dirt.

в глубине каменной чащобы могильных плит потрескивал несошедший снег. ещё белый, утром шëл, как тогда. в каждом шаге сокрыта немая аккуратность, еле слышная. если бы не четвëрка белых лилий, завëрнутая в прозрачный шуршащий целлофан, то она была бы здесь практически неслышной. она сама, как лилия. распустившиеся цветочек. уже взрослый, окрепший, но таящий какую-то нежную грусть и печаль, которая читается в еë утончённом непорочном лице. тоже невинном, белом, как лепесток, созерцающий глубину вечной тягостности не только трепыхающейся жизни в этом хрупком милом существе, но и бесконечно безумной вселенной в целом. цветок, проросший посреди громадного пепелища, оставленном после потерь триллиардов жизней, угасших и потерянных. их не вернуть, а попробовать начать сначала никогда не поздно. даже если начинать не с чего. частичка надежды на светлое будущее, тоже полное крупиц разочарований, в которых, если постараться, тоже можно найти что-то прекрасное. в этом квинтэссенция самой жизни и любви в обширных смыслах, величественно берущих начало из глубин изорванного бытия. глубин могилы ещё одного покойника. и ещё, и ещё, ещё, ещё. несчëтное количество. тропинка приводит к знакомому деревцу, под которым и расположилось нужное ей надгробие. флэки озирается по сторонам, убеждаясь ещё раз в неналичности лишних присутствующих. пусто. — привет, — он оказывается совсем рядом, буквально за спиной. флэки оборачивается, видит его. флиппи. он вообще не меняется с годами. четыре года почти прошло и он всë такой же, каким был. стоит, засунув руки в карманы, с апатичным выражением лица, с пустым взглядом и ждëт еë ответного приветствия. — привет, — мягко улыбается она, доставая из кармана пачку сигарет. эта пачка новая, ещё не вскрытая, но дома, на полке, лежит и пылится другая. та самая, которая оказалась у него в нагрудном кармане в день похорон. немного помятая и наполовину пустая. флэки бережно укладывает одну сигарету на краешек памятника, поджигая. флиппи, наблюдая за этим, хмурится ещё больше: — ты и не думаешь отращивать, да? — он наклоняет голову вбок, вглядываясь в лицо, кажущейся теперь мальчишеским из-за сильно обрезанных волос. впринципе флэки теперь стала выглядеть, как мальчишка. больше не носит юбок, отдавая предпочтение одежде не по размеру. не особо красится. да ей это и не нужно, если так посмотреть. закончив, она вновь оборачивается к нему, заправляеь короткую прядь за ухо и отрицательно мычит. — настолько мерзко? — вздыхая, говорит флиппи, протягивая руку к подожëнной сигарете. — нет-нет, просто, я просто, — флэки заикается, пытаясь найти ответ на провокационный вопрос. но флиппи его уже озвучил и какие бы слова она не пыталась подобрать, – это всë одно и тоже. бесполезное, ненужное.

— мне так нравятся твои волосы.

— не надо, — безразлично и топорно роняет флип, затягиваясь и выдыхая аспидный травящий дым, который закручивается изящно изгибающимися змеями в кольца. на пачке как раз изображена злокачественная чëрная метастаза опухоли лëгких в разрезе. флэки замирает, когда он подходит ближе. всë тот же терпкий запах сигарет, почти сроднившийся с ним. она не может выветрить его из дома до сих пор, как бы сильно ей этого не хотелось. запах, как едкая сущность, будто въелась в стены, в обои, в мебель, в сам дом. отвоевала его. заставила флэки посвятить ещё одну ночь воспоминаниям, вытянуть из шкафа ту самую футболку и прорыдать над ней, как скотина, пока часы с минутами сплетаются воедино, образуя приглядный симбиоз бессоницы, рефлексии, грëз и прочему, знакому мне. прочему, знакому тебе. прочему. знакомому почти каждому, кто хоть раз прозябал в кровати, посвящая в пространство сознания забитую грусть, данной щепками ретроспективного прошлого. оно тяжело переваривается в мутную апатию ко всему вокруг, не трогая лишь флиппи и его чëртов сволочизм. будто и не было этих четырёх лет, а всё произошло буквально несколько часов назад. шок никак не смывается потоком времени, только начинает шипеть в венах сильнее, когда в круг обзора врезается какая-то фобия из длинного списка других фобий: гемофобия, антропофобия, аграфобия, айхмофобия, алгофобия, децидофобия, кремнофобия, некрофобия, социофобия, филофобия, фобофобия. фобия, фобия, фобия, сколько вас ещё-то? целый букет, подвязанный лентой, сотканной из ниток человеческих мышц. мышц каддлса, так наглядно представленных в той самой комнате. всë, абсолютно всë сводится к чему-то угнетающему, как бы ты не старался этого избежать. но она бежит: в прошлое, в колючую зиму, в его любимые книги, в многообещающее начало, когда ещё было это чувство дистанции и нелепой боязни, подкреплëнной травматичным опытом и до переломной. переломная дала отсчëт, задала новый ритм, выстроила склад мышления по другому, потребовала рассуждать не так, как прежде. но вся эта подноготная с океаном крови, который вызывает у него неподдельный, почти что пьянящий кайф, – она вычленяет здравый смысл. хочется забыть всë это, смириться, но одновременно хочется вернуться к упрощающему незнанию, к тем чувственным моментам, к флиппи. — я скучаю всё ещё, знаешь? — носоглотку покалывает очередное желание заплакать. флэки выправляет дрожащие губы в улыбку, понимая, как это всë глупо и непоследовательно цепочке событий. но это флиппи. флиппи, который и выстроил, чëрт возьми, эту цепочку. флиппи, не давший сдохнуть той зимой. вылезший из самой дыры прожорливого бессилия, опустошённый и вечно грустный, задумчивый. когда его глаза ещё не источали крысиную отраву и ими нельзя было прожигать дыры в самообладании людей, находящихся под прицелом этих глаз, видевших, как горели целые леса, города и люди, нет. выцветший монохром, холодный сплав амальгамы, отражающие ничто. как и сейчас. как неживой. он медленно кивает, наблюдая за дрожанием сильновыраженного блика, — однозначной предпосылки. — всë-всë-всë, успокойся, — и лучше бы он молчал, потому что теперь хочется реветь в троекрат сильнее. — я немного опоздала, — отрешëнно подавляя всхлипы, начинает она. — позавчера тебе двадцать пять исполнилось. я просто не могла прийти, мне слишком.. извини. извини, это всё, — флэки запинается и нервничает, накрывает рукой лицо, — это всё неправильно. — всë хорошо. я же сказал, не надо. двадцать пять лет, — усмехается он, делая взгляд ещё пристальнее. — даже и не думал. флиппи мотает головой, как бы не веря, и устремляется к стволу ближайшего дерева, негласно приглашая за собой кивком. звук подтаявшего хрустящего наста отдаляется метра на два и флэки, возвращаясь от попыток вытереть слëзы, приходит в движение, устремляется вслед. он выглядит, как что-то естественное, обычное для такого места, как кладбище. например, как чëрные возвышающиеся стволы деревьев или как протоптанные тропинки меж мраморных могилок. он сам во всëм чëрном, но это выглядит так странно и некомфортно. возможно, потому что его похоронили в этом, нет? он кажется ещё тоньше, чем раньше. острые локти заправленных в карманы рук выпирают сквозь ткань рубашки. брюки сильно мнутся из-за излишка пустого пространства, только уголки таза и бёдра более менее отчëтливо проглядываются, пока он мерной походкой неспеша идёт вперёд в такт шагам флэки, скрипя снегом. берцы – это единственный элемент из того, в чëм похоронить его было бы разумнее, а именно в военной форме. со всей внушительной коллекцией медалей, нашивками подразделения на левом плече, просто боевыми нашивками на правом. вместе с эмблемой сша, значком с его званием, всякими лентами. заслужил, как говорится.

— тебе идёт, — восхищается флэки, медленно ведя глазами снизу вверх.

— только не вздумай меня хоронить в этом, — флиппи отпускает это предупреждающе, с ноткой угрозы.

— хорошо, — тут же соглашается она, слегка вздернув руки ладонями к нему. уголок губы флиппи ползёт вверх при виде еë тревоги. — хреновая шутка, знаешь ли. или ты серьёзно?

— кто знает? — он жмёт плечами. — нет, ну вдруг какой-нибудь случай несчастный произойдёт и я сдохну раньше, чем ты? я серьёзно, лучше сохрани форму. себе. на память.

— это ужасно звучит, флип.

он погружает комнату в молчаливую напряжённость, стекающую вдоль хребта флэк. она наблюдает за переменами в лице флиппи: вскинутые брови сводятся к переносице и он слегка хмурится, сверлит взглядом, гипнотизирует.

— ничуть не ужасно, — он выдаёт это резко, выбив из горла непонимающий стон. — это ведь и с тобой может произойти, — закончив предложение, он вопросительно мычит. мол, "не подумала об этом?" — да и вообще, ты как-то слишком близко это приняла. это так, — он неопределённо махнул рукой, описывая незримый круг, — напутствие. шутка с долей правды, — приглушённый смех застучал будто где-то в нутре, сотрясая блядушных паразитов в несоизмеримом множестве.

его реплика не успокоила любопытсво флэк.

— а почему, не расскажешь? — она тоже слабо и выдавленно ему улыбается, пытаясь вернуть расположение флиппи, который решил выдержать четырёхсекундную паузу, возможно намекая на несуразность этого вопроса. будто ответ совсем уж очевиден.

— не знаю, — он шумно вздохнул.

"в этой же форме тебя бы зарыли, как пса, если не у гарнизона (точно не у гарнизона), то где-нибудь на окраине. и то, при условии наличия какого-нибудь неравнодушного солдатика. а так бы валялся плашмя в луже грязи, глины и крови, потихоньку разлагаясь.

ну ты же знаешь, потому что сам таким занимался. они буквально оставляли на тебе неразличимую субстанцию из внутренностей, обрывков одежды и природных масс. да, ты сдохнешь. тебе будет поебать, но всё же. пускай хотя бы при смерти на тебе что-то почище будет."

— ты сильно похудел, — не спуская глаз с узкой спины, говорит она. — тебе кажется. мы давно не виделись. — если честно, я рада, что ты наконец-то снова рядом, — невинно и откровенно признаёт флэки. — ты долго не появлялся. это корëжило ещё сильнее. он оборачивается через плечо и, подмигнув, делает ответное замечание: — а ты выросла, — выражение лица становится немного грустным. — я бы даже сказал, повзрослела. они останавливаются и опускаются на холодный снег. — у меня ещё остались твои фотографии, я распечатала некоторые, — флэки обхватывает ладонью плечо от нервозности, это конвульсия нерешительности. — с сим-карты перетащила? — хмыкает он. она кивает, пока флиппи стряхивает пепел. у него в галерее фотографий было действительно больше: каких-то придурочных, но забавных и достаточно красивых. последние лежат где-то в белом конверте, в той же полке, где еë рисунки, стишки и прочая бумажная ебень. — никогда бы не подумал, что буду смотреть на свою могилу. — у тебя она хотя бы есть, — она жмëт плечами и разводит руки, имея ввиду каддлса, чьë тело сожжено в лесу, а остатки зарыты невесть где. но эта информация для читателя настоящий нахуй эксклюзив, ведь флэки не знает об этом. — его до сих пор не нашли? — флиппи делает акцент на "до сих пор", после как-то нервно посмеивается. — стоило скинуть его в реку или типо того. — прекрати. — да я просто удивляюсь. столько времени прошло. — а мне всё ещё снятся его выбитые лëгкие, — погодя, она угнетëнно добавляет, — и ты.

сновидения человека с травматическим неврозом постоянно возвращают больного в травмирующую ситуацию. (...) можно сказать, что больной психологически фиксируется на своей травме. фиксация на переживании, вызвавшем заболевание, давно известна на примере истерии. в 1893 году брейер и фрейд утверждали: истерики по большей части страдают от своих воспоминаний. ференци и зиммель отмечают, что и при военных неврозах некоторые симптомы объясняются фиксацией на моменте получения травмы.

— именно тот момент? — он тоже. не надо вспоминать об этом. с этим всё ещё трудно смириться.

если мы не падем жертвой заблуждения, согласно которому сновидения невротиков являются принятием желаемого за действительное, нам останется трактовать этот феномен единственным способом: мы должны будем признать, что функция сна у невротика поражена так же, как и многое другое в его психике, и сон перестаёт нормально выполнять свою функцию.

— я в тебе не сомневаюсь, — флиппи поворачивает к ней голову. — а ты всё ещё одна? — нет, — она гордо и ликующе блеснула улыбкой. — ух ты, — наигранно удивлëнно флиппи растягивает гласные, — и кто же он? — я назвала его кисель. — что? — он недоумëнно улыбается в ответ. — всмысле "назвала"? — потому что это кот. — а-а, вот оно что. кот кисель. флэки кивает, выдавая: — вы вообще-то похожи. — чем? — пока не знаю. напоминает отделëнно. кисель – большой, чëрный, ласковый, но своенравный кот, не терпящий громких звуков и грубого обращения. иногда в нём просыпается редкостный мерзавец, который считает прикольным встать перед дверью, чтобы проораться, а затем, когда эту дверь ему откроют, уйти и оставить после себя ощущение, будто тебя в чём-то наебали. — по-моему, один из тех, которых ты прикармливал. — ну, — сокрушëнно провыл он, — прикармливал – слишком громкое слово. — давай, давай, — подначивает она, — скажи, что ты не любишь животных. — я не люблю животных, — флиппи произносит это, как и в первый раз, также серьёзно. он действительно никогда не испытывал чувства умиления по отношению к четвероногим пушистикам, но тем не менее, каждый раз выходя из магазина, шëл прикармливать кошачье опг. — но? — что? нет никаких "но". исключительно гуманитарная помощь, чтобы продлить интересную, увлекательную, полную мучений жизнь. — да ладно, он был твоим любимчиком среди других котят. — так это этот-то? — воспоминание стрельнуло где-то в омуте сознания. — но он не был, — флиппи уже хочет как-то возразить, но сдаётся, завидев ухмылку флэки. — ладно, да, я признаю. флэки победно выдыхает:"так-то," — а тишина вновь обвивается вокруг чёрных штырей деревьев, капая с безобразных веток ртутью. весна. мир, труд, май, ëпта. — тебе не холодно? — флэки недоверчиво оглядывает флиппи. — нет. он вновь стряхивает пепел и задаёт новый вопрос: — как ты вообще? флэки вздыхает, отводя взгляд. это всё душевно, мило, конечно. но ведь это только верхушка айсберга. его дно сидит рядом, курит. и она наблюдает за этим не без наслаждения. наблюдает за процессом нагноения одной сплошной экссудации, охвативший всë его содержимое всецело и не тронувшего только маску вместо лица. хочется содрать еë и пустить наружу всех тварей: жуков, тараканов и мелких пауков с многоножками, поселившихся в расщелинах его отравленных, извращенских, аберративных, избитых и больных мозгов. они стабильно и методично вырабатывают сумбурные, несвязные, похабные мысли, окутывающие сознание шлейфом у-у-у-ужаса, проедающие концентратом негати-и-и-ива, оскверняющие даже па-а-а-даль. он был таким. и будет, но — я всё ещё тебя люблю. флиппи замирает. — не так. — это правда, — она убедительно и твёрдо чеканит эти два слова. — несмотря на все твои уродские поступки, я тебя люблю. и это самое ужасное, — последняя фраза звучит приглушëнно, как признание через "не хочу". флиппи мотает головой: — ты просто не можешь отпустить. это всё, — он выкидывает окурок, — фатально. твоя привязанность мешает тебе жить. отпусти уже. пятый год пошёл. — нет, — слово выдавливается мучительно. — да, — кратко отрезает он. — всё, что ты можешь сказать, — флэки выглядит оскорблëнной. она ожидала чего-то ободряющего, греющего, а не холодной системности или тыканий в то, о чем она сама прекрасно знает. — а хули мне с тобой полемику разводить? — он грубо отвечает вопросом на вопрос. — пора бы. не плачь. гляди, у тебя почти не видно шрамов. это уже достижение. всё будет хорошо, не переживай. ты ведь обещаешь мне, что всё будет хорошо? флэки в надежде поднимает глаза на оттаявшего флиппи. теперь он кажется более мягким, понимающим. — ну? — уголки губ слегка ползут вверх. клыкастая лыба, кривоватая.

— по другому не умею.

— обещаю, — она смаргивает накатившие слëзы. — ну видишь? умница. тебе только двадцать два. жизнь продолжается, планета вращается. дома навсегда останется твой уют, а твои рыжие волосы мне не перестанут нравится. жалобы соседей никогда не кончатся, а ваши преподы также будут грызться со студентами, и наоборот. времена года будут также сменяться друг за другом. млечный путь не сдвинется, как и лавочка в том парке. если ты отпустишь, тебе станет легче. эти ничтожности неисправимы даже под натиском моей смерти. тратить время попусту, оплакивая такую же неисправимую мразь? это же просто не имеет смысла. ничего же от моего самовыпила не поменялось. вс- — поменялось, — внезапно прерывает она. — поменялось. мне теперь плохо. — но тебе ведь опять-таки из-за меня плохо, разве нет? это ли не ещё одна причина забыть? всë идёт своим ходом. со мной или без меня. — кто будет тебя навещать? флиппи смеётся в лицо кое-как сдерживающийся от рыданий флэки. — а я того хотя бы заслуживаю, скажи мне? для меня ведь это хоть и приятно, а всё ещё ничего не значит. если бы я погиб где-нибудь в траншеях, то гнил непременно там же. и я был к этому готов. потому что я бы сдох. и похуй. — не говори так. — а как? — хмурится он. — да зачем ты вообще это сделал? зачем ты так говоришь? ты не знаешь, какого это, но продолжаешь давить. зачем? зачем это нужно было делать? флиппи переводит взгляд обратно на гранитный памятник. — зачем? — повторно спрашивает он, как бы у себя самого. — это.. слушай, это не объяснить.. так сразу. я не смогу ответить. — нет, ты уж постарайся. молчание, такое же нерушимое, как порядок вещей в повседневном забвении, длится несколько секунд. она уже не надеется на то, что флиппи что-то скажет. — тут всё какое-то.. ненастоящее чтоли? — в каком всмысле? — хлюпает она носом. — ну, ты как будто.., — он накрывает шею рукой, подбирая слова. — тебя будто нет. я не знаю, как это описать. жизнь будто слеплена из гниющих психопатов, уродских трупов, крови, мочи, гов-, — флэки брезгливо зажмурилась и флиппи, заметив это, осëкся, — и прочих человеческих выделений. и эта ебанина трещит по швам. ты знаешь, было очень странно сомневаться в своих действиях и мыслях. я вроде бы знаю, что от меня хотят, но зачем это всë? зачем это мне? зачем это тем, кто стравливает две нации друг с другом, кто отправляет людей на верную смерть? это вот как с винтовкой. под стволом есть штык, но вот нахуя он там нужен, если ты по быстрому блять его не сорвëшь? нет бы где-то сбоку его закрепить? так хуй там плавал. или вот левша ты например. так пока ты от этих пидоров отстреляешься, ебалом весь магазин словишь. эти грëбанные гильзы нагреваются вообще-то. и похуй, что остывают они быстро, даже в этом мареве. но в лицо-то тебе они летят горячие. я еë на разные модификации таскал, но.. всё равно не то. так и здесь. смотришь на кого-то и понимаешь, что ещё недавно таких же крошил на фронте. из-за этого сложно с кем-то коммуницировать. да и я не знаю, чего вообще хочу от себя. в детстве как-то сразу определили, кто я и чем должен заниматься. потом пришло понимание, что мне ничего не хочется. я там отличником был, меня хвалили постоянно. вообщем, везде лучший во всём. вундер, бля. но если честно, удовольствия я от этого не получал от слова совсем. меня не отпиздили в очередной раз за четвёрку – это прекрасно. будто ещё с ранних лет я был никем, знаешь? всмысле, я не знаю, что мне нравится или не нравится. будто этот пиздец рос внутри меня. я становлюсь старше и становится хуже. очень сложно ещё разобраться бывает вообще в себе. в тебе ничего, вакуум. но иногда внутри что-то вот загорается и ты без понятия, что это за чувство. тут столько вариаций на самом деле. от этой пустоты ты можешь и одновременно сходить с ума, а можешь просто забить, потому что пусто - это ничего. и каша эта может пугать до истерики, а может заëбывать, потому что тебе придётся размотать этот клубок, чтобы хоть чуть понять, что вообще происходит и что я творю. я с этим столкнулся, когда вытаскивал сослуживцев, почти сдохших и израненных, из под потока свистящих пуль в воздухе. я их нëс в санчасти, пытался помочь, но вот не выжил никто. я до сих пор не знаю, что я ощущаю по отношению к тем двум солдатам, которые умерли той ночью, не дождавшись вертушки. мне почему-то кажется, что я виноват перед ними. мог я что-то сделать? определëнно, да. но что? а когда возвращаешься оттуда с мыслью, что лучше б умер, и видишь, — он поворачивается всем корпусом к флэки, — как до тебя домогается какая-то блядь, то ты, — глаза бегают, — ты в замешательстве. ну, то есть, будто похуй, но одновременно не похуй. зачем вообще это всё? ну, ведь я же зачем-то убил то множество людей? нужно и этих ебнуть или что? — он усмехается и выражение лица возвращается изначальному равнодушию. — зачем такая жизнь? зачем вообще ты, когда всё, что ты умеешь, так это ничего? мочить людей? так что в этом хорошего? и то, что люди вот так, как там, умирают, это нормально? так и должно быть? и действительно ли линия фронта заканчивается непосредственно там? если да, то почему мне кажется, что нет, м? а зачем я тебе, если мне хочется только трахать тебя на постоянке? да и в этом я кстати не уверен до конца, как это не забавно. меня же почему-то колышат твои загоны. или это лишь значит, что я не полностью обесчеловечился? флэки моргает пару раз. всё, что она услышала, точно взаправду? нет, пока не исчез никуда. он сидит, оперевшись локтями о колени и по прежнему разглядывает могилку. флэки удивлена длительностью монолога. он нечасто так вот что-то про себя выдавал. а если и выдавал, то отрывочно и не линейно, не последовательно. затем мотал головой и сходил с темы, задавая какой-нибудь каверзный вопрос. выстраивая его по схеме ложного убеждения, чтобы специально захотелось развеять его галограммические сомнения. при всём усердии, можно было уловить главную мысль. и то, если он не решит прибегнуть к терминологии, зависящая от того, о чём они говорят. флиппи приверженец рационализма и самый главный ненавистник персонализма и эмпиризма, поэтому высказывал вслух свои интроспекции нечасто, считая, что они того не стоят. — если бы ты почаще так рассуждал вслух, то может быть, я бы смогла тебе помочь, — раздельно и медленно проговаривает она. — вот только не надо этого, окей, да? ты тут вообще, — он остывает также быстро, как и вспыхивает, — не виновата. — но ведь, — она хочет протянуть руку, но флиппи отмахивается, перебивая. — без "но", милая. — да ты, — флэки вдохнула гангренозный воздух кладбища, переполненный карболкой, собираясь что-то сказать, возразить, — ты же..— она накрывает голову руками. что "он"? не рассказал бы он ни черта, даже если бы захотел. — мне жаль. мне очень жаль, флип, правда. но ведь, — она шмыгает носом, — если бы ты мне всё рассказал, то возможно, я бы тебе помогла разобраться. да даже после.., — голос дрожит и сплетать им фразы становится трудно, — наверное, даже после изнасилования, я бы не отказалась помочь. да, блять, вот такая дура тупорылая. я не знаю, насколько это здорóво, но я бы правда никогда тебе ни в чём не отказала. каким бы ты хуëвым не был. выход был, флип, и не в суициде. ты сожалеешь? если мы абстрагируемся от ситуации, прибегнем к эвристике в смысле мыслительного приëма, то любой здравомыслящий человек скажет, что это стокгольмский синдром в чистом виде. но это утверждение ложное. жертва или пострадавший (-ая) не только сочувствует агрессору, а ещё и может оправдывать его действия, следовать его искажëнной и дисфункциональной идеологии. но флэки понимает, что всë, что он сейчас сказал, всего лишь объясняет, но не оправдывает. ей всё ещё тяжело, мерзко и отвратительно. это по сути, клеймо на всю жизнь, неизгладимый отпечаток на сознании. флэки теперь такая же заложница птср, как и флиппи. флэки это принимает, мириться с этим и пытается бороться. даже через призму кучи всех тех расстройств можно это увидеть. если по простому, в одну фразу, то флэки просто хочет, чтобы всё вновь было хорошо. с флиппи или без него. (желательно с флиппи.) — если бы я мог что-то исправить, то это и сделал бы, — его взгляд обращается к флэки. безжизненно-серый, как взлëт их двадцатиэтажки, как разбитые бесконечные тропы разбитого асфальта, как пепел тлеющей сигареты. — это сожаление? он выгибает плечо, упираясь рукой куда-то ей за спину, смотрит со взглядом мученника. — это сожаление, — флэки отодвигается на пару сантиметров. он совершенно неподвижен. странно то, что даже дыхание не чувствуется. все эти годы, приходя сюда, она не всегда его встречала, а в какие-то особенно тяжкие моменты. это не наталкивает ни на одну разумную мысль? за весь этот громадный отрезок времени, никогда он не был настолько близким, настолько реальным, как сейчас. флэки потряхивает. ещё страшно, но уже не так, как в углу гостинной, когда он был ещё жив. страх почти сведен к нулю, только агрессивное напряжение, бьющее током изнутри по позвоночнику. — нет-нет-нет, слышишь? — он прерывает бешëную плëнку вымышленных картинок с ним непосредственно, как бы лично еë увидев, прочитав. — на кладбище? нет. могут увидеть, — он усмехается своей глупой шутке. флиппи отстраняется. — теперь тебе легче? — если честно, то во много раз, — она нервно поправляет горло свитера. легче? проще. с громадного кроющего полотна его безразличия сорвался осколок и, обгорев в разговоре, превратился в нагретый, почти что обжигающий чистый минерал, излучающий трепет надежды. он действительно раскаивается и возможно этого до сих пор не понимает, но это ещё один пласт, который наложился сверху, придавил и сломал его окончательно. ещё тогда, четыре года назад, в гостинной. не смог переварить, да? охуел, когда после твоих выходок она тебя нахуй не послала? вернулась ведь даже. и осталась бы снова. только вот ты мудак. и ты не слышишь. — ну и хорошо, — он встаёт и отряхивается. — что? куда ты? уже? ты просто уйдёшь? — ну уже смеркается, я думаю, тебе пора домой. он заботливо наставляет, как соплячке, мол, уже поздно, темнеет, домой пора, спать. — ты не вернëшься? — это звучит, как утверждение, а не как вопрос. — и больше мне никогда ничего не расскажешь. — ты и без меня прекрасно справишься. я надеюсь, что ты останешься такой же невинной, умной, изящной, — он зарывается пальцами в свои волосы, убирает их куда-то назад, сделав прозрачный намëк, – девочкой, какой я тебя запомнил. флэки поднимается, тоже отряхивается. — грустно. растворишься в этой тишине и я тебя не увижу больше. — но ты улыбаешься, значит всë более менее заебись. он смеётся с сомкнутыми губами: — ещё свидимся. в аду.

конец.