dirt.

9:10 pm. глядя на полуразрушенную квартиру флиппи сейчас, в каком состоянии он сам, губы бы сжались в тряпку и потекло: пиздец. потому что флиппи глушит вискарь уже хер знает какой день. и это для него не имеет значения. как в начале. как раньше начала. как в начале этого начала. точка. конец. точка. отсчёт. точка. точка. точка. конец. конец. конец. отсчёт. отчёт. отсчёт. а ты всё ещё без понятия, как смотреть на провоцирующие вещи, да? поэтому ты так упëрся в потолок взглядом? не вздыхай так. а галюны возвращаются, а изнурррительный темп времени из начала вновь испепеляет в тебе интерес к жизни, а те года на фронте тоже, а ты вовсе не на горячих точках был, а ты помнишь помнишь как в ебенях лежал с пулей в плече? и болота вокруг по подбородок. ползёшь в этой глине отвратительной, склизкой, как в говне, под выстрелами, под взрывами. а ты помнишь телевизор орëт. вернее, корреспондент в нём о пропаже ????????????????????????//?//!!00000/ без вести. — да, да, найдите уëбка, закатайте в асфальт, — поддакивает он, лëжа на полу. всё, всë, всë, ради того, чтобы ЭТО УШЛО НУ ËПТ ТВОЮ МАТЬ это всё бесполезно ты знаешь НУ ХВАТИТ УЖЕ ДА ХВАТИТ это не прекратится, хватит орать ХВАТИТ БЛЯТЬ УЖЕ ЕБАНЫЙ В РРРРРРРРРРРРОТ. а выы знаете, где можно узреть невыносимую лёгкость бытия, так яро избитую вами ГРËБАННЫМИ КОММУНИСТАМИ? А? в разорванной глотке ТВОЕЙ МАМАШИ сдохшего товарища, чьë имя ты не вспомнишь. интересно, это у тебя что-то вроде выработанного защитного механизма? чтобы уже точно не думать о лишних смертях, да? расплывшаяся в джунглях прозопагнозия, застилающая частокол обуглившихся, волдыристых, грязных лиц в чëрных струпьях. лиц людей в униформе, что и на тебе. их лица зияют дырами, дырами, дырами. а ты в зеркале себя-то видишь, узнаëшь? но лучше бы не узнавал. кто этот уродец по ту сторону зеркала, а? зеркало, павшее от того сокрушительного удара, разлетевшиеся в крошку. и почти что родная пульсация в бошке, неумолимо диктующая, раз за разом "ВСТАВАЙ, ВСТАВАЙ, ВСТАВАЙ". ты поднимаешь глаза: а это твой комбат, которого ты не видишь выносишь, но он говорит – ты делаешь. "вставай. поднимайся."

а, да, нахуй, суки, излюбленное вами клише на черноту, которое вы, как заведëнные, пускаете по кругу уже в который раз. (бляди нахуй). как бы вы не коррелировали в обилии изощрённых приëмов, пытаясь топить его во тьме, как котëнка в речке, с этой грëбанной непроглядностью, а всë равно этот элемент истаскал себя и я не знаю, сколько ещё лет вы будете это отрицать и скольких людей это ещё не заебало.

а есть же ещё белый. белый, КОТОРЫЙ СУКА ТОЖЕ ОКАЗЫВАЕТСЯ СУЩЕСТВУЕТ, НО ТЫ ЗАБЫЛ ПРО ЭТОТ ЦВЕТ, и ты даже не до конца в нём уверен. :))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))\\\|\|\\|\\9//9//3//#/1/1//@//#/₽/₽/₽/₽/_//////#__¿??????¿??????????????????¿¿?¿¿????!?!?!? чистый, невинно-белый цвет ты увидишь на грани, когда в этих дерьмистых кустах будешь помирать. и ты бы всё отдал, чтобы увидеть, что после. под подошвой тяжёлых ботинок трупы один за другим кипой, грудой расщеперились в трогательном зрелище из гирлянды колючей проволоки и шматков мяса, грязно-жëлтой кожи, гладких ниток мышц с облупками костей. смотри, любуйся. и ты падаешь на них. вставай, ты слышишь? выстрел. в телевизоре кривыми тонкими паучьими лапками пошли трещины от пули, всаженной в экран.

он не мог выпилиться, идиоты.

я ржал над его трупом и над вашей дедукцией.

простор этого месива кажется настолько бесконечным, бескрайним, бездонным, нескончаемым и вездесущным, что кажется, будто он и здесь. в этом проклятущем, консервированном городке. и каждый звук, и запах, и человек заставляет тебя усомниться в том, что это не так. и убедить себя в обратном до подлого и ненавистного сложно. кто блять сказал, что солдатами не рождаются? это потому что солдатами подыхают, урод. рядом с кпп, раскромсанный святостью штабелей трупов неподалёку в котловане, одним ласковым движением снимаешь предохранитель в предверии снесëнной башки с тела в вражеской амуниции, налегая на полированный приклад, полыхая в обилии капель трëхсуточного ливня, в цитадели закалëнной стали, и хочется не видеть этого всего. товарные вагоны, набитые людьми до отказа. ебашь их об рельсы лбами. да так, чтобы аж потрохи мозгов на шпалах оставались. сегодня ты оставишь здесь туши этих убойных животных, омертвевших и охладевших, а завтра оставят тебя под водопадом напалма в сомкнутых сжатых челюстях капкана, в кольце блокады, в гнилостных джунглях. перевяжи красным флагом, чтобы не кровить, как гулящая сучка. над головой мурчит хьюи – запоздавшее подкрепление, вылетевшее из этой треснутой конторы пидорасов. незабвенная свобода не в казармах и окопах и не на передовой со штабом, а в освинцованном гробу, который никто из твоего взвода не видел с того момента, как сюда попал. это твоя жуткая мечта, о которой ты грезишь даже сейчас, сжимая проклятую винтовку, которая ну тупо непригодна для ведения боëв в этих дьявольских условиях из-за ряда недостатков. и продолжает быть таковой, несмотря на многочисленные кудеснические модификации. грëбанная тьмища гуков везде: на деревьях, в кустах и из болот, – несутся, орут по-своему, а ты на автомате вскинь м16 к плечу, нажми на чëртов спуск и почувствуй, почувствуй, почувствуй, как оружие тебя в плечо толкает. рвущая перепонки очередь, впивающайся с противным чавканьем в воду, и крики этих тоже людей, которых ты не слышишь. и магазин кончается, – сорви же ты самотык быстрее, придурок. в траншеях и лощинах одни тела, тела, тела, которые гниют и воняют в тумане, отдавая мерзким зловонием, блевотным, сливаясь с тяжёлым влажным воздухом. ты же реально вдыхаешь смерть. жидкую и ëмкую. в пасти оседают капли, имеющие далеко не метафорический смысл, заставляющие давиться собственными спазмами в опалëнной гортани от удушья, которые ты неустанно пытаешься протолкнуть наружу, пытаясь сделать хотя бы глоток воздуха. галлюцинации затягивают в свою неадекватную долбоебическую пляску и тебе мерещатся вещи похуже реальных. это тхдд и пока ты об этом не знаешь, но уже врядли отсюда выползешь. сидеть в подобии пыточной камеры под ликом головореза в нулину обдолбанным, пока тебя голым кипятком обливают – та ещё милость. «мы пленных не берëм.» разбивать ебальники солдатам в собственном взводе, разбивать до трескотни черепушки, разбивать, потому что да ты охуела, мразота. ты забываешь, кто здесь отдаёт приказы. быть слегка более молодым прошаренным, чем эта кучка нелюдей, детей из неблагополучных семей, воров, наркоманов и насильников. отребье. зверинец, который надо держать под контролем и жить в страхе, что тебя подушкой придушат ночью, если лимонку не закинут. это называется воспитание. но никак не жестокость, нет-нет. по другому просто никак. ты не виноват? ты их убил, ты их убил. всë это патриархальное кладбище – твоя вина, всë твоя вина. живи с этим и мучай себя. ты ещё в кошмарах на них насмотришься. это они на тебя ещё насмотрятся, ага? своими пепельными глазами процедят тебя желчью, кипящей на дне твоей радужки. ты не в силах еë больше видеть в зеркале. ты их ненавидишь, я знаю. я знаю, милый, я знаю. но ты помни, что психические расстройства не лечатся, а только корректируются.

горбатого могила исправит.

флэки, затаренная на милосердие, тоже придурочная. иначе бы давно ещё ушла от этого недобитого. да и ты признайся, что флэки выполняла роль интересной, лëгкой и простой такой книжки, способной тебя отвлечь. ты стоял там, в прихожке, выблëвывал эти три слова, уткнувшись в грациозную, непровинную, незапятнанную чужой кровью, но зверски истерзанную шейку и пиздел. по другому и быть не могло, конечно же. какая любовь? вы шутите? умора. уссаться просто. ну, максимум патология. хотя подобное явление в социуме, безусловно, ненормально, но вы в каждой блять мелодраме такое смогли бы увидеть. вот, я это сказал(а). флэки – триггер. флэки – девчонка, которую ты просто трахал. да это не ты трахал это тебя трахала травма твоя. долбаёб ты. "ну и молодец, что ушла. ну и правильно. так плохому мне и надо," — ещё не тошнит от выпитого? флэки в одном молодец, что поняла, когда надо съёбывать. так всем было бы лучше. флэки массу новых впечатлений создала и флиппи с ней было более менее нормально, но флиппи к ней ничего не чувствовал. любовь – светлое чувство. понятие, куда втекают сотни других, как по конвейеру. и самоотверженность, и привязанность, и симпатия. но что в флиппи осталось от чувств? а ты ещё не устал задавать себе этот вопрос? хорошо, я задам вопрос по другому, полегче, попроще. что в тебе осталось из вышеперечисленного? всё ещё сложно? это всё бестолку. но самое наиболее чётко выраженное – это тягостная более менее приятная коль в паху и вот эта толкотня в плечо, которое ты подставлял, когда эта дура принялась тебя в него херачить, как полоумная.

да чтобы это забыть, тебе с ней вечность ебаться придётся.

а почему нет?

действительно. а почему блять нет? тебя-то эта госпожа вечность как только не имела. и продолжает. каждый раз принимается несщадно долбить в задницу, которую кое-как держат покосившиеся ноги, стоит тебе услышать рокотню, похожую на вертушку. ты чë? упал? вставай. и флиппи встаёт, идëт за ещё одной бутылкой. глянь в окно. что ты видишь? ничего? это не "ничего", это снег в мае, флиппи. снег в мае, представляешь? помнишь, как удивился, когда ты впервые за сколько там блять раз два три.. три или четыре года четыре года увидел снег, когда вернулся? снег, ебать, настоящий. а ещё тут ёлки с елями, прикинь? мир может быть хорош и без наркоты, да. а ты всё равно же чем-то шмонаешься? тупая истеричка флэки переживала за тебя. и возможно, я конечно, смею предполагать, но в рвоте ты захлëбывался как раз из-за той аптекарьской хуйни, что скопилась в отдельном ящике на полке. и флэки реально припизднутая. именно об этом ты ведь подумал, когда после всех откупориваний старательно спрятанных подальше думок, она попросила тебя, в последний раз, еë..? что это значило, чëрт еë дери? тут вроде бы чисто символизм, аллегория вашей конечной. ДА, НО ПОЧЕМУ ПОЦЕЛОВАТЬ? ПОЧЕМУ СЕЙЧАС? ПОЧЕМУ ИЗ ВАННОЙ? ПОЧЕМУ С КРОВЬЮ? ПОЧЕМУ ТАК? ЗАЧЕМ ОНА ПОПРОСИЛА ЕË ТОГДА НЕ ТРОГАТЬ? ПОЧЕМУ НЕ "УЙДИ"? ПОЧЕМУ НЕ " НЕ ТРОГАЙ "? ТЫ ЖЕ ЕË ИЗНАСИЛОВАЛ НАХУЙ, ТАК ПОЧЕМУ? ЗАЧЕМ ОНА ПОПРОСИЛА? ЗАЧЕМ? ЗАЧЕМ? ЗАЧЕМ???? фраза "я люблю тебя", выжатая им из себя, ни в коем случае не была раскаянием. попыткой удержать или обольстить. просто флиппи был пьян и флиппи хотелось выебать еë ещё раз. да, флиппи? да кого ты обманываешь? пускай валит. спасается отсюда. и до конца жизни блять чтоб вспоминала о том роковом вечере, ставшей для неё точкой невозврата. ну себе-то не ври. — ты хороший, — очень смешно. — ты просто вкусно пахнешь, — да, кровью, алкоголем и грядущим пиздецом. — успокаивает очень. знаешь, не хочу больше тусить с ними. в следующий раз останусь с тобой, — не вздумай возвращаться. я не хочу, чтобы ты меня в таком состоянии увидела. — боже, ты неисправим, — да также как и ты, чë смехом заливаешься? смешно, да? я просто угарно выгляжу, когда из меня рвëтся вся эта дрянь? или что? ты говорила больше не жрать ту дрянь, но я Я ПРАВДА НЕ МОГУ ЗАСНУТЬ, ПОСЛУШАЙ МЕНЯ. Я УСТАЛ СМЕРТЕЛЬНО ОТ ЭТИХ КОШМАРОВ, Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ЭТО ВИДЕТЬ, ПРОСТО НЕ МОГУ. ЭТА ХРЕНЬ ЗАСТАВЛЯЕТ МЕНЯ ИСТОШНО ОРАТЬ ПО НОЧАМ И ЗАДЫХАТЬСЯ В СОБСТВЕННОМ ПОТУ, КАК ТОГДА, В ТОМ ЛЕСНОМ ЗНОЕ. Я КЛЯНУСЬ ТЕБЕ, Я ТОЧНО ИХ ВИДЕЛ. КАК ОНИ СМОТРЯТ НА МЕНЯ. Я КОПАЛ ИМ МОГИЛЫ, Я ТАСКАЛ ИХ ГНИЮЩИЕ, ЧЕРВИВЫЕ, РАЗВАЛИВАЮЩИЕСЯ ТРУПЫ И ВЫДЕРЖИВАЛ ЭТОТ ВЗГЛЯД КОМБАТА. ОН ВИНИТ МЕНЯ В ЭТОМ ДО СИХ ПОР. Я ТОЧНО ЗНАЮ. Я ВИДЕЛ, КАК ОНИ ПОЕДАЮТ ДРУГ ДРУГА, ВЫГРЫЗАЯ СУСТАВЫ И ХРЯЩИ, КАК ОНИ ТРАХАЮТ ДРУГ ДРУГА ПОД ДЕРЕВЬЯМИ, НАМАТЫВАЯ НА ВЕТКИ СОБСТВЕННЫЕ КИШКИ, КАК ОН БЕСПОЩАДНО РАССТРЕЛИВАЛ ЕË, Я ВИДЕЛ, Я ВИДЕЛ. Я ВИДЕЛ, БЛЯТЬ, Я ВИДЕЛ. — ты мне нравишься. ну всмысле, ты понял. ты типо, ну, хороший человек. как человек короче, — флиппи себя и человеком-то особо не ощущает. скорее, амëбой, жалкой и бесполезной. надо было тебе всё таки леща прописать, чтобы ты не приползла больше сюда. так было бы лучше всем. и как та извивалась в охуелой агонии, закатывая выпученные глаза, вывалив пульсирующий красным от ëбнутого ужаса язык, как удавленник. самая пиздатая хватка, что он когда-либо терпел. терпел также, как и эти вопли мандрагоры. но терпел в наилучшем для него смысле слова. тот самый предел, до которого ты сам себя доводишь, чтобы «потерпеть». предел, выраженный в фосфорическом свечении его радужки, в гробастающих сжимающих пальцах, в утробных рыках, в циничной ухмылке чистой, умной, злющей мерзости. ещё ничем настолько приятным не занимался. безбожник. ничего святого. бог, вероисповедание, конфессии, преисполненные догмами и заповедями. он вертел их всех на оси: и протестантов, и католиков, и православных. он мог бы трахаться у алтаря с девственницей с тем же лицом, с которым исповедовался. — господи, — издала бы глотка, превозмогая шëпот, прежде чем омыть, оплескать кровью полотно лица, которое он, скорее всего, уже не чувствует, но безобразно искажает его в тугом оскале, пока вгоняет штык глубже, глубже, глубже. эй, ты что делаешь? не надоблятьоставьподушку в покое. да, да, она пахнет флэки. очень вкусно. возможно, остались некоторые еë вещи в шкафу. в столе, в другой комнате, в ящике, бережно сложенная стопочка тетрадок. флиппи их лично туда аккуратно складировал. и это вообще-то не просто студентческая запаска на случай другой. это прелесть флэки, выраженная в стихах и милых рисунках, которые обречены теперь пылится там. надо было бы от них избавиться, но флиппи этого уже никогда не сделает. и не сделал бы.

— у тебя красиво получается, — фраза, утонувшая в тихом кашле, брошена как бы невзначай.

— спасибо, но это.. это ты вообще-то, — смущённо улыбнулась она, пряча рукой нарисованного анимешного пацанчика в углу тетради.

— мне нравится, — голова по-собачьи попозла в бок, вычленяя сходства и различия. — могу себе оставить?

в одной из любимых книг флиппи по материальной части стрелкового оружия до сих пор сохнет листочек клëна и откуда-то спизженный и подложенный в тихушку цветок, пока он не видит. "зимой," — обозначил флиппи в момент, когда нашёл. зимой, ещё в начале, когда флэки боялась, да мля, ну даже просто подойти. тебе всё равно хреново без неë, да? это однозначно. и требует ли каких-то объяснений с фактами? да, одного единственного. то фактуальное умозаключение, против которого ты не попрëшь. ты в этой среде бесполезен. как бы ты сильно не страдал от этой неопределённости и пустоты, но ты уже ничего не поменяешь и не сделаешь. ты не сможешь. в твоей бошке задрочено одно, закреплено другим и подтвердившееся третьим. и по-другому не будет. это вышибло всë из тебя. ты даже если бы захотел, то не ощутил бы ничего. ты тупо не знаешь, как это. вакуум – он есть вакуум. ты прекрасно понимаешь, что должен чувствовать человек в той или иной ситуации, но проблема в том, что хоть на молекулы ты себя разбери, а всё равно итог окажется нулевым. бесполезно. НУ БЛЯТЬ ЭТО НИЧЕГО, ПУСТОТА, ВООБЩЕ. ЗАКРОЙ ГЛАЗА. ЧТО ТЫ ВИДИШЬ? И КУДА ТЫ СМОТРИШЬ? в никуда, не чувствуя и не видя ничего. РАЗЪЕБИ ОПУСТОШИ И НЕНАВИДЬ СЕБЯ ЗА ТО,

ЧТО ДАЖЕ В ВЫШЕОПИСАННОМ ТЫ НЕ УВЕРЕН ДО КОНЦА.

СТРЕМИТЬСЯ К ЧЕМУ-ТО БЕСПОЛЕЗНО,

КОГДА ТЕБЕ ЗАВЕДОМО ИЗВЕСТЕН НИКАКУЩИЙ РЕЗУЛЬТАТ.

ДО КОНЦА ЖИЗНИ МУЧАЙСЯ И СТРАДАЙ, А ЗАТЕМ ПУСТИ СЕБЕ В БАШКУ, ЗНАЯ, ЧТО ТАК ИЛИ ИНАЧЕ

ТЫ ПРОСТО

ОДИН

СПЛОШНОЙ

ДЕФЕКТ.

И В ТЕБЯ, ЖИВОТНОЕ ТЫ ПРОБЛЯДУШНОЕ, ЧЕМ ТОЛЬКО НЕ ХУЯРИЛИ, ЛИШЬ БЫ

ЛИШЬ БЫ

ЛИШЬ БЫ

Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ ЭТО ВИДЕТЬ.

Я НЕ МОГУ НЕ МОГУ НЕ МОГУ НЕ МОГУ.

В ЧЕМ СМЫСЛ ЭТИХ ТВОИХ ПИЗДОСТРАДАНИЙ, МРАЗЬ?

СПРОСИ У МОГИЛЬНЫХ ПЛИТ СВОИХ ТОВАРИЩЕЙ, КОТОРЫХ ТЫ НАВЕЩАЕШЬ ДО СИХ ПОР.

СПРОСИ У СВОЕГО БАТЬКА, УËБИЩЕ.

СПРОСИ У СВОЕГО КОМБАТА, ДОЛБАЁБ.

СПРОСИ У СЕБЯ, ËБНУТЫЙ.

ТЫ ПСИХ, БЛЯТЬ, ДА, НО ТЫ ЖЕ НЕ ДАУН.

И ОСТАВЛЯЙ СЕБЕ УВЕЧЬЯ, ПРЫГАЙ НА ГРАНАТЫ, ЛОЖИСЬ ПОД НОЖ, ПРИЖИМАЙСЯ К ДУЛУ ЧУЖОГО ОРУЖИЯ, БЕРИ ЕГО В РОТ, КАК ПОСЛЕДНЯЯ ПОСЛЕДНЯЯ ПОСЛЕДНЯЯ НИЗКОСОРТНАЯ ПРОСТИТУТКА, УЖИРАЙСЯ НАРКОТОЙ ДО СКЛОЧНОЙ РВОТЫ, ВСТАВАЙ ПОД ПУЛИ, БЕГИ В ЭПИЦЕНТРЫ ВЗРЫВОВ, ТОПИСЬ В НАПАЛМЕ И КРОВИ, УБИВАЙ СЕБЯ МЕДЛЕННО, НО ДАЛЕКО НЕ ОСТОРОЖНО, СДИРАЙ С СЕБЯ ШКУРУ И ЕБЛО, БЕЙ СЕБЯ И ХЕРАЧЬ СТЕНЫ, КРИЧИ НА СЕБЯ И ИЗВИВАЙСЯ В КОНВУЛЬСИЯХ ВИНЫ, УХОДИ С ГОЛОВОЙ В СВОИ ГРËБАННЫЕ КОШМАРЫ И СМОТРИ НА ЭТИ ПУСТЫЕ ЛИЦА С ГЛАЗАМИ-ДЫРАМИ И ДЕЛАЙ СЕБЕ ТАКИЕ ЖЕ, ПОКА НИКТО НЕ ВИДИТ. ВЫБИВАЙ ИЗ СЕБЯ ЧУВСТВА СНАЧАЛА ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ БАШКА НЕ БОЛЕЛА ОТ ИХ ГОЛОСОВ, А ПОТОМ ПЫТАЙСЯ ИХ ВЕРНУТЬ, ПОТОМУ ЧТО НЕ ВИДИШЬ ГРАНЬ МЕЖДУ ЧЁРНЫМ И БЕЛЫМ. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ РАСКАЯТЬСЯ, ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ПОНИМАТЬ ДРУГИХ, ТЫ МОЖЕШЬ ТОЛЬКО СКУЛИТЬ ЩЕНКОМ, ТЫ МОЖЕШЬ? ЭТО В ТВОИХ СИЛАХ? ДАДАДАДАДА ЕЩЁ РАЗ ДА, МОЖЕШЬ, НО РОВНО ПОСЛЕ ТОГО, КАК ОНА ОНА ОНА ОНА БЛЯТЬ ПОПРОСИТ ТЕБЯ В ПОСЛЕДНИЙ СУКА РАЗ О БЛИЗОСТИ, КОТОРАЯ ЕЙ МЕРЗКА И ОТВРАТИТЕЛЬНА. ЗАЧЕМ? ЗАЧЕМ? ЗАЧЕМ? ФЛИППИ, ЗАЧЕМ? ПОЧЕМУ? ПОТОМУ ЧТО ОНА СУМАСШЕДШАЯ? ПОТОМУ ЧТО ОНА СМОГЛА ТЕБЯ ПОНЯТЬ, ДУМАЕШЬ? ДА, БЛЯТЬ? ТЫ ТАК СЧИТАЕШЬ? А ПОЧЕМУ ОНА УШЛА ТОГДА, А? ФЛИППИ? ИСПУГАЛАСЬ? ПОНЯЛА, КАКАЯ ТЫ СУКА НА САМОМ ДЕЛЕ?

ТЫ. НЕ. ЗНАЕШЬ.

суть человека наматывает лоскут твоей угашенной плоти на свой штырь, вырывая тебя из реальности и закидывая в никуда, где ты совершенно в одиночку не справляешься с паническими атаками, раздирающими вопиющим ужасом, с эпилепсией, покидающей тебя именно в тот момент, когда ты почти проглотил свой язык, с истерикой, одна из которых отпечаталась на шее лилово-синим кольцом и которое не сходит НУ НИКАК. флиппи накрывает лицо руками, вымученно стонет, понимая, что несвязанные мысли только приумножаются. он утыкается в подушку лицом и валится с ней всем корпусом на диван, прикрывая глаза. и тут же открывает, потому что кто-то настойчиво звонил в дверь. что-то внутри лязгануло надеждой и флиппи медленно поднимается, выпуская из рук помятый кусок синтепона в ткани, пропахнувший вишней. он чуть не наебнулся, пересекая порог комнаты, но устоял, вовремя схватившись за косяк. квартира плывёт в бок и флиппи вместе с ним, пока переставляет конечности. — флэки, — едва шепнул он, когда открывал дверь. это не флэки. это хуй пойми кто. "хуй пойми кто" что-то пиздит, но всё мимо ушей флиппи. он пытается сфокусироваться на протянутой руке, сжимавшей пару бумаг. флиппи дрожащими пальцами пытается взять, но едва не роняет их на плитку лестничной клетки. он хмурится из-за света и хрипит "спасибо", разочарованно хлопая дверью. он подносит конверты ближе, к лицу, пытаясь рассмотреть имя адресата. а что, если флэки решила написать письмо, потому что на мобильный он не отвечает? потому что флиппи хуйнул телефон в стену, когда кто-то в четвертый раз за полчаса пытался до него дозвониться. с полминуты он пытался сфокусироваться на строчке: от кого. ну это не флэки, это кто-то другой. он сжимает уголок зубами и высвобождает плотную бумагу из конверта, разорвав его. два сложенных листка. розоватых. больно знакомых. у флиппи ëкает сердце, когда глаза останавливаются на наименовании документа. свидетельство о смерти. в правой руке он сжимает отцовское, а в левой – матери. — две недели назад оформили, почему о похоронах не сообщили? — быстро проговаривает он. — почему блять о похоронах не рассказали? — уже громче спрашивает он у стен, выходя из себя. флиппи идёт к кухонному столу, и стопкой складывает другие письма и квитанции. он упёрся бессмысленным взглядом в дату выдачи, подмечая, что мать умерла раньше отца. что-то когтистое ласково шворкнуло по позвоночнику. почему? почему? блять. блять, блять. блять. он не мог. или мог? а я ведь. тоже чуть не. но это же. а звонили получается. концепция в пьяном мозгу флиппи сплеталась в огромный ком, собирая в себе кладезь воспоминаний: относительно недавних и заодно тех событий, срок давности которых даже примерно назвать сложно. флиппи медленно кладёт два листка на стол и с ошарашенным взглядом идёт обратно, к подушке, пахнущей флэки, захватывая ещё одну бутылку, стоявшую на полу. теперь ты точно. совсем. совсем один. флиппи оседает на диван, понимая, что это как глухой стук в толстый слой стекла. флиппи зарывается руками в волосы. — твою мать, — крик ударился об пространство и утонул в нём. и флиппи ничего не чувствует по отношению к этой новости. вернее, чувствует, но не знает, что. ну то есть, знает, но сомневается, что чувствует именно это. ну, эту, еë, пустоту. ну всмысле, блять, он действительно не знает, что чувствует. ты же помнишь да нет как он ну нет пиздил я сказал нет твою мать заткнись хватит об пол ХВАТИТ еблом? или например, ХВАТИТХВАТИТХВАТИТ когда они по-животному трахались за стенкой ПРЕКРАТИ ЭТО думая, что ты спишь? НЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТ причём перед этим Я ХОЧУ ЗАБЫТЬ ЭТО они долго истошно вопили друг на друга, пока мать Я ХОЧУ ЭТО ЗАБЫТЬ, ТЫ ЧТО, НЕ ПОНИМАЕШЬ? не заорала, чтобы он еë не трогал. Я ЗНАЮ, ЗНАЮ, ДА, ДА, ДА, НО ХВАТИТ ЭТОГО, ПОЖАЛУЙСТА. флиппи ещё пытался закрывать ушки руками, чтобы не слышать этих грязных звуковых извержений, разъедающих барабанные перепонки. не надо, блять, да сколько же можно? а помнишь, как вы сцепились с этим уродом, когда тебя это в край заебало? я не могу так больше. дверь на кухню сильно пострадала, это я вам это говорю. помнишь, как он удлинителем еë хуярил? помнишь, как в ванной топил? помнишь, как нос тебе разбил? помнишь, как мëрз в полночь возле того фонаря, когда он в очередной раз пришёл домой бухим? помнишь, как впервые заскользил лезвием под футболку ещё пиздюком? помнишь, с каким омерзением смотрел на синяки, оставленными им? помнишь, а? флип налягает на подушку, периодически ругаясь в неë. хочется делать это громко, чтоб аж сам оглох, но охрипший вконец голос не позволяет. он не может повысить его больше. и вот надо было всему случиться именно сейчас, да? когда ему не в моготу хуëво? руки ложатся куда-то на диван, глаза закрываются, а тело заполняет ощущение, что его кто-то трогает. как флэки, зарывающаяся в волосы, чешушая за ухом, касаясь одной из холодных фаланг, перебираясь на шею. но флиппи просто продрог из-за фантомного ощущения холода внутри. флиппи холодно. слу-у-ушай, а у меня вопрос такой. после такой-то зарубы, вообще захочется ли чего-нибудь, кроме того, как пить и трахаться? и трахаться (ещё не потеряли смысл этого слова?), чтобы аж до потери сознания, чтобы до ебанутой боли в теле, чтоб как шалава нахуй самая продажная. впринципе, также, как и пить. чтобы даже не встать, с ума второй раз сойти, не видеть этого. себя не видеть. все эти кислотные мысли, весь этот мерзопакостный самосуд, всë, всë пускай нахуй идёт. все и всë. э-э-эй, ну мы же- мы же знаем решение проблемы, да? и я не говорю, что это требует усилий. и ведь. ведь ты не ждёшь результата? ты никому впринципе блять и не нужен. больше. некому тебя будет оплакивать. совсем. это в любом бы случае произошло с тобой. и ты это прекрасно осознавал. просто мириться с этим не хотел. или всё надеялся на что-то. может хватит? хватит, а?

я правда больше так не могу.

потому что это измотало.

хватит.

всë.

????, прости, но ? всерьёз устал. и, как странно, как эгоистично, как громоздко и грубо это не прозвучит в твоей голове, но по-моему, пора эту историю заканчивать, преисполненной какой-то страшной хуйнёй на текстах. — да и, — он смотрит на лезвие флэки, лежащее рядом, на стеллаже, — похуй. флиппи встаёт и плетётся в ванную, попутно захватывая то самое лезвие. наконец, единственная неправильная мысль в твоей голове. он качается слишком сильно, чтобы обойтись без стенки. из-за боли, которое причиняет острие, впиваясь в ладонь, он обнажает выступ клыков. перед собой нихуя не видно. флиппи щурится, пытаясь найти ручку крана в ванной. он поворачивает еë влево, и на всякий случай, проверяет рукой температуру: тëплая. тёплая вода может быть приятной. жаль, больше ты этого не почувствуешь. кладёт ключевой инструмент на край и уходит обратно в зал. нарыскав сначала бутылку, а потом подушку, он прижимается к последнему с силой и нечленораздельно шепчет что-то похожее на "извини". ещё минут пятнадцать он сидит подле. — с вами всё в порядке? — спрашивает флиппи, не сводя глаз с её дрожащих, тонких и обкусанных губ, которые она сжимала в полоску. — мне нравится твоё имя, — флиппи говорит это почему-то слишком необдуманно резко. он поднимает уставший взгляд на чудачку и замечает, что еë лицо стало почти таким же, как её волосы. он готов уверовать из-за этих волос, честное слово. — потому что оно созвучно с твоим? — мягко уточняет она. — улыбнись, — попросила она, указательными пальцами делая жест, поднимая уголки губ. — ты красивый. — ты меня так напугал. как ты? — она подползает ближе и мягко берёт его руку, которая кажется стала ещё ледянее. — если хочешь спать – ложись. — нет, я с тобой хочу посидеть. — уже? — он действительно удивлëн. — флэки, это же не марафон, дорогая. — солнце, ты мне веришь? — ты ничего не хочешь мне рассказать? — это прозвучало без тупорылой комедийной иронии, без режущего колкого упрëка. материя сознания рвëтся под гнëтом тонны обрывков воспоминаний, которые сгорят через несколько минут. превратятся в ничто. этакая пустота, но лëгкая, как сквозняк. он окунает руку в тëплую воду, чувствуя приятную, томную, затягивающую ленцу, граничащая с кричащим страхом. его крупицы, буквально. скорее принятие вместе со смирением. если без всей этой поэтической хуеты, то флиппи чувствует, что устал. очень устал. во всех смыслах и соображениях, на которые тратиться больше нет сил. похуй. флиппи ложится прямо в одежде, которая намокает с каждым сантиметром, прилипает к коже. в то же время, это успокаивает. он опирается о бортики ванной, погружаясь постепенно. когда оказывается в ней полностью, то ещё залипает некоторое время на стеклянную муть. видит в ней себя, размытого и поплывшего. взгляд переводится на ножичек лезвия, которое в секунды, полные медлительности, оказывается в пальцах. он вздыхает и вновь смотрит в отражение. ты готов? сейчас бошка абсолютно пуста. ноль мыслей. перед ним стена и флиппи готов поклясться, что ещё недавно у этой стены сидела флэки. да? он тихо шипит, когда с большой силой надавливая на тупую сторону стали, проводит поперёк вен. раз. два. кровь начинает бежать жирной дорожкой, капая в воду. много. флиппи откидывается назад, пытаясь прикурить, он едва не роняет в воду зажигалку, потому что руки постепенно начинают неметь. сейчас всё закончится. пора заканчивать. пора заканчивать. здесьздесьздесьсейчассейчассейчас. дым сигареты рассеяной баррикадой окутывает поле обзора, но понять, настоящая ли эта дымка, становится нереальным, когда твоя вспоротая лучевая артерия истерично извергает кровь в ванную, где ты уже приготовился к собственному концу. цвет крови напоминает цвет волос флэки и флиппи вспоминает, что именно это его зацепило в первую очередь. это больно на самом деле, потому что именно сейчас ему хотелось бы, чтобы она была рядом. одна его рука с бортика плюхается в воду, брызнувшая ему на лицо. флиппи скалится, потому что уже шевельнуть ей не в силах. сознание понемногу покидает его и флиппи, поникнув окончательно, проваливается в забытье. *** 9:58 pm. — его дома нет? — спрашивает флэки у себя шëпотом, в который раз тыкая на дверной звонок. она хлопает пару раз по железу ладонью и прислушивается, но безрезультатно. она осматривает носы сапог, огорчëнно вздыхая. еë вещи до сих пор у флиппи – надо забрать. пальцы нервно трут лямку рюкзака в попытках размышлений. вечер. куда он мог уйти? и на телефон не отвечает. флэки, если честно, боялась сюда идти. и еë до сих пор толкают к лифту мерзкие сомнения, навязчиво повторяя:"надо уходить, надо уходить." и череда вселенских совпадений видимо с этим активно соглашается, но назло всему этому флэки замечает соседку на ступеньках. ну, ту самую, которая однажды зашла напомнить, что шуметь после одиннадцати крайне нежелательно. мягко, конечно, сказано. возмущение на еë лице надо было просто видеть, когда тяжело-дышавший, полуголый, всё ещё возбуждëнный флиппи открыл ей дверь. сначала еë взгляд упал на начищенные берцы, поднялся на уровень таза, который опоясывал широкий, кое-как застëгнутый ремень, вдетый в шлëвки камуфляжных штанов, а затем она принялась рассматривать шрамы и полосы с укусами на корпусе и шее флиппи. жетоны на цепочке бесцеремонно болтались в воздухе, потому что флиппи, оперевшись о косяк, слегка сгорбился – устал. это позволило соседке сравняться с ним в росте, но комфортнее от этого не стало ни ей, ни ему. — ну? — молодые люди, — замялась она, — можно же потише? — женщина мгновенно осмелела в намерении начать было скандал, но флиппи только бросил что-то вроде:"ладно," — и закрыл обратно прежде, чем та успела бы открыть рот. флэки было больше стыдно, чем смешно. чертовски стыдно. но военная форма ему шла, это безусловно. было банально интересно посмотреть на флиппи именно в ней. раздевать его тоже занятие весьма занимательное, особенно когда он в нетерпении к столу прижимает. да, был момент. но воспоминание теперь отдаёт больше какой-то нежной грустью. — извините, а вы о жильце не знаете? — она указала большим пальцем на дверь квартиры флиппи. — ну, что не выходит долго знаю. тихо стало очень у него, — немного погодя ответила женщина. она тянула гласные, как бы решаясь на ответ. — что-то случилось, нет? — вдруг выпалила она прерывистым шёпотом. соседка пожала плечами, хмыкнув. — ключей нет у тебя? — спросила она напоследок. — по-моему на вахте внизу есть, сходи. точно. буквально пятнадцать минут и флэки уже стояла здесь вновь, чувствуя, как росло внутри волнение. что-то случилось, определëнно. что-то случилось. что-то случилось точно. — блять, лишь бы в порядке был, — уже в голос просит она от безысходной надежды. она заходит в квартиру, медленно, как в тот вечер, когда он.. когда он.. ну вообщем, когда каддлс умер. а вдруг? вдруг он снова. флэки открыто смотрит в никуда, боясь даже представить, чем он может сейчас заниматься. где-то здесь. — флиппи? — она повышает голос. тишина. нехорошо. — флиппи, — сквозь произношение всë ещë любимого имени сочится тревога. флэки бежит в зал, где он должен был бы быбыбы быть. его нет. его тут нет. она распахивает дверь каждой комнаты, озираясь, пытаясь найти его. в последнюю очередь она заходит в ванную и так, как окон здесь нет и источников света тоже, только чернь, она включает свет, тут же закрывая рот ладонью от ужаса. k30vь.

к₱øв̠ь͇.

к̶К̶Р̶0̶ሠ|ዐ̀

4҉р҉ℝ∅𝖜ь҉ь҉ь҉. |<r999999ь̷. к̷р̷о̷в̷ь̷. к̷р̷о̷в̷ь̷.

К҉Р҉О҉В҉Ь҉К҉Р҉О҉В҉Ь҉К҉Р҉О҉В҉Ь҉К҉Р҉О҉В҉Ь҉.

₭4øv₭4øŁ[ь̊].

[k][R][R][R][O7̊8̊Ⴆ |√¶333333о͓𝐯𝖇. к̷9|||||ь̷ь̷ь̷ь̷ь̷ь̷ь̷ь̷ь̷ь̷ь̷.

(®[W]ь̥

//ᴋ𝟺𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹𝟹ᴡqqqqq. — флиппи, — она кидается с воплем к телу, берёт в руки его лицо, бледное, как никогда раньше. — флиппи, нет, флиппи. очнись же. она хлопает по его щеке несколько раз, пытаясь привести в чувства. это выражение действительно похоже на гримасу адской твари: страшно выглядывающие клыки, будто в оскале; закатившиеся глаза, под которыми словно гематомные синяки расспалились красным, не видно даже края радужки; тëмные пряди волос, спавшие на лицо, мëртвое, обезображенное в чертах мучительного умирания. и уже плевать на чëртово пальто, замызганное багровой водой, плевать на то, что он там сделал и сказал, плевать на панически-пугающий вид его вспоротых рук. не плевать лишь на то, что он не дышит НИХУЯ. И ПУЛЬСА СУКА НЕТ. — приди в себя, пожалуйста, — кричит она, пока набирает скорую, которая ещё ехать будет хуй знает сколько. — очнись, давай. труп, который она пытается вытянуть из мути в ванной, не слышит еë. и вытянуть его не получится – он охуеть какой тяжёлый стал. вызов в скорую уже осуществлëн, но толку нет сейчас от этого. клиническая смерть, вызванная пиздец какой обильной кровопотерей и не факт, ох не факт, что его спасут. — флиппи, ты слышишь? флиппи, проснись, — это уже умоляющий шëпот, потому что ты понимаешь, что сделать уже точно нихуя не сможешь. и флэки сидит перед ним, оперевшись на колени, сжимая его руку, ревёт и просит нахуй труп, труп, я повторюсь, ТРУП прийти в себя. клиника. — посмотри на меня, пожалуйста, — флэки вспоминает эту фразу, которой он любил привлекать внимание во время панических атак или иных напряжённых моментов. — посмотри, я здесь. я ещё здесь. ну пожалуйста, очнись. из-за слез самой ничего не видно – она утирает их рукавом. флэки сжимает его окаменевшую ладонь, окровавленную и принявшую неестественный цвет, пока флиппи без намёка на ответ также сидит в неизменном положении. — флиппи, — беспомощно, — флиппи, — всё ещё беспомощно и бесполезно. дышать трудно. она встаёт – перенапряжение. то состояние, когда ты не знаешь, куда себя деть и что делать. только на фоне паники, ужаса, отчаяния и блядской никчемности. она вновь утыкается в рукав, размазывая тушь вместе с потоком слëз, и тут же ухватывается обратно за окоченевшую руку. о чëм мы там толкали речь в начале? а? :) — флиппи, ну блять, — сколько раз ты повторила это имя? она поворачивает его лицо к себе, ещё надеясь, что ну нет нетнет можно же что-то сделать да пожалуйста не смотри так флиппи блять вставай вставай да вставай же. он вообще не реагирует. а вы что, на другое надеялись? солëные губы флэки порывисто, раз за разом, припечатываются к его лицу, но ты же знаешь, что это всё бессмысленно. — просыпайся, прошу тебя, — она трясёт его за плечи и снова целует, всхлипывая, давя склизкие комки в горле, пока стук сердца отдаёт в висках, надрывается в заупокойном плаче. — приходи в себя, я останусь, хоть навсегда, только очнись, пожалуйста. слышишь? я останусь, флиппи. дыши только. вздохни, ну. давай же, давай, флип, — она преривывисто глотает воздух, шумно вдыхая. труп, блять, труп в ванной. труп флиппи. флиппи, который ещё недавно просил пьяным остаться, не уезжать. флиппи, которого она буквально полчаса назад вспоминала, когда только пришла. он ещё сегодня был жив, только сегодня, недавно прижимался и просил:"не надо." это в голове просто напросто не укладывается. сейчас он сидит перед тобой в этой окровавленной ванной со нажористыми сгустками крови у запястий, холодный, омертвевший, и в никуда пялится, пока ты, как мантру, его имя выдавливаешь. — ну вставай же, — и хочется верить, что он упился просто и на самом деле его только прокапать нужно, чтобы он встал. хочется до охуевания, но пульса нет, ничего нет, нихуя нет, ЕГО больше нет. — вставай. флэки целует его в какой-то слепой надежде, что он без сознания или в диком обмороке и плачет нескончаемо. в эти остекленевшие глаза нельзя смотреть беж отвращения, без ужаса. скорая подъезжает неожиданно быстро и когда дверь в квартиру распахивается, то в ванную сразу же врываются и фельдшер, и водитель, и кто-то ещё, и кто-то ещё, и кто-то ещё. двое отталкивают флэк, а ещё двое вытаскивают отвердевшее тело из ванны. худое, обезображенное кровью. — пульса нет. переливание нужно, — говорит кто-то, пока они двигаются к выходу. — ну так быстрее давай. флэки остаётся одна, словно тут и не было никого. захлëбывается слезами, обнимая себя и хочет заорать, но шок не даёт вместе с грузом мыслей. одна из них, самая бесстыдно правдивая, острая и неприятная. флиппи сдох. *** на похороны кстати никто, кроме флэки, не пришëл. у флиппи сейчас даже не лицо. маска. спасти его всё же не успели. и не успели бы. флиппи умер там, в собственной квартире. один. в тот майский день всё ещё шёл снег. этому удивлялись те, кто закапывал и заколачивал гроб. флиппи бел. совершенно. как снежок. кажется, ему всё идёт, но чëрное особенно. на рубашку легло пару снежинок и они тут же растаяли. христианство запрещает даже плакать на похоронах, но слава богу, что католическая церковь не такая. в кармане флэки сжимает один жетон, который она у него отцепила. — если бы я умер, то один жетон бы похоронили со мной, а второй – отдали командиру. две соседние могилки с неслучайными именами, которые он навещал. это умершие бывшие товарищи флиппи рядом с которыми он просил их похоронить, когда был жив. ту ситуацию он свëл на шутку, но сейчас такое ощущение, что он давно это планировал и неспешно готовился, иначе как объяснить его тягу к шуткам и рассуждениям про смерть с суицидом? щёки буквально обжигают слëзы вместе с проклятым снегом. этот монохромный контраст белого и чёрного: его лица, шеи, заштопанных рук и одежды с гробом, — ещё больше вгоняет в уныние. вот гранитный шмат с именем, фамилией и цифрами, под которыми он погребён навечно.

собаке собачья смерть.

отвратительно.

н е в ы н о с и м о.

дверь вновь хлопает. флэки сразу возвращается в его квартиру после похорон. наверное, она не сможет отсюда уехать. надо бы, но уже не сможет. она проходит вглубь, медленно и неспешно. под ногами хрустят осколки: новые и старые. после последнего их скандала и, по всей видимости, флиппи разбивал что-то ещё. некоторая мебель перевëрнута, уцелевшая посуда раскидана, бутылки валяются. она, нагнувшись, поднимает осколок его телефона. — вот, почему ты не отвечал, — и обращается к пространству вокруг, ища остальные куски. если постараться, можно найти симку. флэки поднимает загущенный слезами взгляд обратно, на столы, где выстроились в шеренгу кучка ещё полных бутылок вискаря, к которым он ещё не успел притронуться. «джек дэниэлс» — любимый виски флиппи. дорогущий, правда, но любимый. для флиппи это не было проблемой, но глаза флэки каждый раз округлялись при виде ценника. тридцать восемь баксов за бутылку – это наглость, конечно. флиппи любил ночные прогулки. возвращался обычно под самое-самое утро. четыре утра, пять – самое время. и выдавались моменты, когда даже круглосуточные были закрыты по некоторым причинам, которые кстати никто из них так и не смог бы вспомнить. — пошли до заправки пройдёмся? — предлагал он на мостовой, а на заправке цена ещё выше. в три, а то и в пять раз. а флиппи не дрогает даже, пока покупает сигареты с пивом. флэки снимает его камуфляжку с вешалки. она пахнет им и его сигаретами. слезы не собираются кончаться. в нагрудном кармане тоже выпирает бумажный прямоугольник с этими вонючими палками. — тебе бы курить поменьше, — морщась, машет она перед лицом, пока флиппи специально выдыхает дым в еë сторону, предварительно глубоко затянувшись, глядя в глаза. флиппи, даже если бы захотел, не бросил. она обнимает куртку, вытянув пачку и аккуратно положив еë на стол. на стол, где — боже, почему ж ты позвонить мне не догадался? зачем ты..? — шмыгает носом она, глядя на разорванные конверты со свидетельствамт о смерти, где пестрила знакомая фамилия. флэки поняла сразу: перед ней свидетельства о смерти его родителей. флиппи никогда о них толком не рассказывал, если вспомнить. живы? да. и это всё. что тебе нужно. знать. зато о родителях флэки флиппи знал почти всë. она бы соврала, если бы сказала, что он не напомнил ей папашу в момент смерти.

«папочка не сделает больно.

папочка уже ничего не сделает.»

она поежилась, скривилась, отгоняя дурные мысли, затем положила документы обратно. этот стол тоже сильно травмирован, как и остальная мебель. сколько раз вы на нём трахались? семь? восемь? и впрочем, вы трахались везде. ну всмысле, буквально, куда не глянь вы трахались везде. и ты соврëшь, что это сейчас не вызывает ебанутую тоску. нет, серьёзно, везде: стена, столешница, сука, да даже пол. позвоночник заколол от воспоминаний, как приходилось выгинаться под ним. причём флиппи не способствовал этому, хотя мог. мог и умел гнуть людей в спираль. флэки как-то изломленно скривила рот в улыбке. ноги засеменили в зал, где бутылок было больше всего. взгляд упал на подушку, расположенную как-то странно, вдоль спинки дивана. — чем ты тут занимался? — флэки подходит ближе, замечая, что та измята, будто он стискивал еë. «он обнимался с ней?» — руки сжались у куска ткани. стоит отметить, насколько много вокруг было окурков и пепла. флэки оглядывается – всë такой же пиздец вокруг. какое-то странное ощущение. будто он сейчас окликнет сзади, скажет, что жив и раскинет руки, чтобы можно было его обнять. но нахуй сентиментальность. она садится рядом с подушкой, продолжая вдыхать запах флиппи, бессмысленно глядя вперёд. воспоминания душат. флиппи умер.