Bella ciao

Аккуратные тонкие пальчики перебирают карандаши на столе. Кожа бледная, светящаяся своей чистотой, вот только если заглянуть за кулисы прошлого, то сразу станет видно, что эти руки омыты чужой кровью. Она въелась в кожу, просочилась насквозь до костей, забилась под ногти, окрашивая их в бледно оранжевый оттенок, пропитала кутикулу. Вены чёрные, по ним давно течёт гниль, сокрытая за маской строгости и желания помочь. Хрупкое худое тело дрожит, стопы чуть подвёрнуты внутрь. Она теребит в пальцах жиденькую белую косу и смотрит на своих братьев: смеющихся, купающихся в лучах солнца и отцовского внимания. Отец — выдающийся мечник — проводит с ними всё свободное время, учит их обращаться с оружием, тренирует, следит за физическим развитием. Ей завидно и обидно. Обидно, что она родилась девочкой и не получает того, что могла бы получить, родись она мальчиком. Карандаши на столе выстраиваются в ровную линию, образуют защитный барьер. Все заточены, все одной длины. Аккуратные ноготки двигают их за кончики, чтобы ни одно деревянное тельце не выбивалось из этой общей картины идеала, не нарушало её личную квинтэссенцию перфекционизма. Красные глаза закрываются, и она откидывается на спинку стула, бросая стройку своего мира, в котором нет места ни изъянам, ни чему-либо выбивающемуся из правил. Осанка ровная, даже в таком расслабленном положении. Девочка всё никак не может решиться на то, чтобы шагнуть на залитую солнцем тренировочную площадку, ноги вросли в землю, точно пустили корни, как у разлапистого векового дерева, не меняющего своё местоположение никогда. Первым её замечает брат — старший сын в семье. Он приветливо ей улыбается, нежно, с теплом. Он опустил оружие и махнул рукой, мол, иди к нам. Увидев замершего парня, второй брат тоже обернулся на сестру и поприветствовал её коротким кивком, утирая пот со лба. Наконец, чужое присутствие заметил и отец. Поджатые в тонкую линию губы, острый взгляд-лезвие и глубоко залёгшие морщины между бровей. Девочка не могла вынести этого взгляда, сколько бы ни пыталась. Голова сама собой склоняется к земле, руки начинают мелко подрагивать, а ноги перестают держать. — Зачем ты опять сюда пришла? — выплюнул отец, быстрым шагом направляясь к дочери. Он ступает грубо, кажется, будто ещё одно соприкосновение подошвы обуви с землёй закончится тем, что почва проломится под натиском и разлетится в стороны. Девушка аккуратно, немного нерешительно протягивает руку к уложенным в плотный заборчик карандашам и берёт один в руку. С понятным только ей интересом она осматривает канцелярский предмет, будто видит его впервые в жизни. Лёгкая деревянная палочка с грифельной сердцевиной легко перескакивает у неё между пальцев, доставляя ей самой ощущение некого транса. Алые глаза следят за серым кончиком, выписывающим восьмёрки в воздухе, а затем веки резко захлопываются. Карандаш оказывается зажат в тисках пальцев. — Я пришла учиться, — о нет. Она буквально давит этот ответ, прекрасно зная, что именно эти слова хочет слышать отец. Ей не хочется снова размахивать деревянной палкой в попытке догнать успехи братьев. Ей искренне хочется проводить время с престарелой няней, пока та ловкими движениями полноватых пальцев подчиняет себе шёлковые нити, заставляя их выстраиваться на ткани в очередную картину с белоснежным журавлём в небе или карпами кои в пруду. Девочка очень хочет научиться также хорошо, но у неё не получаются такие же ровные стежки. Ткань всё время сминается, превращая получающийся рисунок в неупорядоченное безобразие. — Зачем тебе учиться? — мужчина щурит глаза. Вокруг почти звенящая тишина, какую только можно вообразить, находясь на улице. Девочка не смеет поднять голову. Она чувствует на себе два сочувственных взгляда и один осуждающий, непонимающий, ранящий больнее любого оружия. — Я хочу быть сильной, — выдохнула девочка, еле сохраняя равновесие от навалившихся переживаний. Дышать стало тяжело, воздух казался спёртым и разряженным. — Ты — девка. Ты способна только найти достойного мужчину и родить ему сыновей, — закончил отец и вернулся к сыновьям, одарив дочь ещё одним презрительным взглядом. Хрупкое деревянное тельце с треском ломается в тонких пальцах. Цзинлю жмурится и немного мотает головой из стороны в сторону, чтобы отогнать неприятные воспоминания. Она больше не слабачка, больше не «девка», неумело вышивающая гладью и крутящаяся ночью перед зеркалом в платье — втихаря, чтобы только отец не увидел. Она сильнее многих мужчин и твёрдо уверена в том, что смогла бы впечатлить отца, будь он жив. Девушка аккуратно сложила обломки карандаша на стол, а потом со злостью сгребла их в мусорку — она не терпит беспорядка и изъянов. Она больше никогда не даст почувствовать кому-то, что она слабее лишь только потому что женщина. Отец крепко закрепил в её сознании догматы о том, что девочки никчёмные, что они способны только вышивать, и нужны только чтобы рожать сыновей. И она всю жизнь кирпичик за кирпичиком разбирала этот храм лжи у себя в голове. Она доказывала самой себе, что в ней нет изъянов только потому что она родилась без члена между ног. Она — такой же человек, как отец, как её братья, она тоже способна хорошо владеть мечом в руках. Цзинлю сама не осознала, как уже новый невинный карандаш начал вертеться между её пальцев. Его скорее всего ждала бы та же участь, что и предыдущего, если бы не резко открывшаяся дверь. —Ты что-то попутал, не находишь? — она сощурила глаза и презрительно проводила взглядом приближающуюся фигуру. — Стучаться не пробовал? — Отпусти его, — твёрдо сказал Цзин Юань, упираясь ладонями в стол, нависнув над всё ещё сохраняющей самообладание девушкой. Внешне он был относительно спокоен, сохранял лицо, ровную осанку, но внутри бушевала гроза, которой дай только повод вырваться наружу, и за последствия никто не может ручаться. — А с каких пор тебя настолько заботит твой щенок, что ты возомнил себя не пойми кем и позволяешь себе такие выходки? — Цзинлю откинулась на спинку стула, неосознанно пытаясь отдалиться от своего ученика. Она чувствовала, что у того на душе — слишком хорошо его знала. Чаша терпения всего такого правильного, справедливого и благородного Цзин Юаня действительно могла переполниться. Такое, конечно, происходило крайне редко, но если происходило, то наводнение было масштабным. — Ты сама не видишь, до чего довела его? — вкрадчиво поинтересовался тот, просверливая дыру между глаз наставницы. Ей было стыдно это признавать, но от такого взгляда становилось не по себе. Маска напыщенной уверенности и превосходства над другими начала расходиться мелкими трещинками. — То, что он сломался — не моя проблема, а лишь его, — она поджала губы и отвела глаза в сторону, только чтобы сбавить давление. Цзин Юань был силён — этого она не могла отрицать, но силён он был не только физически. Он буквально загонял в угол своим взглядом и тоном, и если что-то не предпринять, то он просто задавит своим присутствием. — Значит недостаточно силён. — Не обращайся с людьми, как с мусором, только потому что тебе они кажутся недостаточно сильными, — процедил мужчина, всё хуже и хуже сдерживая себя. Тяжёлое от злости дыхание уже начало потихоньку вырываться наружу. — То, что ты теперь генерал, — она изобразила рукой жест в воздухе, показывающий полное безразличие к этому статусу, — не оправдывает твоей наглости. Для меня ты всё ещё такой же щенок, который оказался слишком живучим, — она пересилила себя и дерзко посмотрела на Цзин Юаня, закидывая ногу на ногу. Такая поза показалась ей максимально защищенной. — Не надо ворошить прошлое, — в голосе появились стальные нотки. — Если бы во мне не было ни грамма человечности, то ты бы уже давно гнила под землёй. — Хорошо, вот как мы поступим: сейчас я пойду к нему с мечом, и если он подохнет, то ты не станешь опять винить во всём меня, — проговорила таким тоном, будто делала одолжение. Она поднялась из-за стола, стараясь ни малейшим движением не выдать свою нервозность и страх, и направилась к выходу из комнаты. — Ты — не человек, — донеслось в спину. Будто она этого не слышала до сегодняшнего дня. — Я в курсе. И пока ты не искоренишь в себе свою жалость к слабым мальчикам и девочкам, что были там до него, ты будешь продолжать корить себя за каждого потерянного ученика, — жестикулируя в воздухе рукой, буквально пропела Цзинлю, доставая из оружейного шкафа свой меч. — Он не такой, как предыдущие! — он потерял контроль над своими эмоциями окончательно. Дыхание стало тяжелым, его взгляд испускал искры, сердце тяжело билось в горле. Зря он это сказал. Зря дал своим переживаниям хлынуть наружу. — Что я слышу? Юань, ты не влюбился ли часом? — с усмешкой поинтересовалась Цзинлю, останавливаясь и оборачиваясь. Мужчина выглядел несколько растерянно, прекрасно осознавая, что сболтнул лишнего. Вся его уверенность в своих словах вмиг улетучилась, оставляя за собой звенящую тишину. — Тебя это не должно вообще никак касаться, — еле переборов внезапную слабость, в том же строгом тоне заметил Цзин Юань. Он с вызовом посмотрел на наставницу, мол, покажи, что ты сделаешь дальше? — Тогда не обижайся, если я разобью тебе сердце, ценой его жизни, — мужчина ожидал чего угодно, любое проявление физической силы, но Цзинлю обошла его в этой словесной перепалке. Она ковырнула душу, полоснула ногтями по самому сердцу, задевая за больное. Произошло то, чего он так опасался — она нашла его слабую точку, докопалась до истинных чувств. — Цзинлю! — её дёрнули назад за руку с такой силой, что если бы та не напрягла оную, то плечо запросто могло бы вылететь из сустава. — Руки, — она предупреждающе взглянула на своего бывшего ученика, и тот невольно разжал пальцы. Всё-таки у неё заточенный меч в руке, а Цзин Юань сейчас безоружен. Мало ли что взбредёт ей в голову. — Так-то лучше, — кинула она напоследок, оставляя мужчину в пустой комнате. Тот опомнился лишь когда в замке повернулся ключ, означающий только то, что теперь он уж точно ничем не сможет помочь Блэйду. До Цзинлю донёсся только глухой тяжелый удар о дверь, эхом раскатившийся по коридору. Пускай бесится, может хоть после этого поймёт, что эмоциям нет места в сознании воина. Дойдя до подвального помещения, она дёрнула рычажок выключателя, освещая комнату, которая сегодня может стать местом чьей-то погибели и отперла тяжёлую дубовую дверь, заходя внутрь. Блэйд сидел, забившись в угол, и судорожно водил пальцами по своим губам. Его поведение выглядело более бодро, чем в последние разы, когда девушка навещала его, чего не скажешь о внешнем виде. За те несколько часов, что прошли с их последней встречи, он будто бы состарился на несколько лет, хотя очевидно, что так казалось из-за сильного истощения. Девушка медленно обвела взглядом ввалившиеся щеки, синяки под глазами, ссадину на виске, выпирающие кости на босых ногах и абсолютно белые волосы. «Ты —не человек» — пронеслось у неё в голове, но она быстро отогнала эти воспоминания. — Ты не спишь, — констатировала факт Цзинлю, наблюдая, как чужое тело вмиг напрягается, а мутные глаза упираются куда-то сквозь неё. — Не сплю, — тупо согласился Блэйд, поднимаясь на ноги и удобнее перехватывая палку. — Сегодня у меня кое-что особенное для тебя, — Цзинлю вытянула меч и провела кончиком по тыльной стороне ладони парнишки, позволяя ощутить качество его заточки. Кое-чему Блэйд всё же научился здесь. Осознавая, что сегодня он может испустить свой последний вздох, он решил не терять ни секунды, делая свой первый замах. Не попал — это слишком очевидно. Зато сразу же после этого он почувствовал, как по рёбрам полоснул острый край лезвия. Сегодня он умрёт. У него нет ни единого шанса. Он не ощущает меч в пространстве и не может предугадывать действия наставницы. С какой-то стороны, он, наверное, будет не против закончить всё. Различая движения Цзинлю лишь по шарканью обуви, он правда пытался защищаться, но как бы он не старался — новые раны продолжали появляться на теле. И почему ему не сдаться здесь и сейчас? Он будто бы сражался с призраком, хотя это даже сражением назвать нельзя: так, избиение незрячего. Всё равно что встретить голодного тигра в лесу, имея при себе лишь веточку с ближайшей ели. — Сражайся! — рявкнула Цзинлю, видя полную пассивность парнишки. Она видела, на что тот способен, когда выходит из себя. Синяк поперёк её рёбер всё ещё отдавал болью, напоминая ей о том, что Блэйду, будучи незрячим, удалось неслабо приложить её палкой. — Встань и дерись, — для пущего эффекта она полоснула мечом по чужой спине, чтобы хоть как-то вернуть того в реальность. — Давай же, ну! — Я не хочу, — глухо проговорил Блэйд настолько тихо, что наставнице пришлось по губам разбирать, что тот говорит. Он на автомате поставил палкой блок, но почти сразу же получил по бедру и, шипя сквозь зубы, упёрся спиной в стену. — Значит ты слабак, — он уже смирился с этим. Блэйд витал где-то в своих мыслях, он был не здесь, и дело даже не в пустых глазах. Его тело будто бы пыталось бессознательно защищать хозяина, пока тот пребывал где-то в лабиринтах своего измерения. И Цзинлю не знала никаких других средств, как привести человека в чувства, кроме боли. Поэтому не жалея ни Блэйда, ни Цзин Юаня, что опять будет корить себя за плохо воспитанного ученика, она перехватила меч покрепче и что есть силы всадила в плечо рабочей руки парнишки, слыша, как хлюпает кровь и ломаются кости. Поначалу Блэйд плохо понял, что произошло. Чей-то пронзительный вопль сильно бил по ушам, хотелось провалиться в бессознательное, только чтобы не слышать его. Но как только он ощутил першение в горле, то сразу же понял, что сам и был источником звука. В груди похолодело, ноги стали ватными, в плечо будто бы ткнули раскалённым железом. Он медленно сполз по стене, каждой клеточкой тела чувствуя, как конец оружия всё ещё плотно сидит в его теле, причиняя боль от малейшего движения. Такие обидные сейчас слезы боли немедленно проступили на глазах. — Добейте меня, — хрипло донеслось снизу вперемешку с жалким скулежом. Цзинлю и не думала давать заднюю и дарить такую лёгкую смерть. Она доведёт его до грани и толкнёт вниз, будто птенца, которому предстоит его первый полёт. Девушка забралась на Блэйда сверху и надавила всем весом на меч, чувствуя, как тот входит ещё глубже. Парнишка дёрнулся от нового постигнутого горизонта физической боли и инстинктивно вцепился здоровой рукой в лезвие, пытаясь вытащить его обратно или хотя бы уменьшить давление на повреждённую конечность. Однако, как только Блэйд почувствовал, как кусок металла внутри него начинает медленно проворачиваться вокруг своей оси, он издал последний всхлип, отчётливо ощущая, как сознание начинает отделяться от тела. Напряжённые мышцы медленно отпускало, он расслабил шею, позволяя голове безвольно скатиться в сторону, и прикрыл глаза. После агонии, испытанной ранее, он и не думал, что смерть может быть такой спокойной. — Мама? — Блэйд смотрит на свою мать, стоящую в самом освещённом конце коридора, так, будто видит её впервые в жизни. С годами пласт в памяти под названием «Счастливое детство» прохудился, многое утекло, бесследно исчезло. Черты лица этой женщины сейчас медленно, по крупицам, выстраивались в давно забытый призрак прошлого. Он медленным шагом, всё ещё слабо веря в происходящее, пошёл навстречу. — Сынок, не иди за мной, ты погубишь себя, — нежная лучезарная улыбка, тёмные вьющиеся волосы, перетянутые белой лентой. Руки скромно сложены у низа живота. Она боится подойти слишком близко, настолько, что обратной дороги уже не сможет найти, не сможет снова пережить расставание с сыном. — Мне это безразлично, — голос задрожал, и Блэйд низко склонил голову сглатывая подступивший тугой комок. Он вновь посмотрел на мать, борясь с неимоверно сильным желанием броситься ей в ноги и бесконечно долго обнимать, выливая всю нежность, которая ещё хранилась к ней в его сердце. — Инсин, — одно слово заставило затрепетать душу, оно подняло самое сокровенное из-под толщи лжи, которую Блэйд начал принимать за действительность. Он настолько погряз в ней, что потерял настоящего себя, забыл, кто он, превратился в одержимого местью и желанием угодить тем, в ком видит авторитет. — Тебе ещё рано за мной идти. — Мама… — снова тяжело сглатывает. — Почему ты ушла? — слова давались тяжело, он балансировал на тонком канате выдержки, натянутом над разверзшейся пропастью его невысказанных чувств. Он понял только одно: мамы больше нет. Она умерла в тот день, когда их разлучили. А он годами пытался убедить себя в обратном, грезил об их счастливой встрече, представлял, как по её щекам прокатятся жемчужинки радостных слёз, когда она увидит сына спустя столько лет. Теперь Блэйд почему-то чётко понял, что такое может случиться только если он умрёт сам. И он был не против. Он готов отдаться смерти прямо сейчас, чтобы закончить все мирские страдания его тела, чтобы выпустить своего белого журавля души на свободу. — Это жизнь, Инсин, — женщина украдкой смахнула слезинку с густых тёмных ресниц и посмотрела на сжавшуюся фигуру сына. Он очень сильно поменялся. Это был уже не тот Инсин, которого она трепетно растила под своим крылом, в ком находила смысл жить дальше. На неё смотрел абсолютно другой человек, и словами не описать ту боль, которая сквозила в алых глазах. Разочарование в жизни, нежелание продолжать пытаться найти смысл уже хоть в чём-то — читались в каждом его слове, в каждом действии. — Родители проживают её только чтобы стать призраками будущего своих детей. — Блэйди, — он резко обернулся в противоположную сторону. — Твоя матушка говорит правильные вещи. Ты хочешь ей сказать, что жил бесцельно? — Кафка стояла по другую, более тёмную сторону коридора. Она выглядела точно так же, как в одном из предыдущих его снов. Такая же непорочная, чистая. — Это неправда! Я жил ради того, чтобы вырасти хоть кем-то, ради того, чтобы увидеться с ней. — Как это? Получается, твоей единственной целью было умереть? Думаешь, маме понравится, что её сын прожил такую жизнь? — в чужом взгляде появилось больше задумчивости. — А как же справедливость, Блэйди? Как же месть стерве, что прямо сейчас вытягивает из тебя жизнь? Как же месть жирдяю, который измывался над тобой всё детство? Как же месть шестёркам, которые испоганили тебе всю жизнь? — Я не хочу, я устал, — простодушно и слишком легко выдал Блэйд на одном дыхании. Он расслабленно улыбнулся. — Я слишком слабый. — Блэйди, послушай, из росточка слабости вырастает дерево силы. Только познав слабость можно познать и силу, — вкрадчиво проговорила девушка. Она действовала осторожно, подбирала слова очень аккуратно, прекрасно осознавая, что может сейчас либо спасти, либо убить. — Что тебе говорил генерал? — она надавила на больное. Только такой грязной манипуляцией можно было попробовать хоть как-то достучаться до чужого сознания. — Тебе есть ради чего жить. Идём со мной, и я обещаю, что предоставлю тебе карт-бланш. — Послушай девушку, сынок, — мать развернулась и начала медленно растворяться в слепящем свете. — Мы обязательно встретимся ещё, но намного позже. — Тебе ещё рано туда, —добавила Кафка, протягивая руку к парнишке. — Ti amo, — последнее, что сказал Блэйд прежде чем контуры женщины окончательно пропали из виду. Из светлого и яркого наваждения вывел чей-то глухой рык и режущая боль в ладонях. Блэйд увидел перед собой замешательство на вспотевшем от усердия лице наставницы, собственные руки, крепко держащие лезвие чужого меча, и ручьи крови, стекающие по предплечьям. Сам того не осознавая, он, на пороге смерти, как будто бы стал сильнее физически, и, даже обладая проигрышным положением, ощущал, как лезвие выходит из его тела, оставляя за собой пожар боли, расползавшейся по всему корпусу. Но Блэйд не чувствовал её, как и не чувствовал никаких эмоций. Он ощущал себя зверем, загнанным в клетку, для которого ценность собственной жизни была главной прерогативой. Лицо наставницы стёрлось, обнажились чистейшие инстинкты. Звон осколков стали, разлетевшихся по деревянному полу опустили рубильник в сознании Блэйда, переключая «защититься» на «убить». Алые радужки полыхнули в тусклом свете. Он голыми руками сломал меч, наконец, ловя глазами ту эмоцию, которую так хотел увидеть в глазах Цзинлю. Страх. Она беззащитна. Воспользовавшись секундной заминкой со стороны девушки, Блэйд подхватил её под бедро и сбросил с себя. Его не останавливало сейчас ничего: ни слепота, ни глубочайшая рана, ни страх навредить кому-то. Он вцепился еле слушающимися пальцами в чужую тонкую шею и навалился всем весом. Его трясло, зубы стучали друг об друга, дыхание со свистом вырывалось сквозь них. Ещё никогда в своей жизни его не накрывало настолько сильное чувство ненависти, оно зудело изнутри, заставляя тело слепо подчиняться обнажившимся инстинктам. Ладони то и дело соскальзывали из-за пота и крови, стекающей отовсюду, Цзинлю судорожно хрипела, дергала ногами и цеплялась за изрезанные запястья не менее скользкими пальцами. Блэйд, наконец, увидел в её, скривившемся в предсмертной агонии, лице что-то человеческое. Он увидел страх, нет, он увидел натуральный ужас в алых глазах напротив. И он ликовал глубоко внутри себя, что эта сука задохнётся от его же рук, что она познала то же, что чувствовал парень, находясь рядом с ней: страх, беспомощность и боль. Он не понимал, сколько прошло времени, но судя по менее энергичным движениям чужих ног под собой Цзинлю начинала терять сознание. Блэйду было мало, он хотел услышать последний вздох своей мучительницы, он хотел дольше наслаждаться чужими страданиями, заливая этими эмоциями свои глубочайшие душевные раны. Он упивался своей властью, которой его наделила судьба в этой ситуации, и он не думал останавливаться. В голове было мутно, Блэйд не осознавал, что сейчас убивает человека, он только лишь насыщался сгустившимся от присутствия Смерти воздухом. Она, немая судья, стояла за его спиной, выжидая, когда сможет пополнить свою коллекцию новой чужой душой. Самое невинное создание — её работа заключается только в том, чтобы приютить высвободившиеся души и решить, достаточно ли они настрадались или же всё-таки стоит отправить их в новые тела. Парнишка чувствовал её присутствие рядом, ощущал её леденящее дыхание на своём затылке. Блэйд видел лопнувшие капилляры в белках Цзинлю и нет, ему было ничуть не жаль её. Он бы закончил начатое, если бы не невыносимо острая боль в плече, которая хоть как-то привела его в чувства. Цепляясь одной рукой за своё горло, наставница из последних сил нашарила свежую рану парнишки и вдавила в неё большой палец разрывая кожу и мышцы ещё сильнее, причиняя нестерпимую боль. Только ощутив, как хватка на шее ослабла, она пнула Блэйда ногой в грудь и отползла назад, сильно закашливаясь. Парнишка издал глухой рычащий стон и повалился на пол, начиная медленно терять сознание от сильного болевого шока. Еле поднявшись на ноги, Цзинлю, ведя рукой по стене и всё ещё заходясь в приступах кашля, поспешила скорее уйти из этого места. Ещё никогда ей не доводилось видеть столь сильное животное желание убить в чужом взгляде. Она будто бы заглянула себе в душу сквозь водную гладь на спокойном озере. Запирать ту дверь больше не было смысла, если Блэйд захочет, то голыми руками её вынесет. Проводив подвернувшуюся на пути Кафку тяжелым взглядом, она всем своим видом дала понять служанке, что сейчас её лучше ни о чём не спрашивать. Ей хорошенько надо всё обдумать.

***

— Как ты его дотащила сюда? — первое, что выпалил Цзин Юань, несдержанно вваливаясь в комнату парнишки. Он оббежал всё предполагаемые места в доме, где, как ему казалось, Цзинлю могла бросить тело, после того, как она вошла в свою комнату вся в крови и бросила лишь короткое «Проваливай». Блэйд лежал на постеленной на пол простыне, его обнажённое тело было сокрыто накинутым сверху чёрным ханьфу. Рука, лежащая у головы в полусогнутом положении, уже была перевязана чистыми бинтами. Глаза также сокрыты за плотными слоями марли. В белых волосах местами виднелась кровь. — Мастерство, генерал, не потеряешь, — Кафка откинула назад чёлку и доброжелательно улыбнулась, отрываясь от обработки крупного пореза на голени. Цзин Юань даже не хотел представлять, какой потенциал Цзинлю задушила в девушке, если та смогла дотащить сюда бессознательное тело из подвала. — Он мёртв? — вдруг опомнился Цзин Юань и сглотнул дрожь в голосе. Быстрым движением откинув уложенное поверх тела ханьфу, он чуть отшатнулся от увиденного. Всё тело было испещрено ранами разной степени тяжести, но больше всего пугала сочащаяся кровью дыра в плече. — Нет, с ним всё будет хорошо, — устало отозвалась Кафка, закончив перетягивать голень, и приступила к следующей ране. — Я вижу, — саркастически отозвался Цзин Юань, поднося ладонь под чужой нос и с облегчением выдохнул, улавливая еле заметное тёплое дыхание. Он немного понаблюдал за ловкими движениями девушки, вытирающей с раны на бедре кровь, и позволил себе перевести дух. — Давай я помогу, — мужчина рваными движениями закатал рукава рубашки и быстрым шагом направился в ванную.

***

— Вы так печётесь о нём, генерал, — с лёгкой улыбкой заметила Кафка после долгого молчания, прерываемого лишь короткими фразами, касающимися их общего дела. В ответ она получила только нечитаемый взгляд блестящих от усталости в свете лучах рассветного солнца глаз. — Простите, если болтаю лишнее. — Можешь болтать, — прочистив горло, ответил Цзин Юань прервав затянувшуюся паузу, — но только при мне. Оставишь нас? — он опустился на корточки перед кроватью напротив чужой головы и убрал попавшие под бинты волосинки чёлки. — Я сменю вас после завтрака, — заключила Кафка, тихо прикрыв за собой дверь.