Хагалаз

      Форкс — угрюмый, холодный, маленький и скучный город. По своему добрый и заботливый, любящий своих детей-жителей. Прощающий, милосердный, нежно смывающий слёзы, печали и грехи прохладными дождями. Наказывающий, посылая ливни и ураганы. Эммет любил его пасмурность, городок позволял ему слиться с толпой, почти. Форкс лелеял всех, и даже неудачливую Харрис.       Если бы у Эммета спросили, какой была Персефона Харрис, он бы не смог ответить.       Перси забавная. Входит уверенно в класс истории, грузно опускается рядом с другом и громко, будто специально, шепчет в ухо, что решила стать историком, преподавать в Форкской школе и составить конкуренцию их учителю. Мистер Коуп хватается за сердце — Упаси Боже, Дева Мария.       Показательно сюсюкается со своей машиной в ответ, когда Эммет ласково проводит ладонью по внедорожнику. Закатывает глаза, любовно открывает дверь и совершенно не ласково бранит свою «малютку» — обогреватель опять сломался.       Прячется за его спиной от Элис, искренне уверенная, что широкая спина Эммета укроет её от всех опасностей и от маленького урагана. Сестра лишь оглядывает его, весело подмигивает и оставляет с облегченно вздыхающей девушкой.       Без какого либо стеснения ходит с бумажной шапкой на голове, напяленную её другом. Не снимает ведь, весь день готовая пиратом прикидываться. И правда — забавная.       Застенчивая. Виновато опускает глаза от прожигающего взгляда директора, пальцы дрожат — не то от смеха, не то от неловкости, а может и от волнения.       Заливается краской от двусмысленности собственных слов, ну или его — Эммета.       Самодовольно принимает похвалу от персонала школы, от самого директора, мол, это ведь я. А после отворачивается и еле скрывает смущенную улыбку, да зря, ведь губы упорно лезут вверх.       Упорная. Уроки, работа и школьные кружки. Успевает и даже больше, уверенно командует, до высыхания языка спорит с учителями насчёт собственных оценок. Довольная сдаёт дополнительные задания и в конец получает желаемую оценку. Бесится, сдаётся, но вновь берётся за дело. Прыгает туда-сюда, рыжий сверчок. Невольно проникаешься её трудолюбием. Не идеальные оценки — зато собственными руками, потом и слезами.       Эммета уже не пугает чрезмерная заинтересованность в Харрис. С чего бы?       Перси упрямо напаивает его травяным чаем, включает диск «BBC: Голубая планета» и старательно, почти, помогает ему с проектом. Только вот отвлекается часто, засматривается на поедающую свою жертву акулу, кусает ручку за кончик. Подскакивает вдруг — вспоминает о двухнедельном проекте, вновь включается в муторную работу. И засыпает с ручкой во рту, подложив под себя руку. Возможно, именно по этой причине они затянули с зачетной работой.       Жизнь рядом с ней была спокойной, даже если Перси торопилась, барахталась и бубнила о нехватке времени. Время текло медленно, размеренно — самое то для застывших во времени вампиров. Перси помогала ему проникнуться серой жизнью подростков, больницы и в целом города. Любила своё дело и всей душой отдавалась школе и подростковому периоду. Не бунтарству, курению и выпивке, а бессонным ночам за сериалом, разговором о парнях, ночевке друг у друга и нытью об уроках.       Эммет нырял в подростковую жизнь впервые, по-настоящему и словно проживал её. Смешно, несколько десятилетий жизни позади, а подростком чувствует себя впервые. Но вместе с ним в жизнь Форкса проникали и названные братья с сёстрами, даже слухи о них улеглись. Играли в снежки — точно дети. Оказалось, весело и приятно — чувствуешь течение жизни, и вовсе необязательно держаться твёрдой горой, испуганно оглядываться, что подростки раскроют их секрет. Подростки-то? Вместо мозгов думающие гормонами, в мыслях которых как бы быстрее сбежать с уроков и проблемы в отношениях? Едва ли прыщавые почти-взрослые раскроют тайну, что хранилась тысячелетиями. Они скорее завистливо смотрят на них и неосознанно повторяют за ними. И уроки интереснее, когда проникаешься проблемой сложности решения, напряжением, что парит в воздухе.       Жизнь казалась ярче, когда Персефона ломала тарелки в столовой, срывала двери с петель, роняла цветы и случайно запирала подруг в уборной. Засыпала на литературе, прижимаясь боком к Эммету в попытке скрыться от учительских глаз.       Даже общепит больше не вызывал отвращения, когда он смотрел на рыжую кассиршу, что дежурно улыбалась клиентам. С аппетитом кушала бургеры в свой перерыв, прожигая его глазами цвета земли в ответ на его смешки. Кажется, эти бургеры очень вкусные и вовсе не воняют. На вежливый отказ от предложенной еды ворчала:       — Ну да, идеальный ребёнок с идеальной диетой, — и вновь откусывала бургер.       Глаза у неё карие, цвета мокрой земли в лесу. Не блестели, не меняли цвет на солнце, но продолжали смотреть на всех с интересом. Вот Тайлер опрокинул на себя йогурт — незадача какая. Посмеётся и облегченно похлопает себя по бокам, не она одна неудачлива.       На Рождество дарит ему пачку чая, словно в насмешку. Хотя, почему словно? Так и есть, смотрит на него коварно и шепчет тихо что-то непонятное, выдумывая на ходу слова. Заклинание, что ж ещё.       — Ведьмин настой специально для тебя, Братец Гризли, — протягивает коробочку, насквозь пропахшую её домом, а он и не против. Даже если отравит — не умрёт же.       В начале противилась, причитала: Где ты на мне бородавку видишь? Смирилась, приняла и уже совсем скоро сама с весельем говорит, что ведьма. Порчу наведёт, а может что похуже.       В ответ Эммет дарит ей брелок. Маленький, деревянный, неровный. Курчавый медведь, увидев которого Перси восхищенно пищит.       — Сам вырезал, — горделиво хвастается Эммет, беззастенчиво наслаждаясь восхищенным взглядом. Перси после в щеку клюёт застенчиво и шепчет благодарность.              В январе, после начала нового семестра, Персефона ловит его в коридоре и тычет в нос брелком. Тем самым, что он подарил, слегка видоизмененным.       — На тебя похож, правда же? — хитро улыбается, сдерживая смех. Деревянный, белый рождественский медведь перекрашен в черный, глаза сверкали золотом. Ненужный воздух застревает где-то в горле, каменное выражение сменяется улыбкой.       — Очень.       Причитала, что все каникулы сквозь пальцы. Приходилось ей перед директором оправдываться, ответственность брать за пронесенный алкоголь, с шерифом воспитательные беседы вести. И мать в школу вызывать, дабы урок уяснила, как и все члены её организации. Правда Элис взяла половину ответственности на себя, оправдывая подругу, — пожалуй, подругу, — её ушибом. Расстроенная ходила, что все предстоящие балы и вечеринки отменили. А после собрала всю школу в спортзале для лекции о правильном поведении.       Если бы у Розали спросили, какой была Персефона Харрис, она бы ответила: раздражающей.       Громкой, неудачливой, заурядной. Не ценящей свою жизнь. Тратила время на уроки, работу, вместо того, чтобы наслаждаться тем, что имеет. Прочувствовать каждый момент биения сердца, дыхания легких, шума крови в ушах. Боль от уколов, синяков, ушибов и вывихов.       Хейл признавала, что завидовала ей. Нехотя, через силу и смущение, под понимающим и сожалеющим взглядом Эдварда. Брата, что разделял с нею муки вечности, одиночества, утрату жизни. Парню, парой которому её обратили. В некотором роде она винила Эдварда в своём обращении, несчастье, но брат не лез к ней душу, хоть все её мысли для него нараспашку. Не смотрел с укором, не одобрял, но и не обвинял. Старался излишне не лезть к ней в голову, получалось паршиво.       У Персефоны была жизнь — скучная и бессмысленная, но жизнь. На её месте Розали поехала бы в путешествие, прочувствовав каждой клеткой кожи жжение солнца, холод моря, стригла и отращивала волосы, красила, экспериментировала. Завела бы отношения, легкие, без обещании — подростковые, пропитанные нежной влюбленностью и ожиданием.       Харрис тратила время в кафе, в школе или сидела дома. Друзей у неё много, но ни с кем из них не гуляла, не сбегала из дома ночью и не возвращалась украдкой домой. Попросту прожигала ценную жизнь.       Персефона, Роуз никогда не называла её Перси, слишком глупо это было. Не друзья они, да и не знакомые. Просто одноклассницы, знающие имена друг друга, хоть и не представленные. Сидят по разные углы класса, и хорошо. Громкая, торопливая, неуклюжая. Всё, что в руках — роняет; всё, что носит — пачкает: всё, чего касается — ломает. Падает, врезается, спотыкается — подхватывает Эммет. Тепло ей улыбается, заботливо поправляя рюкзак на ней. Он весь пропах ей — Персефоной.       Дома он о ней не говорил, на уроках тоже. Но пропадал часа два-три рядом с ней, сидел в её пахучей забегаловке, у неё дома и переписывался с ней.       Ведьма, точно ведьма. Раздражающая, но плещущая жизнью. От того и нравилась она слегка. В ней всё ещё была жизнь, притягательная, размеренная, полная ребяческих радостей и проблем. Обычная, людская. Розали не хотела, чтобы действия Эммета портили ей жизнь. Персефона должна вырасти, обучиться и вернуться в свой Форкс, как и все его жители. Выйти замуж за местного, вероятно за Логана Меллори, завести рыже-блондинистых детей, что будут ходить в эту же школу. Работать, копить деньги на поездки, причитать, что не хватает на коммунальные услуги, печь пироги по выходным для семьи. Просто жить.       Персефона Харрис нравилась Розали. Она текла по течению жизни, ухватывая по пути нужные ей блага и друзей, оглядывалась назад, жалела, но быстро забывала. Хейл казалось, что Эммет, добрый Эммет, портит ей жизнь, отравляет своим присутствием. Провоняет насквозь вампирами и подохнет, как и все люди, что связываются с бессмертными. Неизбежное и предписанное законами, никак иначе.

***

             Наблюдать за мамой, собирающейся на свидание, было приятно. Теплом отзывалось в груди то, как она волосы завивала, красила губы темно-красным, гладила платья в волнении и выбирала между ними стоя у зеркала. Примеряла каблуки, крутилась и улыбалась нежно, спокойно. Сразу видно — влюблена.       Пригласила подругу, что помогает ей собраться, пьют вместе чай и хохочут над чем-то своим, женским. Не для посторонних ушей, не для мужчин и детей, чисто женское сокровенное. Забавно это было, в каком бы возрасте не находилась женщина, приглашала подруг и вздыхала по мужчинам. Те же волнения, проблемы: А вдруг я некрасиво выгляжу? Вдруг у меня каблук сломается? Холодно станет? Макияж потечет?       Мамина подруга, что работала в больнице педиатром, спокойно отвечала: выглядишь красиво; сломается каблук — на руках понесёт; холодно станет — укроет чем-то своим; макияж потечет — страшного в этом нет. Мелисса, подруга мамы, всегда казалась мне утонченной и красивой. Лечила меня в детстве, а я ею любовалась и говорила, что дочерью её хочу быть. Будет у меня две мамы, чудесно ведь? Мелисса тогда отвечала, что может моей крестной стать, только я не крещеная. Думается мне, с ночными визитами почившей бабушки, до крещения мне не долго осталось. Помолюсь за неё и её покой, свечку поставлю и пусть давится своим покоем. Нефиг во снах моих лазать и татуировки мне царапать.       Мы с Лорен смотрим за сборами мамы с интересом, девчачьим восторгом. Вот она — влюбленность, искренняя, честная, воздушная и легкая, от которой голова кругом идёт и мысли путаются. Два поколения в одной комнате, такие разные, но такие похожие. Будь ты подросток или взрослый, проблемы те же, чувства те же, и любовь та же. С пониманием наблюдаю за мамой, разделяя её скачущее сердце и волнение. Брелок, что я подцепила на браслет, приятно грел руку и напоминал о дарившем.       — А вы, девочки, тоже влюблены? — задорно спрашивает Мелисса, отвлекаясь от разговора с мамой.       — Мм, как сказать… — тянет подруга совершенно честно, неуверенная в своих настоящих чувствах к Тайлеру. Балбес, говорила она, самый настоящий, но милый. — Перси по уши в любви!       — Эй, предательница! — щиплю в бок, отмахиваясь от острых локтей. — Есть один парень, — смущение накрывает, уже привычное мне состояние.       — Сын доктора Каллена, — поддакивает Меллори, подливая масла в огонь. Мелисса смотрит, поглощенная пытливым любопытством, с мамой переглядывается, мол, знаем, проходили. Пожалуй, им тоже интересно видеть влюбленных подростков, вспоминать свои давние, потерянные годы и лелеять воспоминания, как пираты своё сокровище, аристократы своё наследие. А впереди их ждёт новое, неизведанное чувство, прошлое оставляет лишь тёплое напоминание. Быть может ошибки, на которых они учились.       — Эдвард что ли? Красивый мальчик, воспитанный, — изрекает брюнетка. Лорен прыскает, прикрывает рот, безнадежно пытаясь скрыть смех. А хотела ли? Нет, конечно, кривит губы в насмешливом оскале и подмигивает.       — Эммет, — отвечает мама, что секунду назад от волнения губы жевала. Сплетни не любит, но о моей жизни сетовать ещё как. Мелисса, наоборот, была падка на слухи, вовлекаясь в жизнь города по уши. Противоположности притягиваются, не поспоришь. — Милый мальчик, — для них они все мальчики, это нам парни кажутся взрослыми, ответственными и самодостаточными. Уверена, года через три, вспоминая свои прошлые отношения, будем давиться от стыда, а ещё через десять лет с улыбкой рассказывать об этом детям. Говорить, что любила ваша мать, валентинки клала, после с улыбкой наблюдая за первой влюбленностью детей.       Странно ведь, в двенадцать в куклы играем, в тринадцать уже красимся и о мальчиках думаем. Возраст в детстве, даже с разницей в год, ощущался очень сильно. Когда Лорен только учила буквы, я уже читала; когда она только цифры проходила, я уравнения решала; пока подруга училась в младшей школе, я уже была в средней, взрослой, не то, что малютка Лори. Ощущала себя нянькой, присматривающей за Джессикой и Лорен.       Джессика. В последнее время много о ней думаю. То ли меня пугало родство с ней, то ли её странная связь во всей этой истории. Она же меня Кровавую Мэри звать подтолкнула, да и фамилия подозрительная. Чем не злой дух? Её итак было слишком много в моей жизни, а сейчас и подавно. Смотрю на неё — вижу бабушку, вместо голубых глаз суровые зелёные, с едва заметными морщинами вокруг. Страшно всё это, что думать не хочется. Царапины всё не сходят, хотя пора бы им.       Апогеей всего была моя нерабочая рука, под повязкой скрывающая руну. Под повязкой.       И ведь странно. Заморочился человек, а человек ли? , повязку снял, татуировку нарисовал, вновь аккуратно нацепил повязку. Заботливо как! И руны были аккуратные, с завитушками, красивые и ровные — не пожалуешься, совестно работу выполняет. Кем бы ни был, что бы не задумал. Жива я ещё, дышу-ворчу.       — А Эммет разве не с Розали? — недоуменно спрашивает Мелисса и брови хмурит. — Не то, чтобы я против — не родные ведь. — Тут же добавляет, неловко поджимая губы. А мне-то как неловко, влюбилась в парня, у которого непонятные тёрки со сводной сестрой. Звучит тоже не сладко.       — Черт знает с кем он, — вздыхаю, подпирая голову рукой. Мама тут же шлёпает по руке, приходится голову поднять и честь отдать. Мать медик — горе подростку.       — А ты признайся, — беззаботно произносит, мол, в чём проблема? Во многом, тётя, во многом. — Скажи, что нравится, а он ответит. Взаимно — замечательно же! Не взаимно — ну и бог с ним, не единственный в мире. Определишься хоть, мучатся перестанешь, посмотришь на других хороших мальчиков. Как тебе сын Ньютона? Красивый тоже.       — Ни за что, — тут же отметает вариант мама. — Отец его в школе каждую клеил, не помнишь? У него ещё усы были, жидкие и светлые. В них еда застревала всегда, — женщины хохочут, а мы не можем сдержать весёлых улыбок. Взрослые, ещё не понятные нам, но всё же имеющие за спиной такие же подростковые годы. Их всегда интересно слушать, сравнивать, запоминать, пересказывать друзьям. — Эммет милый парень, надежным кажется, — обращается ко мне мама, взирая зелёными глазами. Словно даёт мне одобрение и поддержку, сжимает руку и целует в щеку.       — Молодость, — нежно протягивает Мелисса. — Бурная и непонятная. В твоём возрасте у меня был выкидыш, — наступает тишина, странная, неловкая. Вот они, женские разговоры. Спонтанные, наполненные горечью и счастьем. — Сейчас у меня трое детей и развод за спиной. Коммунальные, детей в садик и школу, работа — взрослое всё, неинтересное. На вас смотреть приятно, молодые и смышленые, умные. Не то, что мы в ваше время. Хотя нет, ты, Лорен, на мать свою похожа. Такая же умная, хитрая и твёрдая. Мы с ней не особо ладили, — весело хмыкает, подруга под боком усмехается.       Быть взрослым интересно для подростков, а быть подростком интересно для взрослых. Одни хотят быстрее повзрослеть, другие помолодеть. Смешно получается — имея не ценим.

***

      Персефона была разносторонней, в первый день уверенная в своём твердом решении стать адвокатом, а на четвертый преподавателем. С каждым разом Эммет раскрывал в ней новые грани, разбирал, словно интересную головоломку. В этот раз ему открылась её другая сторона. Недоверие.       Царапины некрасиво украшали её запястья, раскрывая букет ароматов её крови, вызывая жажду и жжение в горле, темноту в глазах и муть в мыслях. Держался Эммет на чистой совести.       Перси отказывалась говорить об обстоятельствах, при которых эти руны появлялись. Говорила, что лунатит. Недоверяет. Раскрывала расцарапанные запястья и показывала руны его настойчивым глазам. Говорила о них, об их значении и совместимости.       Эйваз. Руна на правой руке. Перси говорит, что она к переменам, даёт прочность и надежность, предупреждает о препятствиях.       Хагалаз. На левой руке, руна разрушения. Та, которую он первой заметил на ней. Голос её срывался на горечь когда она говорила об этой руне. Словно что-то страшное таилось в ней, тёмное. Впрочем, может так и было, разрушение никогда хорошего не приносило.       — Вместе они несут скрытое послание, возможно защиту, — говорит об этом уверенно, ничуть не сомневаясь. А может, и вправду ведьма? Волосы-то рыжие. — В гадании Эйваз-Хагалаз — резкое изменение жизни, ситуации, которая может разрушить привычную жизнь. В защите позволяет отбросить лишнюю нервозность, увеличивает интуицию, — Эммет рассматривает запястья, проникаясь каждым горьким словом, непонятной злостью и обреченностью. Проводит прохладными пальцами, убирая зуд с царапин, поглаживая большим пальцем.       «У Харриса» уже давно закрылось, впереди выходные, но они сидят в полутьме заведения и слушают громыхающую на кухне посуду. Перси приподнимается, приближая своё лицо к нему и смотрит карими глазами прямо в его, тёмные. Она как-то сказала, что его золотистые линзы ему больше подходят. Эммету хотелось рассмеяться и сплюнуть от досады. При жизни глаза у него были такие же, карие и жгучие.       — Считаешь сумасшедшей? — тихо шепчет, совсем-совсем близко приближаясь к его лицу.       — Нет, — так же тихо вторит ей Эммет, не отпуская её рук. Глаза в глаза, руки в руки, души в души.       Перси целует робко, медленно, но в то же время быстро. Руки подрагивают, полуприкрытые глаза мечутся в волнении. Пожалуй, действительно ведьма. Приворожила, связала нитями и крепко держит в узде. Шепчет, смеётся, плачет — привязывает сильнее. Словно колдовство, помутнение. В голове голос Роуз кричит: Неправильно! Незаконно. Эммету хочется отмахнуться, что он и делает, притягивая девушку ближе к себе за шею. Отвечает напористо, осторожно сжимая чужие, нет, не чужие, губы.       Человек.       Сладкий, призывно пахнущий человек. Зубы ноют, в горло вцепится спешат, но сила воли сильнее. Упрямо сминает её губы, даже если хочется разодрать себе шею, глотку, вырвать клыки.       Персефона отстраняется так же медленно, стук её сердца набатом звучит в голове, казалось, что собственное бьётся в унисон.       — Ты мне нравишься, — выдыхает в губы вместе с воздухом тихо, будто тайну рассказывает. Так и есть? Это ведь тайна, маленькая, их общая. Прятать мысли придётся от Эдварда, чувства от Джаспера, да только от Элис не спрячешься. Увидела уже всё, улыбается где-то коварно, в предвкушении.       Перси тут же подскакивает и уходит, а он и не догоняет. Харрис прижимает ладони к щекам и бормочет: дура-дура-дура. Естественно, дура. А на пару ей дурак такой же.       Эммету раскрылась ещё одна сторона Харрис. Смелая. Сделала первый шаг, поцеловала и смотрела прямо глаза, призывно. Глупая, не знает, что в глаза хищнику смотреть опасно. За собой унесёт, да смерть принесёт.       Трусливая. Сбежала тут же, в машину свою прыгнула, оглянувшись лишь раз. И на том спасибо.       Если бы у Эммета Каллена спросили о Персефоне Харрис, он бы ответил, что Перси была живой. В ней плескалась жизнь, лилась через края вместе со всей неудачей, что она собрала в себе.