Bella ciao

Ночь была прозрачной и звенящей, как натянутая струна. Луна висела низко, безмолвным серебряным диском, и тренировочный двор казался вырезанным из замёрзшего света. Песок под ногами поблёскивал, каждая крупица ловила блик, будто сама земля стала свидетелем того, что должно произойти. Блэйд вошёл без спешки. На нём не было крови — лишь смятый ворот, алый след от пощёчины и тёмные следы чужих пальцев на запястьях, уже наливающиеся синевой. Его шаг был ровным, но в нём чувствовалась усталость. Не тело придавливало его к земле и утяжеляло бытие, а принятое им самим решение. Он не успел ещё достаточно всё обдумать. Цзинлю стояла в центре площадки у разлапистого клёна, спиной к нему. Меч в её руке был опущен, но не расслаблен — лезвие почти касалось песка, будто она чертила им невидимый круг. Она не обернулась сразу. — Ты опоздал, — произнесла она тихо. — После отбоя. — Я задержался. Она повернулась. Взгляд скользнул по его лицу, по вороту, по рукам. Понимание пришло без вопросов. — Так значит, это правда, — уточнила она скорее вопросительно, чем утвердительно. Не то чтобы её худший кошмар сбылся, она понимала, что Блэйд рано или поздно выйдет из-под контроля, но она абсолютно не была готова к тому, что это произойдёт настолько бесшумно и незаметно. Она искренне верила в то, что первым живым человеком, который погибнет от руки Блэйда, станет она сама. — Да. Пауза была короткой, но плотной. Ночь будто задержала дыхание. — Тогда покажи, что ты не утонул в этом выборе. Что все наши тренировки прошли не напрасно. Блэйд вытащил клинок медленно, без театральности. Металл тихо зазвенел в ночи. Первый удар был её. Быстрый, точный, проверяющий, словно трещина во льду. Он отвёл его на долю секунды раньше, чем лезвие коснулось плеча, и ответил коротким разворотом корпуса. Сталь встретилась со сталью — звук разрезал ночь, как трещина по стеклу. Они начали круг — медленный, выверенный, как старый ритуал. Их клинки знали друг друга давно. Бой был не хаосом, а разговором на языке стали. Песок шуршал под сапогами. Ни ярости, ни показной силы — только чистая техника и знание каждого дальнейшего движения своего оппонента. Цзинлю была стремительна, её удары — как вспышки льда: холодные, ясные, смертельно прямые, двигалась она легко, будто не шла по песку, а скользила по нему. Блэйд отвечал спокойнее, тяжелее — его клинок шёл не вспышками, а линиями, будто вычерчивал границы, из которых нельзя выйти. Она ускорилась первой. Серия коротких ударов сверху, справа, снизу. Блэйд принял их на гарду, металл звякнул громче, искра мелькнула у кромки лезвия. Он развернул корпус, сместив центр тяжести, и ответил резким боковым сечением. Цзинлю ушла назад, проскользив на носках, клинок прошёл в сантиметре от её горла. Они разошлись на два шага. — Ты стал взрослее. Вторая фаза началась без слов. Цзинлю изменила ритм — вместо быстрых проверок твёрдости намерений оппонента, пошли длинные смертоносные связки. Она давила не силой, а скоростью, вынуждая Блэйда отступать на полшага, ещё на полшага, заставляя ошибиться. Песок зашуршал под ногами, он чуть потерял опору — и её лезвие нашло чужой бок. Тонкая линия боли вспыхнула под рёбрами. Он не отступил. Вместо этого шагнул вперёд, в опасную близость, сокращая расстояние до предела, где резкие выпады теряют смысл. Его меч скользнул вдоль её клинка, сбивая траекторию, и обратным движением коснулся её предплечья. Красная кровь проступила на бледном плече девушки. — Сегодня твоя рука не дрогнула? — произнесла она тихо. — В прошлом моя рука уже дрогнула, именно поэтому сейчас мы с тобой стоим здесь. Но сегодня — нет. Они разошлись снова. Третья схватка была самой долгой. Движения стали размашистее и более напорными, шаги — быстрее и суетливее. Луна отражалась в стали так ярко, что каждый взмах оставлял за собой почти что прозрачный след в воздухе. Цзинлю начала менять высоту атак — плечо, бедро, горло — вынуждая его постоянно перестраиваться. Блэйд отвечал блоками и короткими контрударами, не стремясь ранить, а выматывая её темп. Металл звенел чаще. Один раз их клинки сцепились, и они оказались лицом к лицу, гарды упёрлись друг в друга. Глаза в глаза — не вызов, а оценка. Они разошлись резким толчком. Песок взметнулся. Воздух стал гуще. Цзинлю сделала обманный выпад в плечо и мгновенно перевела лезвие к шее. Блэйд поймал её меч на перекрестье, провернул запястье, заставив сталь соскользнуть. Его ответ был не быстрым — точным: короткий шаг в сторону, разворот корпуса и удар по диагонали, который она успела лишь частично отвести. Клинки скользнули, высекли искру. И тогда он изменил ритм. Не ускорился — упростил. Вместо связок — один ясный вектор. Он пошёл вперёд без лишних движений, принимая её удары на минимальных углах, отсекая пространство. Цзинлю отступила на шаг, второй, третий. Её клинок всё ещё был точен, но она вынуждена была реагировать, а не вести. Её вертикальный удар — его скользящий блок — поворот кисти — шаг влево — и его меч остановился у её горла. Не касаясь кожи, но без единого намёка на спасение. Песок ещё оседал. Цзинлю медленно опустила оружие. Дыхание ровное, взгляд ясный. Блэйд убрал меч в ножны и достал из-за пояса свёрток ткани, бережно его разворачивая. В лунном свете блеснул другой клинок — тёмная сталь с мягким узором закалки, рукоять обмотана кожей, притёртой ладонью мастера. — Я ковал его сам. Для тебя. Цзинлю взяла меч не сразу. Когда пальцы легли на рукоять, она сделала короткий пробный взмах. Лезвие рассекло воздух без звука — идеальный баланс. Между ними не было улыбок — только чистое признание мощи соперника. — Ты прощаешься, — сказала она. Блэйд молча смотрел под ноги. Ветерок трепал его разлохматившуюся чёлку. — Иди до конца с той же уверенностью, с какой сегодня держал меч. — А ты держи этот клинок так, будто я всё ещё рядом и в любой момент могу придти за расплатой, — неуверенная горькая улыбка все же тронула губы Цзинлю. Блэйд развернулся первым. Когда его силуэт растворился в ночи, двор снова опустел. В ладони Цзинлю остался вес подаренного меча — не просто металл, а тихое признание равенства и прощание, выкованное в огне осознанного и тяжелого выбора. Начало конца было положено, казалось, что мозг внутри рассыпается, всё сознание рушится вместе с психикой. Как тогда — в полной слепоте. Блэйд просто понимал, что обратно ничего не воротишь, всё начало происходить по накатанной слишком уж быстро, и что самое удивительно для него — именно он сам и стал спусковым крючком. Жалел ли он? Отчасти. Неуверенный стук в дверь и короткое «Войдите». Цзин Юань сидел за столом, сгорбившись над какими-то документами, кисть замерла в руке, так и не дописав слово. За окнами уже наступила глубокая ночь, время лениво перевалилось за полночь. В коридорах особняка уже даже не шуршала прислуга. Блэйд замер лицом к двери, так и не осмелившись развернуться. Замок едва слышно щелкнул. — Я кое-что сотворил, — неуверенно начал парнишка, прислоняя рядом с дверью увесистый свёрток, но пока ему было не до него. В нём лежало то, что не нуждалось в огласке. Цзин Юань сам развернёт его, когда придёт время. Он развернулся к мужчине целиком и поднял мёртвый взгляд. Кисть с глухим стуком выпала из ослабший руки и прокатилась по полу. — Знаю, — мужчина поворачивается. Его взгляд мягкий, но в глубине — усталое понимание. — И всё же хочу услышать это от тебя. — Я убил человека. Пауза. Ни удивления, ни резкого вдоха — только едва заметное движение бровей. Тишина ложится между ними незримым покрывалом, колючим, но честным. — Ты говоришь так, будто это новость для тебя самого. — Для меня — да, — нужды называть имён или раскрывать подробности не было. Всё было понятно без слов. Цзин Юань медленно складывает руки. — Тебе больно от этого признания, — произносит он наконец. — Ты ищешь не свидетеля своего деяния, а границу, — тихо продолжает генерал. — Хочешь понять, осталась ли она у тебя. — Возможно, — Блэйд усмехается без радости. — Но сегодня… я понял, что могу остановиться. И всё равно не остановился. Цзин Юань устало растёр лицо руками и оставил ладонь в волосах, устремляя взгляд в никуда. Чуть помедлив, он наконец отозвался: — Я не смогу тебя оправдать, Блэйди, — горечь просочилась в его тихую речь. — Вообще никак, это уже не превышение полномочий, а нарушение закона. — Я и не прошу. Я просто хотел, чтобы ты узнал правду, — Блэйд сжимает пальцы, уводя глаза в сторону. Он не смог выносить взгляда наставника. — И не могу остановить то, что будет. Приговор будет вынесен быстро, — произносит генерал почти шёпотом. — Знаю, — в этих словах нет истерики. Только факт — холодный и ясный, как сталь. Цзин Юань подходит ближе. Не как судья. Как человек. Блэйд поднимает взгляд — впервые за разговор. В нём нет просьбы о спасении. Только желание быть увиденным до конца. Пальцы Цзин Юаня осторожно касаются его щеки. Лёгкая усмешка гаснет почти сразу. Генерал приближает лоб к его лбу — жест тихий, почти детский, и оттого невыносимо нежный. Блэйд выдыхает, и напряжение, державшее его спину прямой весь вечер, растворяется. Он обнимает мужчину так, будто впервые позволяет себе опереться по-настоящему. — Я не боюсь смерти, — шепчет он. — Я боюсь только того, что это наш последний разговор. Их поцелуй рождается не из страсти, а из необходимости запомнить — вкус дыхания, тепло губ, ту самую тишину между ударами сердца. Он медленный, бережный, как если бы каждое движение можно было унести с собой за грань завтрашнего дня. Они отходят к кровати почти не глядя, держась за руки, словно потерять контакт сейчас — страшнее любого приговора. Пальцы скользят по плечам, по спине, по знакомым линиям — не требовательно, а запоминающе. — Останься со мной до утра, — тихо просит Цзин Юань. — Я никуда не уйду. Они ложатся рядом, переплетая руки и дыхание. В этой близости нет спешки — только желание сохранить друг друга в памяти телом так же ясно, как разумом. Вина, долг, приговор — всё отступает за пределы комнаты, будто мир согласился дать им несколько украденных часов. Блэйд слушает биение сердца у самого уха и впервые за долгое время чувствует покой. Цзин Юань знает, что рассвет принесёт неизбежное — и всё же закрывает глаза, позволяя себе эту хрупкую роскошь тепла. Они долго не отпускают друг друга даже после поцелуя — будто стоит разжать руки, и время сразу рванёт вперёд, к утру, к приговору, к неизбежному. Поэтому они держатся крепче, чем когда-либо раньше, не из страсти — из памяти наперёд. Между ними почти нет расстояния, их дыхание смешивается, и каждый выдох другого ощущается как прикосновение. Ладонь Блэйда ложится на грудь мужчины — туда, где бьётся сердце. Не проверяя, а убеждаясь: живой, здесь, рядом. Цзин Юань проводит пальцами по его волосам медленно и бережно. В этом жесте нет спешки — только тихая благодарность за всё, что было между ними и что уже не повторится. Они целуются снова — не жадно, неторопливо. Это поцелуй людей, которые не пытаются утолить желание, а стараются сохранить ощущение друг друга под кожей. Каждый раз, когда губы расходятся, они остаются близко, соприкасаясь лбами, будто между ними существует невидимая нить, которую нельзя разорвать. Одежда исчезает не как признак страсти, а как снятие последней защиты. Кожа к коже — не для огня, а для тепла. Они обнимают друг друга полностью, так, словно хотят убедиться: вот ты целиком, вот я целиком, и мы существуем одновременно в этом коротком отрезке ночи. И они остаются в этом объятии долго — настолько, что время теряет форму. Иногда они снова целуются, иногда просто лежат, переплетя пальцы, иногда кто-то шепчет имя другого, будто пробуя его на вкус в последний раз. Близость между ними становится не вспышкой, а медленным течением — мягким, глубоким, почти беззвучным. Не стремлением взять, а желанием отдать всё тепло, какое только возможно, пока ещё можно касаться, пока ещё можно отвечать на прикосновения. Когда усталость наконец накрывает их, они не отворачиваются. Блэйд остаётся прижатым к груди Цзин Юаня, слушая ровный ритм сердца, словно запоминает дорогу, по которой уже не сможет вернуться. Пальцы всё ещё переплетены — слабее, чем раньше, но не разомкнуты. — Я люблю тебя, Инсин, — откровение, слетевшее сейчас с алых губ, ножом вспороло кожу и лёгкие где-то в области сердца. Почему он так долго тянул с этим? Почему всё обязательно нужно было довести до точки невозврата? — Я тоже тебя люблю, — сбивчиво протараторил парнишка, стараясь сдержать подступившие слёзы. Ему дорогого стоило сохранять сейчас самообладание и ни малейшим жестом не выдать своих последующих намерений. — С того самого момента, как увидел тебя на террасе перед тренировочным полем. Юань, не плачь, — Блэйд криво улыбается, ком в горле нарастал, речь давалась с трудом. — Я не хочу запоминать тебя несчастным. За окном медленно светлеет небо. И в этом бледном предрассветном свете они выглядят не как осуждённый и генерал, не как воин и судья —а как двое людей, которые выбрали провести своё последнее спокойное мгновение не в словах, а в тепле друг друга. Утро кажется обманчиво спокойным и неуместно неуютным. Солнечный свет ложится на стол полосами через высокие окна, на фарфоре блестят тонкие блики. Запах чая, кофе и свежего хлеба делает комнату почти домашней — слишком мирной для того, что должно произойти. Кафка двигается бесшумно, как тень, расставляя приборы. Её лицо спокойно, почти безучастно, будто она подаёт завтрак в самый обычный день. Она пока что и подаёт завтрак в самый обычный день, ещё не подозревая, что совсем скоро в доме всё рассыплется. Блэйд сидит прямо, не притрагиваясь к еде, руки на коленях. Он знает: это его последнее утро без оков. Последнее утро, когда руки свободны. Его спокойствие нельзя назвать безразличием или безучастием. Он просто смирился, он прожил этот момент у себя в голове десятки раз. Больше всего он боялся встречи с Цзин Юанем, он боялся, что передумает, что пожалеет о всём, что сотворил. Но его подсознание непривычно для него самого молчало. Он чувствовал только горе от осознания, насколько катастрофически мало времени осталось. Дверь распахивается без стука. Дань Хэн входит резко, будто воздух перед ним расступается, хрупкий баланс на кухне нарушается внезапным холодным потоком, влетевшим вместе с юношей. Его взгляд находит Блэйда мгновенно — и в этом взгляде нет ни сомнения, ни приветствия. Только накопленные годы боли. Кафка замирает на секунду с кофейником в руке, затем спокойно ставит его на стол и отходит в сторону. Она не вмешивается. Она знала, что так будет. Она не судья, сейчас она просто немой свидетель. Она давно сообщила Волку о том, что скоро их игра в средневековье закончится, и они смогут вернуться к привычной жизни. Задание и так уже растянулось намного дольше назначенного срока. Дань Хэн не то что внимания на неё не обращает, он даже не замечает её. — Ты сидишь здесь… — произносит Дань Хэн глухо, срывающимся голосом, — как будто сегодня обычный день? Блэйд поднимает глаза. — Да. Одно короткое слово. Без попытки смягчить. Без объяснений. Глаза Дань Хэна наливаются гневными слезами непонимания. Первый удар сбивает парнишку со стула. Фарфор звенит, чай проливается на скатерть янтарным пятном. Кафка не вздрагивает — лишь отводит взгляд, будто это часть сервировки утра. Блэйд не защищается, не поднимает рук, не отступает. Принимает удар молча, достойно так же, как принял собственное решение. — За что?! — Дань Хэн хватает его за ворот и снова бьёт. — За что ты убил его?! — Второй удар сильнее первого. В нём не только ярость — годы вопросов без ответов, ночи без сна, воспоминания, которые невозможно переписать. — Он давал тебе абсолютно всё, ты ни в чём не нуждался, если бы не он, ты бы сейчас всё так же продолжал бы жрать с одной помойки вместе с бродячими собаками! — удары стали хаотичными, но выверенными и мощными. — Вот так ты ему отплатил? Дань Хэн поднялся на ноги и что есть мочи пнул парнишку куда-то под рёбра, выбивая из тела последние крупицы воздуха. Он прекрасно знал, что тот абсолютно не силён в рукопашном бою, он ни разу ни с кем не дрался. Блэйд перекатывается на бок, приподнимаясь на локте, чтобы кровь из разбитых носа и губ перестала затекать в горло. Он закашливается, пытаясь вдохнуть, и всё-таки поднимает голову. — Потому что многое, о чём ты даже не догадывался, происходило поздно вечером за закрытыми дверьми его спальни, — сипло проговорил парнишка, стараясь сквозь чёрную пелену рассмотреть ответную реакцию. — Ты наверное думал, что постоянные засосы и синяки у меня на теле — это следствие моих бурных развлечений со сверстницами? Я ведь даже никогда с женщиной не спал. Лицо Дань Хэна приобрело максимально тупое выражение. Казалось, скрип усиленно задвигавшихся шестеренок в его голове можно было услышать снаружи. Его разрывало между слепой верой в сказанные слова и собственным разумом, орущим, что это не может быть правдой. Ну как мог такое делать его папа? А ведь он всегда замечал эти его взгляды в сторону своего невольно сводного брата. Он всегда трактовал их так, что отец просто жалел, что весь такой примерный, тихий и послушный Блэйд не его родной сын. Но он никогда даже не догадывался о другом смысле. — Каждый вечер, пока ты втихаря под одеялом рассматривал картинки из камасутры, твой папаша меня трахал… — договорить он не успел. Дань Хэн просто обезумел от злости, со всего размаху ударяя ногой голову юноши под собой. — Заткнись! Заткнись, заткнись, заткнись! — Блэйд уже не ощущал, куда именно попадают удары. — Ты не имел никакого права решать его судьбу! — руки Дань Хэна дрожат, по ним стекает чужая кровь, мешаясь на полу вместе с пролитыми кофе и собственными слезами. Кафка тихо поправляет край скатерти, стирая каплю чая салфеткой, и ставит упавшую кружку обратно на стол. Её спокойствие пугающе контрастирует с бурей посреди комнаты. Где-то за дверьми послышались тяжелые синхронные строевые шаги. В открытой двери появляются четверо мужчин, одетых в военную форму. За ними расплывчатым розовым пятном показывается низенькая девушка. Она кивком указывается на лежащего на полу юношу, и стражники понимают всё без слов. Резво оттаскивая не помнящего себя от ярости Дань Хэна, они следом поднимают под руки Блэйда и заковывают его запястья и голени в кандалы. Тот едва держится в сознании, голова низко опущена. Его уводят. На столе остывает чай. Солнечные полосы остаются такими же ровными и равнодушными, как и были. Кафка начинает собирать посуду, словно утро всё ещё можно привести в порядок. Дань Хэн остаётся сидеть посреди комнаты, его мелко трясёт. Он уже не чувствует ни гнева, ни облегчения. Он услышал правду, которой не просил, но и на которую упорно все эти годы закрывал глаза. Он растерян. Все эти годы он видел в Блэйде лишь объект для зависти, монстра, что одним своим присутствием портил ему настроение, но он никогда даже искренне не пытался его понять. Слёзы сожаления неожиданного для него самого потекли по лицу. А ведь это была их последняя встреча и последняя возможность поговорить, но он выбрал запомнить её в таком хаосе. Получается, все эти годы монстром был не Блэйд, а он сам?

***

Камера была узкой и слишком светлой для места ожидания приговора. Свет падал сверху через узкое окно-щель под самым потолком, не позволяя понять ни время суток, ни погоду. Каменные стены держали холод даже днём, и этот холод медленно въедался в кожу, в мышцы, в кости — не болью, а постоянным напоминанием о неподвижности. Блэйда посадили туда сразу после ареста. Дверь закрылась тяжёлым глухим звуком, и с этого момента мир сузился до нескольких шагов вперёд и назад. Тело отзывалось на каждое движение. Удары Дань Хэна оставили не только синяки — глубокую ломоту в рёбрах, резкую боль в плечах, тянущее онемение в челюсти. Дышать полной грудью было неприятно, но он всё равно иногда заставлял себя делать полный вдох — как проверку того, что рёбра целы. Стража не была жестокой, но и не была мягкой. Ему дали воду, бинты, грубую ткань для перевязки. Никто не задавал вопросов. Никто не задерживал взгляд дольше необходимого. Личные встречи были запрещены. Об этом сообщили сухо, в первый же час. — До вынесения решения — никаких посетителей. Он кивнул. Возражать не было смысла. Но именно после этих слов камера стала по-настоящему тесной. До этого в ней было одиночество, теперь — отрезанность. Запрет на личные встречи ударил неожиданно глубже, чем он предполагал. Не потому, что он надеялся на визиты. Он знал, что их не будет. Но официальное «нельзя» словно запечатало последнюю дверь, даже ту, к которой он не собирался подходить. С этого момента прошлое перестало быть доступным — оно осталось только в памяти, а память не отвечает на вопросы. Первый день тянулся вязко. Боль не позволяла уснуть надолго, а тишина не давала отвлечься. Он сидел у стены, иногда поднимался, проходил три шага до двери, три обратно. Мысли приходили не бурей, а редкими, чёткими вспышками: лицо Цзин Юаня, утренний свет на кухне, голос Дань Хэна перед ударом. Он не гнал их и не удерживал — позволял пройти. Ночью камера становилась темнее, но не чёрной. Свет из коридора проникал под дверью узкой полосой. В этой полосе он иногда замечал пыль, медленно кружащуюся в воздухе. Движение, которое не зависело ни от решений, ни от приговоров. Он не пытался оправдываться перед собой. Причина поступка была ясна давно, и ясность не приносила облегчения. Она лишь делала путь прямым. В камере не было зеркал, но он всё равно иногда проводил пальцами по синякам на лице — не из тщеславия, а чтобы зафиксировать реальность: это произошло, это не сон, всё уже приведено в движение. На второй день тело притупило боль. Синяки налились тяжестью, но стали привычными. Он смог сидеть ровнее. Стражник, приносивший воду, задержался на секунду дольше обычного, будто хотел что-то сказать, но передумал. Сообщение о казни пришло ближе к вечеру. Дверь открылась, и в проёме появился офицер — не тюремный страж, а человек из городской администрации. Чистая форма, ровный голос. Он не вошёл глубоко, остался у порога, словно боялся принести с собой лишнее присутствие. — Решение предварительное, но порядок утверждён, — сказал он. — Казнь будет публичной. Он принял это почти спокойно. Публичность была логичным завершением: его поступок стал делом города, значит и конец станет делом города. В этом была своя строгая симметрия. Толпа — не наказание, а свидетель. Он понимал это разумом, и разум удержал сердце от лишних колебаний. Слова прозвучали не громко, но в камере они отдались сильнее, чем любой крик. Блэйд поднял взгляд, но не задал вопроса. Офицер помедлил и добавил: — Окончательный приговор будет вынесен лично генералом Цзин Юанем. Вот тогда тишина изменилась. Не стала громче — стала глубже. Имя повисло в воздухе тяжёлым колоколом. Офицер, кажется, ожидал реакции: вспышки, возражения, просьбы. Но её не последовало. Блэйд лишь медленно кивнул, как кивают человеку, сообщившему погоду. Сначала мысль пришла как укол — короткий, почти физический. Затем развернулась медленно, как рана, которую невозможно закрыть ладонью. Не потому, что он боялся приговора. Боязни не было — было понимание. Он сел у стены и долго смотрел на световую полосу под дверью, пока та не побледнела. И именно тогда он ясно осознал причину. Цзин Юань не искал власти над его судьбой. Он забирал её у других. Если приговор вынес бы кто-то иной, это стало бы формальностью, холодным юридическим завершением. Чужие голоса превратили бы его жизнь в строку в отчёте, в пример, в цифру, в статистику. Цзин Юань же не позволял этому случиться. Он брал на себя не право осудить — обязанность встретиться взглядом. Сделать конец личным, а не безликим. Это было и про ответственность. Про то, что любовь не отменяет закон, а закон не отменяет любовь. Кто-то должен был удержать обе стороны одновременно — и Цзин Юань выбрал быть тем, кто выдержит этот вес. Не переложит его на подчинённых, не растворит в процедуре. И ещё — это было про прощание. Осознав это, Блэйд почувствовал не облегчение и не боль. Скорее тихое согласие. В этом выборе Цзин Юаня не было предательства. Было уважение к их связи. В ту ночь он не пытался спать.

***

Площадь проснулась раньше солнца. Камень мостовой хранил ночной холод, и дыхание собиралось белым паром у лиц. Никто не говорил громко. Даже те, кто пришёл из любопытства, понижали голос, словно сама площадь требовала тишины. Помост возвышался в центре — простой, деревянный, без украшений. Рядом уже стояли солдаты расстрельного отряда, выстроенные ровной линией. Их формы были безупречны, лица спокойны, но эта спокойность была натянутой, как жгут. Металл оружия тускло отражал утренний свет. Блэйда вывели под конвоем. Цепи сняли у самой лестницы. Цзин Юань лично позаботился об этой детали. Он знал, что парнишка уже давно всё решил, у него не было намерения сбегать или что-то менять. Звук металла, упавшего в руки стражника, прозвучал неожиданно громко — как последний бытовой шум перед тем, как всё станет окончательным. Он поднялся на помост медленно. Не из страха — тело ещё отзывалось болью после избиения. Рёбра тянуло при каждом вдохе, ноги передвигались тяжелее обычного. Лицо сильно осунулось и посерело, губы потрескались от сухости, но взгляд оставался ясным. Он остановился в отмеченной точке — белая линия на досках, тонкая, почти незаметная. Граница между «ещё» и «уже». По правую сторону находился высокий помост для представителей власти. Цзин Юань стоял там, в светлой форме, как того требовал протокол. Утренний ветер едва трогал пряди его волос. Лицо было спокойным, но в этом спокойствии читалась усталость человека, который не спал. Он не отворачивался. Погода в это утро была пасмурной, почти безветренной. Казалось, она тоже замерла в ожидании неизбежного. Блэйд стоял на коленях с абсолютно прямой спиной. Цзин Юань развернул свиток. Бумага тихо зашуршала — звук удивительно человеческий среди камня и оружия. Его лицо оставалось спокойным, но это спокойствие держалось усилием. Те, кто знал его давно, могли заметить чуть более жёсткую линию челюсти, чуть дрожащие пальцы. — Вы признаны виновным в умышленном убийстве гражданина… Текст расползался перед глазами. Лист в руках ходил ходуном. Каждое новое слово оставляло на сердце кровоточащую рану, и Цзин Юань знал, что они не излечатся никогда. Они будут сочиться алой жидкостью до конца его дней. Но он продолжал, его голос ни разу не дрогнул, хотя горло сдавливало спазмами с нечеловеческой силой. Каждое слово было выведено чётко и по уставу. Ни слова о причинах, ни слова о насилии, ни единого лишнего слова, намекающего о том, что сейчас происходит казнь не неудавшегося эксперимента, а маленького сломленного мальчика, которому пришлось повзрослеть слишком быстро. Там не было ни единого слова о любви. Только: преступление. Только: угроза. Только: приговор. — Приговор привести в исполнение, — голос оставался ровным. Последняя строка повисла в воздухе, как удар колокола. Он свернул свиток медленно, аккуратно, будто бережность к бумаге могла удержать рассыпающееся равновесие внутри. На мгновение его глаза поднялись от документа и встретились с глазами Блэйда. Ни жеста, ни кивка. Только короткое пересечение взглядов — тонкая, почти невидимая нить между должностью и личным. Блэйд прикрыл глаза и тихо протянул: Una mattina mi sono alzato O bella ciao, bella ciao, bella ciao, ciao, ciao Площадь была переполнена простыми людом: торговцами, работягами, уличными зеваками. Среди них было много и тех самых, загорелых, из жарких стран, торгующих фруктами. На их лицах почти сразу же появилось замешательство от звуков родного языка. Полноватый мужчина с забавным полосатым фартуком и крупным носом с горбинкой громко продолжил: Una mattina mi sono alzato E ho trovato l'invasor O partigiano, portami via O bella ciao, bella ciao, bella ciao, ciao, ciao Несмело, очень осторожно, как бы опасаясь реакции стражей закона, к мужчине присоединились несколько женщин. O partigiano, portami via Ché mi sento di morir Эти слова Блэйд пропел, смотря чётко в золотистые глаза. Ему тяжело было догадаться, о чём сейчас думает его наставник, но одно он понимал ясно: сегодня умрет не только он. Духовно с ним умрёт как минимум ещё один человек. E se io muoio da partigiano O bella ciao, bella ciao, bella ciao, ciao, ciao Цзин Юань был не в силах оторвать взгляда от парнишки. Палачи с давно поднятыми автоматами ждали знака, что можно выполнять свою грязную работу. Они ждали хотя бы какой-нибудь жест от генерала, хотя бы что-то, что могло бы остановить происходящее. Но мужчина молча, не моргая и не шевелясь, смотрел в рубиновые глаза, чувствуя, как собственная душа медленно, кусочек за кусочком разбивается внутри. E se io muoio da partigiano Tu mi devi seppellir Сейчас он мимолётно пожалел о том, что не догадался выучить этот причудливый язык, на котором звучит песня, чуть-чуть пораньше. Он же не раз слышал, как Блэйд разговаривал на нём, когда оставался наедине с собой. Но даже языковой барьер не помешал ему понять, что парнишка сейчас озвучивает своё последнее признание и обращается к одному-единственному человеку. E seppellire lassù in montagna O bella ciao, bella ciao, bella ciao, ciao, ciao E seppellire lassù in montagna Sotto l'ombra di un bel fior Пела уже большая часть толпы. Пели все, кто понимал, о чём эта песня. Они всё понимали — сейчас казнят не монстра, сейчас правовая система показывает свою силу, сейчас государство показывает людям границы дозволенного, и какие последствия ожидают тех, кто осмелился их нарушить. Мелодия каталась по площади плавными волнами. Голоса не были стройными — кто-то пел низко, кто-то фальшивил, кто-то знал лишь припев, — но в этой неровности было больше правды, чем в любом хоре. Люди, пришедшие смотреть на казнь, внезапно оказались участниками прощания. Tutte le genti che passeranno O bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao E le genti che passeranno Mi diranno: «Che bel fior» Песня проносилась над площадью ровным хором. Стража переглядывалась, не решаясь прервать. Песня не была криком бунта — она была чем-то более упрямым: общим дыханием. Люди смотрели на человека на помосте уже иначе. Не как на символ преступления, а как на фигуру, чья трагичная история, заканчивается на их глазах. E questo è il fiore del partigiano O bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao Questo è il fiore del partigiano Morto per la libertà Цзин Юань хотел крикнуть, подбежать, удержать, но ничего не мог. Он просто стоял, сжав кулаки так, что побелели костяшки, и чувствовал, как мир рушится вокруг него, оставляя только пустоту. E questo è il fiore del partigiano Morto per la libertà Отголоски песни продолжали звучать хором из толпы. Это было слишком показательно. — Ti amo. Мужчина не мог сдерживаться. Плотно закусив щёки изнутри, он старался максимально расфокусировать взгляд только чтобы не видеть развернувшейся перед ним картины. Еле заметный кивок, последняя облегченная улыбка, появившаяся на чужом лице. Последовали залпы огнестрельного оружия, темная фигура упала, как подкошенная, в толпе кто-то ахнул. Площадь погрузилась в гробовую тишину. Каждый зритель пребывал в полнейшем шоке от увиденного. В носу против воли защипало, смотреть наверх было бессмысленно, слёзы слишком крупные, чтобы получилось их скрыть. Он надеялся только на то, что смерть наступила быстро, что Блэйд не успел почувствовать боль. Боязливо сфокусировав взгляд, мужчина посмотрел вниз. Тишина была такой, что можно было слышать, как дрожат руки у солдат, и как ветер осторожно касается плаща Цзин Юаня. Под Блэйдом уже успела образоваться крупная лужа крови, она вытекала отовсюду, минимум три автомата были заряженными. Вместе с этим мужчина увидел то, что боялся увидеть больше всего: жизнь не покинула тело моментально. Парнишка всё ещё пытался сопротивляться своей кончине, пытался удерживать глаза открытыми, чтобы успеть насмотреться на своего возлюбленного. Губы с переменным успехом продолжали улыбаться, с них тонкой струйкой уже начинала сочиться кровь. Цзин Юань позволил себе моргнуть только тогда, когда отчётливо увидел, как остекленели глаза напротив, как лицевые мышцы расслабились, как кровь начала вытекать из ран размеренно, а не толчками. Он разрешил себе маленькую фривольность. Опустившись на корточки перед телом, мужчина закрыл чужие веки и, не смея даже двигаться, дождался, когда его унесут с помоста. Только после этого он поднялся и ушёл сам.

***

Мужчина аккуратно ступает по размякшей от растаявшего снега земле, сапоги утопают в чёрной каше на добрый сантиметр. Еле виднеющаяся желтоватая весенняя трава ещё не успела стать полноценным удобрением для почвы, как и коричневые порванные кленовые листы. Но солнце жарило так, что кожей можно было ощутить его тепло. В одной руке зажаты четыре стебля его любимых цветов, на другой он держит мальчика, посапывающего в шею старшего весь путь. Одинокое белоснежное надгробие вызывает фантомную боль в груди. Рана почти полностью затянулась, но внутри скребло просто невыносимо. Солнечные лучи слепили, приходилось щуриться и сдерживать слёзы. — Яньцин, пора просыпаться, мне нужно немного побыть одному, — глухо позвал мужчина, попутно опуская на землю не продравшего до конца глаза мальчика. Цзин Юань знал, что гроб под землёй был пустой. Но он бы никогда не смог сказать, что в тот день не ощутил потери. Блэйда, точнее Инсина — такого, каким он его знал, — не стало в тот день. Он прекрасно знал о роли Кафки во всём этом мероприятии чуть ли не с самого первого её появления в особняке. Он знал о том, что тело парнишки используется сейчас с абсолютно другими целями, и конечно же он был против такого осквернения, но бороться и отстаивать свои интересы уже не было никаких сил. Цзин Юань умер вместе с ним. Он прекрасно осознавал, что вернуть Инсина уже невозможно, сейчас это был другой человек, находившийся в его теле. Мужчина даже не хотел думать о том, что есть какая-то надежда на то, что тот снова станет прежним. Он продолжал мириться с этой потерей день за днём и не хотел, чтобы хрупкое равновесие, возведенное с таким трудом, снова рухнуло. — Ты стал слабым, — заметила однажды Цзинлю, размешивая круговыми движениями давно растворившийся сахар в чае. Цзин Юань посмотрел на неё и ответил тихо: — Нет. Я просто больше не хочу быть правым. Первые дни Цзин Юань не плакал. Он не мог расслабиться, не мог дать себе слабину, отчаянно старался до самого конца держать всё под контролем. Почти две недели ходил чернее тучи, старался убедить себя в том, что надо двигаться дальше, пока однажды, прогуливаясь по Облачной деревне, не услышал знакомое «O bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao» от маленького мальчика, ковыряющего землю деревянным мечом. Цзин Юань остановился настолько резко, что в глазах потемнело. Ободранные коленки, светлые волосы, собранные в тонкий крысиный хвостик, умные карие глаза. Мужчина присел рядом, не боясь испачкать песком и пылью белое ханьфу. Слезы бесконтрольно потекли из его глаз. Он смог только обессилено прикрыть лицо ладонью, чтобы не сильно напугать мальчика, и начал сотрясаться в немых рыданиях. Его наказание оказалось куда более жестоким. Инсин умер на том помосте, а Цзин Юань остался жить, сохранив все воспоминания. Некоторые особо впечатлительные рассказчики сложили легенду о нём, как о генерале, который однажды зачитал смертный приговор собственному возлюбленному, и так и не ушел с того помоста. Они даже не предполагали, насколько были близки к истине. Инсин умер свободным. Цзин Юань остался жить — и это оказалось самым жестоким приговором из всех. Каждый рассвет, каждый звук шагов в пустых коридорах напоминал ему о том, кого он потерял навсегда. Он жил среди людей, выполнял приказы, носил форму и улыбался, но в сердце его всегда звучала одна единственная песня, прерванная на словах: Morto per la libertà — и с каждым её шёпотом он ощущал боль любви, которая осталась за пределами мира, где нельзя было быть вместе. И иногда, когда вечер опускался на город и тишина растекалась по пустым улицам, Цзин Юань останавливался, закрывал глаза и шептал на память: Bella сiao…