключ не захочет провернуться. В висках пульсировало. Наши с Эмметом взаимоотношения переступали четкую черту обычной дружбы, но не доходили до определенного критерия. Словно мы застряли в подвешенном состоянии, где любое движение могло разрушить хрупкий баланс.       И снова эта отвратительная неопределенность. Его отзывчивость ставила меня в тупик: я терялась в догадках — шутит он или всё говорит всерьёз. Каждая улыбка, каждое слово будто имели двойное дно, и я не знала, как читать этот скрытый смысл.       Одно я знала точно — Эммет нравился мне до дрожи в коленях. До такой дрожи, что иногда хотелось просто исчезнуть, лишь бы не выдавать себя ни взглядом, ни словом.

***

      Спасением от предрождественского безумия был телевизор и документальные фильмы о животных. Голос диктора звучал убаюкивающе, словно сам мир пытался убедить меня, что всё в порядке, и никакие праздники с их хаосом и суетой не способны разрушить этот островок тишины. Экран мягко мерцал, заливая комнату голубоватым светом, а я, обложившись конспектами, разбирала записи и перечитывала проделанную вместе с Калленом работу.       Эммет был жутко умным. Единственный человек, которого я могла назвать идеальным без тени сомнений. Образ глупого качка рушился под натиском его заумных слов, безупречных оценок и выстроенной им репутации. Каждый раз, когда он открывал рот, чтобы объяснить что-то, что не понимал даже учитель, мне казалось, что мир слегка смещается. Нам с классом оставалось лишь восхищено глядеть ему в след и глотать слюни, пытаясь хотя бы внешне не показать этого.       Безуспешные попытки школьников подражать Калленам вызывали смех и испанский стыд. Эти нелепые причёски, копирование походки, даже манеры сидеть за партой. Но осуждать их я не могла — кто бы сам не хотел хотя бы на миг оказаться частью их сияющего мира?       Слишком идеальные. Если бы красотой можно было убивать, всё население Форкса покоилось бы в кладбище: кто с восхищенной улыбкой на лице, а кто с завистливо скорченной гримасой.       Мама громко шуршала бумагами у журнального столика, перебирая старые фотографии. Она то складывала их в стопку, то откладывала в сторону, а некоторые безжалостно выбрасывала в коробку для макулатуры. Время от времени усердно кряхтела, высунув кончик языка и поправляя соскальзывающие очки. Линзы она так и не научилась носить, поэтому всё время ворчала на «эти дурацкие стёкла».       Пара фотографий скользнула с её колен и упала на ковёр. Я поспешила поднять их, прежде чем они затеряются среди бумаг.       — Египет? — удивлённо протягиваю, рассматривая фотографию женщины на фоне пирамид, в которой я узнаю свою добрую бабушку. — Не знала, что бабушка была в Египте.       — В молодости она часто ездила туда, — мама наклоняется ко мне и на секунду замирает, словно сама возвращается в прошлое. Затем вручает ещё целую стопку снимков. — Смотри, это мама и я. Кажется, мне здесь было лет восемь.       На фото я с трудом узнаю девочку в круглых очках: слишком худые плечи, серьёзный взгляд и неловкая поза. В чертах почти не угадывалась моя мама, словно передо мной был совсем другой человек. Страшно, как годы меняют людей.       — А рядом с нами её ухажёр на то время, — мама указывает на мужчину с густыми волосами и мягкой улыбкой. Ему на вид было около сорока. Молодая бабушка и довольно взрослый мужчина стояли в обнимку, а девочка, то есть мама, цеплялась за край юбки и беззубо улыбалась. От фотографии веяло теплом и счастливыми воспоминаниями, будто даже бумага впитала их настроение. — Я его даже отцом некоторое время называла.       — А после они, видимо, расстались, бабушка вернулась в Форкс и тридцать лет проработала в больнице, — заключаю я, хлопнув в ладоши и едва не уронив старые фото.       — Твоя бабушка не проработала в больнице и двадцати лет, — мама качает головой и вздыхает, с какой-то особенной усталой нежностью.       — Когда мне было шесть, она измазала моё лицо зелёной краской и изрисовала щеки рунами, — смеюсь я, возвращаясь мыслями в детство. — Я тогда решила, что это обряд посвящения.       Мама улыбнулась, на секунду отрываясь от груды снимков, и я с интересом продолжаю разглядывать фотографии молодой мамы. Чуть выцветшие полароиды, с неровными белыми рамками, казались удивительно живыми. В её время они только набирали популярность, и каждый снимок будто хранил целый маленький мир.              Мама роняет на стол большой альбом, и грохот раздаётся так громко, будто рушится сама мебель. Я вздрагиваю, сердце на мгновение сбивается с ритма. Она обеспокоенно смотрит на меня, недоуменно хмурит брови, издаёт странный звук на грани писка и нервно сжимает руки.       — Моя мама умерла, когда тебе было три года, — её слова разрезают воздух, и дом окутывает гнетущая тишина. Даже часы на стене будто забывают, как тикать. Я замираю, а затем выдыхаю смешок. Кривлю губы в полуулыбке и киваю, словно подыгрываю её нелепой шутке.       — Ага, конечно. Ма, она же переехала к нам после смерти отца, продав свой дом, — произношу я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но сама слышу дрожь в словах.       Я склоняюсь, помогая маме собрать разбросанные фотографии и записки обратно в коробку. Пальцы будто прилипают к старым снимкам. Глаза цепляются за несколько фотографий, которые мама положила в сторону. На них высокий рыжеволосый мужчина и мама — ещё совсем юная. Судя по декорациям, фото сделано в моей школе, когда стены были свежеокрашены, а в воздухе витал запах мелованной доски. Они оба светились подростковой неловкостью и какой-то особой честностью. У мамы лицо было усыпано прыщиками, она смущённо улыбалась, а папа сиял белозубой улыбкой и гладкой кожей, как будто сама жизнь для него была вечным праздником. Мама до сих пор с лёгкой завистью и тайной грустью вспоминала о его идеальной коже, как будто это было самым главным её упрёком к нему.       Папа всегда был полноватым, но компенсировал это ростом. До Эммета, конечно, не дотягивал, но гордо носил свои шесть футов и один дюйм. Я даже сейчас помнила, как в детстве цеплялась за его руку, которая казалась мне стеной.       — Её дом продала я сама, Перси, — мама неожиданно накрывает мою руку своей. Тёплая ладонь придавливает мои пальцы, как будто пытается удержать меня в реальности. Она забирает фото, закрывает коробку и устало хлопает по крышке, словно ставит точку в разговоре. — Ты была маленькой, и у тебя богатая фантазия, — ободряюще улыбается, но эта улыбка только сильнее заставляет меня чувствовать себя сумасшедшей.       Я отчетливо помню свои измазанные щеки, цокающую языком бабушку, её длинные пальцы, цеплявшие мой подбородок, и внимательный взгляд, будто она искала во мне что-то скрытое. Она называла меня маленьким разрушением и искренне верила, что я приношу несчастья. До шести лет она учила меня печь: я месила тесто под её строгим надзором, а потом боялась даже смотреть на выпечку после смерти отца — будто сама мука хранила её взгляд. В тот же год бабушка вручила мне кость с выцарапанной руной Феху, прижав её к моей ладони и бормоча заклинание на удачу.       Она была строгой и холодной, вряд ли я когда-то любила её, но всегда восхищалась её красотой. Она по праву носила звание самой красивой женщины Форкса — статная, величественная, с пронзительными глазами, которые видели тебя насквозь.       И вот теперь мама говорит, что всё это плод детской фантазии. Ложные воспоминания. Игры моего воображения. Горечь душит изнутри, обида раскаляется под рёбрами.       Не спеши, Харрис.       Прошло почти две недели с тех пор, как мы с Эмметом взялись за работу, и через три дня нам предстояло сдавать зачётную Молине. Волнение пробирало меня до позвоночника, но сосед-великан был слишком умён, чтобы мы могли провалиться. Элис уже выработала план: скрипя зубами, отказалась от привычной тематики и ввела правило — вход только парами. Без пары доступ закрыт. Для многих это стало проблемой. А для меня настоящей катастрофой.       В кафе «У Харриса» всё кипело. Заказы на рождественские корпорации сыпались один за другим, и администрация в лице нашей доброй соседки выжимала из персонала все силы. Тайлер и Мейсон падали с лестницы от усталости, пытаясь одновременно украшать зал и разносить заказы. Сознание протестовало, отказывалось воспринимать столько обязательств, но несгибаемый дух трудоголика почему-то продолжал держать за него кулачки.       Неудачную шутку сознания с воспоминаниями о бабушке я вновь и вновь крутила в голове. Либо я и вправду сошла с ума, либо весь остальной мир тронулся мозгами. Как объяснить то, что ни один из моих друзей даже не помнил мою устрашающую бабулю?       — Я никогда не видела твою бабушку, — спокойно отрезала Лорен, когда я спросила у неё, как у ближайшей соседки. От спокойствия в её голосе глаз у меня начал дёргаться ещё сильнее.       Тем временем Элис продолжала терроризировать мой клуб организации. Некоторые ребята, завидев её сияющую улыбку и бесконечный поток идей, отскакивали в сторону, как перепуганные кролики. Роль «странная Элис» Каллен с лёгкостью сменила на «Элис-монстр», а участники клуба смотрели на меня жалостными глазами, будто я была жертвой, которую ведут на заклание.       Элис тонко метила на место моей правой руки, а может и на моё собственное. Своё кресло я отвоевала потом и слезами и сдавать его без боя не собиралась. Лорен тоже крепко вцепилась в своё, и между нами начиналось что-то вроде невидимой войны, хотя Каллен воспринимала это скорее как развлечение. Она, кажется, даже наслаждалась каждой секундой, запрягла Эммета с Джаспером таскать гирлянды и помогать с декорациями.       Логан, вызвавшийся добровольцем, выглядел так, будто его жизнь закончилась где-то на третьей снежинке. Странно молчаливый и сокрушённый зимней хандрой, он механически вырезал бумажных оленей, оставляя после себя маленькое кладбище из бумажных ошмётков.       — Нужно? — раздался громкий бас Эммета с другого конца зала. Он вместе с Джаспером тащил разобранную карету Санты, которой, наверное, было уже лет десять. Удивительно, что её до сих пор не успели окончательно сломать школьники. Карета Санты — самая популярная фотозона нашей школы: каждый декабрь возле неё выстраивались целые очереди из учеников, мечтавших получить праздничное фото. Обычно её ставили прямо в зале, чтобы она встречала всех гостей, но в прошлом году мы решили отказаться от этого ритуала, заменив декорацию на гигантского снеговика из ваты и картона.       — Думаю, лучше собрать её у входа в школу, — прикладываю палец к подбородку, оглядывая помещение. Эммет с Джаспером переглядываются, кивают и, не выражая ни малейшего недовольства по поводу обратного пути, снова уносят доски к двери.              — Алекс, развесишь гирлянды? — оборачиваюсь к нему.       — Прости, но мы с Лорен украшаем коридоры, — извиняюще разводит руками брюнет и почти сразу уводит за собой мою подругу.       Элис ушла печатать снежинки и миниатюрных Санта-Клаусов, Логан своим вечно понурым лицом не вызывал доверия, а остальные ребята выглядели так, будто вот-вот свалятся от усталости после зачётных тестов. Шум в зале стихал, и всё внимание будто ложилось на мои плечи. Устало запрокидываю голову назад, чувствуя, как ноет шея, и машинально массирую затёкшие мышцы. Вздыхаю, придвигаю к стене лестницу и взбираюсь наверх, осторожно балансируя с гирляндой, перекинутой через плечо.       Думая о бабушке, я снова и снова погружала себя в это вязкое болото воспоминаний, словно нарочно искала дно, которого не существовало. Возможно, мама просто не помнит точную дату её смерти. После того как не стало отца, ей понадобилось много времени, чтобы прийти в себя. Первые недели она даже не могла смотреть на меня: я была слишком живым напоминанием обо всём случившемся. Тогда мне казалось, что она обвиняет меня в его гибели, что во всём виновато моё неудачное печенье. Но потом выяснилось, что дело было не во мне, а в её страхе — она не знала, как продолжать папин бизнес, как искать деньги, как жить дальше в одиночку. У отца была нелепая и горькая смерть, лишённая какой-либо логики и справедливости.       Позже мама стала водить меня к психологу, старалась проводить со мной больше времени, будто искупала вину за те недели, когда её не существовало рядом. Она шаг за шагом собирала воедино моё и своё собственное душевное состояние. Самым трудным было принять, что воспоминания о бабушке и её суровой, но заботливой строгости могли оказаться лишь выдумкой. Или, может быть, ложными были мамины слова?       Мысли пульсировали в голове, отдаваясь тупой болью в висках, пока я продолжала механически развешивать гирлянды и шарики. Под конец я окинула взглядом зал и почувствовала странное удовлетворение, будто сама комната на миг засияла вместе со мной. Внутри что-то тихо мурлыкало от чувства завершённости. Но внезапно рядом с ухом хлопнул шарик, я дёрнулась так, что сердце ухнуло вниз. Звон мгновенно разнёсся по голове.       Больно, больно, больно!       Плечо отзывалось тянущей ноющей болью, и мне показалось, будто в тот момент я услышала предательский хруст.       Я не могла пошевелить рукой, тело словно приковало к полу, и любая попытка подняться отдавалась резким спазмом. Из горла вырвался болезненный стон, а сквозь пелену слёз я различила знакомую фигурку Элис, вбежавшую в зал почти бегом, за ней — стремительную тень Эммета. Его губы торопливо двигались, он что-то говорил, но до меня доносился только звон в ушах и пульсирующая боль, захватывающая всё плечо. Секунды растянулись в мучительно долгие мгновения, пока я пыталась осознать, что же произошло. Лестница. Падение. Кажется, я сломала что-то в районе плеча.       Эммет осторожно поднял меня на руки, и мир тут же закружился от резкой смены положения. Каждое его движение отзывалось вспышкой боли, а при каждом шаге плечо словно разрывалось на части. Элис, почти бегом сопровождавшая нас, ловко накинула мне на плечи куртку, распахнула дверь и крикнула, что побежит к машине.       — Черт, как же больно, — простонала я, уткнувшись носом в грудь громилы, вдыхая его запах чего-то тёплого и привычного. Он осторожно усадил меня на переднее сиденье внедорожника, стараясь не причинить лишних страданий.       Элис захлопнула дверцу и, запыхавшись, торопливо заговорила:       — Я уже позвонила Карлайлу и Талии, они ждут нас, всё будет в порядке.       Эммет резко вырулил со стоянки, и меня качнуло в сторону, от чего в глазах снова потемнело. Я зажмурилась, стараясь не стонать при каждом толчке, но тело само предавало меня. Рука пульсировала, зуд усиливался, и я попыталась чуть пошевелить пальцами.       — Ты как? — тихо спросил Эммет, и его низкий голос пробился сквозь гул в ушах. В его глазах, мелькнувших на секунду в мою сторону, было столько тревоги, что боль почти отступила. — Не двигай рукой. У тебя вывих.       Он говорил уверенно, спокойно, словно своим голосом пытался удержать меня от паники. Но я чувствовала только боль и липкий страх, что плечо сломано окончательно, и больше я уже не смогу подняться на ту же лестницу так, как прежде.       — Даже если бы хотела, всё равно не получается, — выдыхаю сквозь зубы. Казалось, весь месяц был сплошным кошмаром, а сегодняшний день только закрепил это ощущение. — У меня сегодня смена.       — Отпросишься, — коротко бросает Эммет, нажимая на газ. Он подъезжает к больнице быстрее, чем я успеваю сосчитать до десяти. Не знаю, сколько правил он нарушил по пути, но если бы шериф оказался рядом, то наверняка уже выписывал штраф.       — Сможешь выйти сама? — его голос мягче, чем обычно, и это немного сбивает с толку.       — Вполне, — отвечаю, стараясь изобразить уверенность.       Эммет открывает дверь с моей стороны и протягивает руку. Я опираюсь на неё, но при выходе больно ударяюсь головой о верх машины и сдавленно шиплю от неожиданности. На губах Эммета мелькает едва заметная улыбка, он качает головой и тяжело вздыхает, будто в который раз убеждается, что со мной нужно быть втройне внимательным. Мне становится неловко, щеки заливает жар, но смущение тут же размывается вспышкой резкой боли в плече. Я застываю на месте, пытаясь не застонать вслух, чувствуя, как по лбу катится тонкая струйка холодного пота.       Холл больницы встречает привычным запахом антисептика, белизной стен и мягким светом ламп, от которого начинает слегка кружиться голова. На ресепшене мама будто ждала нас заранее, ни тени удивления на лице. Значит, её предупредили. Никаких очередей, долгих записей или бумажной волокиты — в такие моменты особенно остро понимаешь, насколько приятно иметь связи.       Мы почти не останавливаемся: медсестра ведёт меня по коридору к рентгену. Каждый шаг даётся с трудом, боль растекается по телу тёплыми волнами, будто огонь медленно прожигает плечо изнутри. В голове тяжелеет звон, и я ловлю себя на мысли, что едва различаю слова Эммета и мамы, идущих рядом.       После обследования мы возвращаемся в кабинет. Я едва удерживаюсь на ногах, и Эммет незаметно подставляет руку под мою спину, чтобы я не покачнулась. В комнате нас встречает доктор Каллен. Его спокойное лицо и уверенные движения создают ощущение, что он способен справиться с любой бедой.       — Садись, — мягко говорит он, указывая на стол.       Я послушно устраиваюсь, холод металла неприятно обжигает через ткань одежды. Доктор вполголоса перекидывается парой фраз с Эмметом, словно я и не присутствую здесь. С ним я уже была знакома, ещё до того, как узнала его детей. На прошлой неделе он обработал мои ладони, после того, как я упала у лестницы при доставке еды. Больнице стоит пересмотреть свои взгляды насчёт ремонта, если они не собираются починить лестницу у входа.       Доктор бросает на меня быстрый взгляд, полный спокойного участия, и вдруг ободряюще подмигивает. Его руки двигаются уверенно: шприц наполняется прозрачным лекарством, и сердце моё срывается в гулкий стук. Я отвожу взгляд, чтобы не видеть иглы, но напряжение в животе всё равно выдаёт мою тревогу.       — Обезболивающее, — спокойно поясняет он, вытягивая мою здоровую руку и аккуратно закатывая рукав. Я всё ещё с подозрением косюсь на иглу, сердце ускоряет ритм, когда доктор обрабатывает кожу холодным спиртом. Морщусь от резкого запаха и тихо ойкаю, когда игла входит в вену. Отвожу взгляд в сторону, боясь задержаться глазами на тонком металлическом блеске.       Доктор Каллен, пожалуй, был самым красивым из семьи, разве что Розали могла поспорить с ним. Его светлые волосы отливали золотом под ярким светом ламп, а золотистые глаза светились состраданием и какой-то безусловной добротой. Я знала, что в Форксе половина женщин шла в больницу ради того, чтобы хоть мельком взглянуть на его лицо. А мне стоило лишь заработать вывих, чтобы оказаться рядом с ним вживую и разглядывать его красоту не украдкой, а совершенно открыто.       — Здравствуйте, доктор Каллен, — наконец выдыхаю, немного запоздало, и ловлю в его взгляде тёплые смешливые искорки. Замешательство цепко держит меня, и я вдруг понимаю, что даже не успела до конца осознать, как быстро оказалась здесь. Мысли всё ещё хаотично блуждают между воспоминанием о падении и пульсирующей болью, а может, это уже начинало действовать обезболивающее.       — Считай до трёх, когда дам знак, — говорит доктор спокойным тоном и берёт мой локоть, другой рукой удерживая запястье. Рука согнута под прямым углом, его пальцы уверенно фиксируют каждое движение.       — Знаю я эти ваши «считай до трёх», — бурчу нервно, чувствуя, как в животе оседает тугой ком страха. — Не успею и до двух досчитать, как вы…       Фраза обрывается на вскрике. Вспышка боли накрывает резким огнём, плечевой сустав будто поворачивают в обратную сторону. Я судорожно втягиваю воздух, пальцы сжимаются в кулак, голова начинает кружиться, и мне кажется, что всё вокруг тоже вращается вместе с моим плечом.       Доктор Каллен быстро и чётко вправляет сустав, удерживает руку и даёт мне несколько секунд отдышаться. Я часто моргаю, вытирая слёзы, и глухо ворчу:       — Я даже считать не начала!       — На тебе бы всё равно не сработало, — усмехается он, и в уголках его глаз появляется лёгкая улыбка.       Он уверенно бинтует мою руку, фиксирует плечо в правильном положении. Эммет всё это время молчал, опираясь о стену, и лишь теперь отрывается от неё. Его взгляд на секунду задерживается на отце, и они обмениваются молчаливым, но понятным переглядом.             На прощание доктор спокойно и подробно объяснил мне курс лечения. Повязку можно будет снять только недели через четыре, а пока он строго наказал беречь плечо и внимательно следить за малейшими изменениями. С педантичностью моей матери сомневаться в этом не приходилось — она проследит за всем с удвоенным усердием.       Эммет, получив одобрение мамы, довёз меня до дома. Он помог открыть дверь, словно я была из хрусталя, и уже через несколько минут на кухне закипал чайник. За эти недели я почти привыкла к его огромной фигуре в тесном пространстве моей маленькой кухни. Каждый раз, когда он неловко наклонялся, чтобы достать кружку, или осторожно разворачивался в узком проходе, я ловила себя на мысли, что в его движениях есть удивительная лёгкость и кошачья грация, совсем не сочетающаяся с его внешностью.       — Порядок? — спросил он, ставя передо мной кружку, из которой поднимался тонкий аромат пара.       — Всё супер, — выдохнула я, вскинув взгляд на его сияющее лицо. Невольно улыбнулась в ответ, когда он фыркнул и грузно опустился на стул напротив.       — С тобой проблем не оберешься, — расхохотался он так заразительно, что вместе с его смехом во мне словно рассеялось напряжение, копившееся всю неделю.       Я опустила взгляд в чай и поймала себя на мысли, что спешка действительно никогда не приводит к хорошему. Всё то нагромождение странностей, связанное с воспоминаниями о бабушке, теперь не казалось непреодолимым лабиринтом. Нужно лишь немного терпения. Может быть, я вовсе не схожу с ума, а всего лишь стою на пороге чего-то, что ждало меня гораздо раньше.       Позднее вечером я вновь вернулась к старым фотографиям. Листы шуршали под пальцами, хранили запах времени и тихо звали меня в прошлое. Взгляд скользил по знакомым лицам, и я чувствовала прилив решимости. Но когда добралась до снимков студенческих лет бабушки, дыхание перехватило. Меня теперь ни сколько не привлекала молодая бабушка на фото, сколь улыбающаяся в камеру Элис.