Король, Что Носит Меч

Кейтилин Ланнистер Почему она не могла замолчать? Почему она не могла подарить ей тихий, спокойный вечер, не напоминая о своём существовании? И, тем не менее, повинуясь чувству долга, в надежде обрести столь желанный покой, леди Кейтилин Ланнистер поднялась с кровати и скорыми, нервными шагами направилась к колыбели. Там, посреди одеял, в обнимку с подушками и тряпичными куклами, лежала годовалая Джоханна Ланнистер, малолетняя леди Западных и Речных земель, единственный законнорождённый ребёнок покойного Цареубийцы... И самая настоящая живая пытка для её матери, которая вновь заставила себя заняться убаюкиванием девочки. Но, как и всегда, любой ласковый звук застрял у неё горле, стоило ей только разглядеть лицо Джоханны в свете свечей. Она не могла заставить себя полюбить этого ребёнка, не могла заставить себя хотя бы изобразить это чувство. Ведь то было живое, воплощённое напоминание об её позоре, о сотворённом бесчестье – и в этих зелёных глазах Кейтилин неизменно видела насмешку своего покойного мучителя. Если задуматься, она ничем не отличается от обычного бастарда, порождённого злобой и похотью, а не чувствами... Но и ненавидеть Джоханну, считать её врагом, надеяться на её смерть у неё не выходило. Эти маленькие, но столь родные рыжие волосики, этот аккуратный носик, её столь детская нужда во внимании и ласке… Каждый раз, стоя над колыбелью, Кейтилин пыталась побороть поднимавшуюся в её душе бурю. Почему она не может полностью отдаться ненависти? Почему она не может по-настоящему примириться с её новой жизнью? Почему она продолжает истязать себя этими постоянными колебаниями и сомнениями? По крайней мере, теперь Кейтилин могла размышлять над этим в блаженном уединении. Раньше, в худшие луны её жизни, к ней частенько заходили «гости», желавшие вдоволь насладиться своей властью и упиться её горем. Серсея Ланнистер, к её чести, обходила покои Кейтилин стороной, наверняка не желая признаваться, что Джейме после женитьбы потерял к ней былой интерес – но всё равно в навязчивых компаньонах недостатка не было. Её «навещали» и сам узурпатор, и его шлюха-жена, и её «зять»... И это не говоря о её «супруге», что в свои визиты в столицу обязательно посещал эту спальню. Теперь-то им всем, кто ещё остался жив, совершенно не до того! Война пошла дурно для её поработителей с самого начала, и сперва женщина не могла этому нарадоваться. Ту ночь, что принесла в столицу весть о поражении и гибели Джейме, она запомнила, как первую за очень долгое время, подарившую ей радость. В огне на этот раз сгорел не её жених, но её тиран и насильник, мучитель и узурпатор её родного края. Было от чего улыбаться в подушку! Но затем радость быстро сменилась всё нараставшей тревогой. Война Таргариенов всё больше и больше напоминала вторжение диких, озлобленных варваров, нёсших за собой лишь смерть и разорение. До женщины новости о ходе войны доходили только в виде слухов, но они становились всё более и более тревожными. Вся держава знала об обещании Визериса покончить с домом Баратеонов – и Кейтилин не могла не задумываться о том, какую же судьбу этот восставший из пепла тиран приготовил для её семьи. Без поддержки Старков и Талли мятеж Роберта закончился бы, толком не начавшись; это ей постоянно говорил Нед, и, Кейтилин была в этом уверена, так же считал и сам Визерис Таргариен. Леди напрасно искала утешение в том, что дракон не огласил им приговор публично – она ведь сама прекрасно знала, насколько скора валирийская кровь на суд поспешный, жестокий и неправый. Несчастный Брандон и его отец были тому ярким примером. Королю-Наёмнику не нужно кричать о своих планах, чтобы сжечь их всех до единого – а ведь победа Таргариенов казалось всё более и более вероятной. С каждой луной настроения в Королевской Гавани лишь ухудшались. Будто бы воплощая старую присказку, вороны несли в столицу лишь дурные вести, одну гаже другой. Ни один верный Джоффри лорд не мог одержать значительной победы, ни одна крепость не задержала продвижение Визериса надолго, и, словно того было мало, Станнис Баратеон покинул Север и вторгся в Речные земли... Буквально неделю назад прибыло письмо от брата королевы, Уилласа Тирелла. Как ей сказала Санса, с которой новостью поделился пеклов карлик, в нём кастелян Хайгардена сообщил о падении цитадели южного рыцарства под натиском полчищ с востока. Более того, со слов ублюдка Ланнистера выходило, что к письму приложил руку сам Визерис, признавший доблесть защитников и предложивший Джоффри во избежание новых жертв решить судьбу державы на поединке. Санса не без удовольствия рассказала о последовавшей сцене. Джоффри кричал на весь зал, бросался обвинениями в измене и предательстве, требовал беспрекословной верности от собравшихся, беспощадно клеймил всё южное рыцарство. Все попытки что Мейса Тирелла, что карлика, что остальных его успокоить лишь подливали масло в пылавший костёр. Свою гневную, полную бессильной злобы речь выродок Серсеи закончил тем, что в приступе ярости сорвал с Жирного Розана золотую длань и велел всем прислужникам убираться прочь. Впервые за долгое время Кейтилин видела в глазах дочери мрачное удовлетворение, и она поспешила предупредить свою любимую девочку. Если Таргариен повернёт знамёна на столицу, всё закончится совсем скоро. Если же он решит иначе, то и война, и их страдания затянутся. Санса, правда, упомянула, что карлик был как никогда хмур, угрюм и задумчив, когда вёл свой горький рассказ. Но как раз для Кейтилин всё было предельно ясно и очевидно. Ублюдок понял, что его дни и дни его короля уже сочтены – а такие думы ничуть не способствуют хорошему настроению. Уже скоро за домом Ланнистеров придёт возмездие, в этом сомнений не было. Но кто его пошлёт? Некогда она без колебаний указала бы на волю Семерых. Но теперь? Кейтилин подняла голову и принялась внимательно рассматривать изящную, золотую семиконечную звезду, висевшую над колыбелью. В своё время, несмотря на возражения мужа, она вешала собственноручно изготовленные священные символы над кроватками их детей, твёрдо и неизменно веря, что Боги присмотрят за ними. Тогда ей казалось, что Семеро своё обещание сдержали: все её дети пережили малолетство, все они окрепли, все были здоровы и счастливы... Но потом Боги принялись играть судьбами её семьи, и жалости они не ведали. Они отбирали у неё детей, похитили мужа, отдали её саму в руки ублюдков и насильников. Они даже не дали ей умереть и обрести свободу за могилой, зато Кузнец, словно ради злой шутки, укрепил тело и здоровье Джоханны. И это после того, как Робба убили почти что у неё на глазах проклятые львы! Неизвестные злодеи убили Брана, а Сансу заставили выйти замуж за невообразимо жестокого и отвратительного урода. Новости с Севера тоже ничуть не радовали. Кровопийцы-Болтоны и неблагодарные Мандерли в роли регентов при Риконе были почти что неизбежным злом – но, когда Варис сообщил двору о возвышении бастарда, Кейтилин разве что волосы на себе не рвала от обиды, горя и злобы. Сколько раз она пыталась предупредить мужа? Сколько мудрых людей предупреждало о врождённой подлости и низости незаконнорождённых? Самая святая для любого настоящего северянина клятва – и та не удержала Сноу на положенном ему месте. Как только он почувствовал шанс заполучить власть, то тотчас ухватился за него. Ещё и привёл за собой целую орду одичалых, этих прирождённых братоубийц и кровесмесителей. Только глупец не разгадал бы преступного умысла – и Станнис Баратеон, на которого она прежде надеялась и за победу которого некогда молилась, оказался именно им. Даже дядя, её любимый дядя Бринден, не раскусил этой ловушки и привёл бедную Арью на заклание в Винтерфелл. Каждую луну женщина ожидала ужасных вестей, и то, что они всё никак не приходили, не давало её душе никакого покоя. Неудивительно, что в последнее время Кейтилин всё чаще и чаще начинала сомневаться в том, что некогда считала незыблемой, вечной истиной. Ещё пару лет тому назад она твёрдо знала, что милосердие Матери подобно неиссякаемому колодцу, как и было писано септоном Юстасом в его комментариях к Семиконечной Звезде. Но разве может колодец вечно давать воду? В чём было милосердие, когда её заставили смотреть на отрубленную голову Робба? Матерь учит любить всех детей – но как относится к существу, порождённому насилием? Именем Отца вершится правосудие, но Кейтилин за все годы страданий на юге его ни разу не встретила. Воин должен оберегать слабых, беззащитных и невинных, но никто и никогда не поднял копья за неё и Сансу. Пол-державы собралось в тот проклятый день в Красном замке, и ни одного героя на их долю не нашлось. Дева должна оберегать непорочную юность, над которой в этих стенах цинично надругались. Проклятье, и почему она дала карлику уйти из Орлиного Гнезда? Как она могла принять подлую хитрость безродного наёмника за божественное вмешательство? Сомнения, подобные этим, давно прижились у неё голове, но раньше она старалась гнать их от себя. Читала «Семиконечную Звезду» столь же регулярно и внимательно, как и всегда, постоянно посещала все службы, продиралась сквозь комментарии учёных септонов, не признаваясь, что былого впечатления уже нет. Но всё изменилось вскоре после смерти её насильника, когда в Красном замке сменился септон. Прошлый, старый и насквозь лживый, никогда ей не нравился. Он только и знал, что повторять молитвы да доносить на cвое стадо; ни о какой помощи не могло быть и речи. Новый, статный, красивый и загорелый мужчина, быстро затмил покойника в глазах прихожан. Его легко можно было принять за уроженца Дорна, но лёгкий акцент служителя Семерых был скорее характерен для пришельцев из Вольных городов. Этот септон столь вдохновенно рассуждал о божественном, что Кейтилин, осторожная и пугливая узница, решилась поговорить со святым человеком почти что откровенно. И то он наверняка понял, что женщина предпочла скрыть, настолько его ответы были точны и проницательны. Потом они начали встречаться по вечерам, разговаривать о различных прочтениях Семиконечной Звезды, размышлять о Богах и их замыслах. Именно септон Марон сказал ей, что Семерым-кто-Один – а на этом он всегда делал упор – угодны размышления, что они с одобрением относятся к попыткам смертных понять их замысел и разглядеть его великолепие. Он же предупредил свою новоиспечённую воспитанницу об опасности искушения, коему поддались столь многие в Просторе. Марон доходчиво и правдиво объяснил ей, почему Лансель Ланнистер и собравшиеся вокруг него разбойники и безумцы не поборники Семерых, но суть есть их страшные враги и язычники. Как может неграмотная чернь разбираться в небесном? Какой преданный Единому человек присягнёт убийце своего короля? Женщина нашла эти аргументы, как и многие другие, более чем убедительными, и вместе с наставником провозгласила проклятье и отреченье от этих подлых самозванцев и их лживых чудес. С его отеческого благословения Кейтилин принялась задаваться непростыми вопросами. Она пыталась по началу обращаться к проверенным, надёжным корням веры, но с каждым новым днём находила в них все больше и больше изъянов. Предлагаемые давно умершими септонами объяснения казались ей не более чем жалкими оправданиями, и былая убеждённость сменилась неуверенностью и сомнениями. Этим вечером, оставшись наедине с септоном Мароном, пленница Ланнистеров поделилась этим бременем со святым человеком. Она ожидала чего угодно: призывов к покаянию и усмирению гордыни, приказа убираться прочь, наказания в виде повеления выучить наизусть четырнадцать торжественных гимнов Бейлора Святого... Но отеческая, покровительственная улыбка не пропала с губ слуги Семерых. Он похвалил ученицу за проявленные ею терпение и пытливость, и пообещал в самом скором времени поделиться с ней некими священными текстами, способными, по его словам, приподнять завесу над Божественным! Кейтилин сожалела лишь о том, что её дорогая Санса оставалась глуха к проповедям и словам Марона. Девочка, чью цветущую юность проклятый юг обесчестил, потеряла любую способность довериться другим, даже самым благонамеренным людям. Иначе её мать никак не могла объяснить её волчьей подозрительности к святому человеку. Джоханна, наконец, успокоилась. Эти зелёные, преступно зелёные глаза закрылись, и Кейтилин вздохнула с облегчением, сердцем чувствуя, что ребенок уснул крепко. Теперь и она могла отправиться в свою постель, в холодную и одинокую кровать, что в очередной раз подарит ей мучительные размышления и дурной сон. Как же ей не хватает её любимого и дорогого мужа, её единственного мужа! С ним у неё никогда не бывало подобных ночей... Проклятье, порой она с подобием сожаления вспоминала Цареубийцу. Того можно было ненавидеть и презирать от всего сердца, но он хотя бы не оставлял в ней сил для бессонных раздумий! Теперь же до самого конца жизни она обречена на уединение, причём такое, что не дарит покой, а приносит вечные терзания и сожаления. Однако поток её безрадостных мыслей был прерван звуком открывающейся двери и голосом стражника. – Вдовствующая королева Серсея Ланнистер! – Объявил мужской голос. Удивлению леди Кейтилин не было предела. Что забыла здесь Серсея так близко к часу волка? Разве не должна она сейчас искать утешения в объятьях очередного любовника, которых она меняла по пару раз за луну? Тем не менее, вдовствующая королева пришла к ней, и у пленницы не было власти указать ей на дверь. Женщина бросила взгляд вокруг себя, словно стараясь придирчиво оценить окружение и понять, достойно ли оно принять столь высокую гостью. Отведённая Кейтилин темница была просторной, чистой и ухоженной: в такой Ланнистерам не стыдно было держать богатый улов – так ей однажды сказал Цареубийца. Кровать, слишком большая и слишком пустая с недавних пор; разукрашенная колыбель, в которой самое место наследной принцессе; драгоценные по нынешним временам ковры тончайшей миррийской работы... Как и всегда, Серсея Ланнистер являла собой потрясающий воображение пример роскоши и богатства настолько вопиющих, что они смотрелись пошло и безвкусно. Разумеется, спустившаяся с Утёса Кастерли к презренной черни львица покроет себя ало-золотыми шелками. Других цветов ведь не существует! Глубокий вырез на груди был вызовом, на который любому мужчине было бы легко отозваться – и вызовом её положению вдовы покойного Роберта. Украшенные крупными драгоценными камнями кольца из чистого золота на её тонких и длинных пальцах наверняка стоили дороже замков иных домов Севера и Речных земель... И, наконец, крупные, пронзительные зелёные глаза словно горели изнутри в приступе бешенства. – Чем я обязана вашему визиту? – Не отводя глаз от королевы, спросила узница. – А что, я не могу навестить вдову моего брата? – Резкий тон и подобное обращение задели Кейтилин. Она, как-никак, не безродная горничная, которой можно так помыкать! – Может, ты хочешь указать мне на дверь? Женщина в самом деле желала именно этого... Но понимала, что озвучить это вслух будет страшной глупостью. Незачем отягощать своё и без того непростое положение. – Нет, конечно. Прошу простить моё удивление, – продолжила Кейтилин, – но оно вполне понятно. Раньше вы нечасто удостаивали меня своими визитами. – Не было повода. – В глазах Серсея пробежал насмешливый огонёк. – Тем более, что ты почти всё время проводила с моим братом. Не удивлюсь, если половина замка тогда слышала твои стоны и вздохи. Ответный удар королевы пришёлся не в бровь, а в глаз. Мерзавец Джейме отлично знал женское тело, а сама Кейтилин оказалась куда слабее и порочнее, чем она в своей гордыне предполагала. Она изголодалась по мужской руке, даже столь грубой и жестокой. И как бы Кейтилин не ненавидела Цареубийцу, даже ей трудно было отрицать его мужественную красоту. Под его неумолимым и властным напором она к своему стыду и ужасу нередко уступала этим бесстыжим, порочным страстям, и никакие самые рьяные покаяния не могли примирить её с этим позором. Иногда после таких ночей Кейтилин лежала в кровати рядом со своим насильником и думала о том, что ей следует зарезать Цареубийцу во сне, а затем наложить руки и на саму себя. Но каждый раз, стоило подобной идее возникнуть у неё в голове, как страх ледяными когтями тут же сжимал её сердце, и всё, что ей оставалось, так это молча давиться слезами. Септон Марон узнал об этой её грязной тайне совсем недавно и ещё даже не подобрал для неё подобающее наказание. – Но да оставим моего бедного Джейме Отцу Небесному. Им там есть, о чём поговорить. – Ей было плевать на покойного и Кейтилин покоробило это поразительное, циничное равнодушие. И так Серсея говорит о человеке, ради которого изменяла королю и законному мужу? – Мы же должны позаботиться о живых и их делах. – И что же это за дело? Кейтилин едва заметно повела плечом, пытаясь скрыть подступивший к горлу страх за маской придворной учтивости. Неужели шептуны и доносчики королевы что-то вынюхали о настоятеле Королевской септы? Неужели у неё отберут эту последнюю отдушину? Ну тогда она покажет им всем, на что способны честные женщины, коль их загнали в угол! Сперва она убьёт... – Со смертью Джейме и Утёс Кастерли, и Риверран лишились своего правителя. – Заговорила королева-мать, не спуская с пленницы горящих глаз. – Мой сын обещал заняться этим делом сам, но он уж очень занят. Как верные подданные, мы должны стараться облегчить королевскую ношу, не так ли? Ему и без того приходится непросто. В сердце урождённой Талли из Риверрана поспешно сменилось сразу несколько чувств. Первым пришло облегчение; никакой очередной катастрофы не случилось. Потом Кейтилин ощутила... Искреннее недоумение. О чём Серсея говорит? Как она вообще может думать о вопросах наследования замков и земель, когда её сын проигрывает свою обречённую войну? Какой смысл рассуждать о законах, обычаях и правах, когда через несколько лун или самое большое через год победоносный Таргариен заберёт всё, что захочет по собственному, драконьему пожеланию? К чему все эти трепыхания? Пленница внимательно смотрела на собеседницу, стараясь найти хотя бы отдалённый намёк на шутку, хотя бы подобие иронии в её зелёных глазах. Серсея, тем временем, продолжала разговор самым серьёзным тоном. Неужели она действительно не понимает, что они – все они, наглые, надменные, златовласые львята – обречены? – Вот это – твоё отреченье от прав на Утес Кастерли и Риверран. За себя, за Джоханну, за всех, кого, возможно, ты ещё родишь. – С этими словами Ланнистер протянула ей пергамент, на котором чернила разве что не сияли. – Понимая твоё нелёгкое положение, Кейтилин, я взялась за труд сама его написать. Тебе осталось только подписать. Смирись с неизбежным, и, я готова поклясться в этом, ты не пожалеешь о своём мудром выборе. Женщина, не веря своим ушам, взяла пергамент дрожавшей от волнения рукой. Ей казалось, что буквы отказываются сливаться в слова, что сами эти каракули напрочь лишены смысла, что, наконец, предложения звучат как настоящее богохульство. От неё требуют отречься от Риверрана? Её дома, дома её отца, дома множества поколений Талли? Объявить на всю державу, что она согласна с переходом Риверрана под власть Серсеи Ланнистер? Кровосмесительницы, интриганки, обманщицы, порождения самого Седьмого пекла – женщине, не имевшей на многострадальные Речные земли совершенно никакого права? То было бы чудовищное предательство всего, чему её учили. Пока королева вовсю распиналась, рассказывая о своих бескрайних милостях к вдове брата, Кейтилин вспоминала лица родных и близких, что, к её великому горю, были уже мертвы. Преступно убитый отец, рано ушедшая мать, знакомые ей только по гобеленам дед и бабка; на минуту отчаянной пленнице показалось, что они пристально следят за её последующими словами. И она не имела права их всех разочаровать. – Нет. – Стараясь ничем не предать возмущения, ответила она. На несколько мгновений в роскошном покое установилась напряжённая тишина. Королева явно не такого ответа ожидала, и теперь смотрела на неё с недоумением... Которое вскоре превратилось в злобу. – Ещё раз. Что ты сказала? – Что я не подпишу это. И вы, моя королева, можете не тратить время на уговоры. Вы требуете, чтобы я отказала своей дочери, – видят Семеро, ей нелегко было выговорить эти слова в адрес Джоханны, – в её законном праве. По всем законам Богов и людей, ей должны отойти и Утёс Кастерли, и Риверран. Как её последний родитель, я обязана защищать её права и интересы. И вы уже давно не королева-регент. – Не ты ли рыдала в три ручья, когда тебя потащили под плащ Джейме? Вся столица это помнит. И не надо только притворяться, будто в тебе пробудилась любовь к доченьке моего брата. – Попыталась зайти с другой стороны Серсея. – Я же предлагаю тебе возможность уйти в сторону, тихо и мирно. Тебя никто не тронет, тебе ни в чём не откажут, ты сможешь убраться с глаз всего Вестероса. Никаких забот, никаких насмешливых взглядов, ничего! – Я не плакала. И она не только его дочь, но и моя. То была святая правда. Все слёзы она уже успела выплакать по дороге в столицу, и в проклятый день тройного бракосочетания была холодна и безучастна, как сама Стена... И, как бы горько не было бы этого признавать, Джоханна оставалась её последним убежищем, её последней защитой в Королевской Гавани. Ради Сансы, ради самой себя, ради самого малого, но шанса вновь увидеть Рикона и Арью, она должна была держаться за мирно спящую в колыбели девчонку. Потом? Будь что будет. Но сейчас Джоханна ей нужна. И поэтому она не поведёт разговора о неизбежном приходе драконов. Ей придётся сыграть по навязанным правилам... – Никакого отречения я не подпишу. Дочь лорда идёт первее его сестры. Таковы законы и обычаи державы. – Законы можно, а порой и необходимо, изменить, а привычки и мнения овец львов не беспокоят. – Но с чего уверенность, что они изменятся именно в вашу пользу? – Только это и оставалось возразить Кейтилин. – У лорда Тайвина есть младший сын, младший брат и целый выводок племянников. Каждый из них, в таком случае, может на что-то да надеяться, будучи львом. – Карлику и без того досталось слишком много почестей и титулов, отец никогда не собирался отдавать ему наш замок. Знал, что он превратит его в один огромный бордель, и не собирался этого допускать. – Огрызнулась Серсея. – Младшие линии недостойны рисовать на знамёнах даже драных кошек, куда им до золотых львов? У Утёса Кастерли только одна достойная наследница, и это – я. – Но ваш отец не собирался отдавать родовые владения и вам. Не так ли? – Зелёные глаза загорелись подлинным бешенством. Кейтилин поняла, что ей удалось бросить соль на рану своей мучительницы. – Лорд Тайвин, как бы я к нему не относилась, был умным человеком и прекрасно разбирался в людях, знал их сильные и слабые стороны. И все Ланнистеры отлично знают, какую роль в своих планах он готовил тебе. Она ненавидела издохшее чудовище всей душой, но до чего же приятно было смотреть, как горделивая насмешка пропадает с лица королевы-матери. – Я ведь могу поступить и иначе, Кейтилин. – Сорвалась на шипение подобно змее Серсея. – Я сама всё и подпишу. Никто всё равно тебе не поверит, когда заговорю я. И тогда и ты, и Джоханна останетесь совершенно без ничего, бесправными прижива... – Если бы ты могла так поступить, то зачем приходить ко мне? – Ухватилась Кейтилин за совершенно очевидную слабость в логике. – Зачем этот спектакль? Зачем уговаривать меня? – Мы все ещё родственницы, я хотела оказать тебе эту милость... – Не думаю, что тебе есть хоть какое-то дело до моих чувств и желаний. – Резко ответила пленница. Порядком затянувшаяся беседа вывела её из себя, да и уязвлённая гордость требовала возмездия. Хоть какого-то! – Ты знаешь, что твой сын держится за власть обеими руками. Знаешь, что только король может отбирать и даровать земли и замки. И если я закричу на весь двор, что ни на что не соглашалась, что это не моя рука, то он сделает безошибочный и единственно верный вывод. Что ты нарушила его права и привилегии ради собственного тщеславия, а он подобного не потерпит. – Замолчи! – Более того, – продолжала Кейтилин, – тогда он наверняка решит оставить нас обеих без владений и земель, всё забрав под личную опеку. Ведь таково его королевское право, разве нет? Видя, что Серсея пытается отдышаться, перебороть нараставшую в её груди бурю, Кейтилин испытывала невольную радость. Как же редко ей удавалось поставить хоть кого-то из её пленителей на место! Споры с Цареубийцей всегда заканчивались одинаково – Джейме было абсолютно наплевать на её слова, слёзы, мольбы и стенания. Карлик старался её избегать, узурпатора и тирана она искренне боялась... Но надежда Кейтилин на то, что разочарованная и озлобленная Серсея уйдёт прочь, не оправдалась. Она сделала шаг вперёд, оказавшись совсем близко от жертвы. В полумраке просторного покоя она казалась готовой наброситься на добычу хищной кошкой. – Что же. Раз ты не хочешь по-хорошему, мы поступим иначе. Завтра же я расскажу всему двору, что ты спишь с нашим ненаглядным септоном. Ему дадут уйти в загаженный септрий, за него не беспокойся. – Ядом в её голосе можно было бы отравить всю Черноводную. – Но вот тебя ждёт совсем другой приговор. Серсея намеренно выдержала паузу, наслаждаясь потерянным видом соперницы, и лишь затем продолжила. – Законами нашей державы вдовам не запрещается искать утех на стороне, но вот соблазнять святого человека, настоятеля Королевской септы… Это очень серьёзное прегрешение против веры. Кейтилин непроизвольно сглотнула. Убеждать Серсею в том, что она бы и мысли подобной по отношению к духовному наставнику не допустила, было совершенно бессмысленно. Если она хотела её оболгать, то она всё равно найдёт способ. Да и вспоминая то, насколько порочной и испорченной была львица из Утёса Кастерли, она могла искренне считать, что никакой иной причины для уединённой встречи мужчины и женщины быть не может. А меж тем вдовствующая королева продолжала свою речь. – Слышала ли ты о том, как мой отец наказал шлюху покойного лорда Титоса? Бедняжку несколько недель водили по Ланниспорту с голым задом. Таково наказание для обольстительниц вроде тебя. И, что самое смешное, всё по древнему, ещё времён Первых людей, закону. Поэтому если будешь и дальше строить из себя гордячку, то, поверь, я устрою тебе незабываемое приключение. Тебя проведут по всей столице зимой, с голой задницей, на потеху городской черни. Этим беднягам зрелище наверняка придётся по вкусу. Не каждый день благородные леди трясут перед ними своими сиськами! По всему твоему пути королевские глашатаи будут трубить о твоём позоре, а потом тебя передадут нашим септам. Эти глупые курицы на самом деле отличные тюремщицы, и ты в этом убедишься. Совсем скоро ты, босая, голая, ощипанная и в грязи, будешь мечтать о возвращении в эту клетку... Если не поступишь разумно сегодня. Явно упиваясь своей находкой, Серсея самодовольно ухмыльнулась и медленными шагами направилась к выходу из покоев, очевидно считая разговор законченным. Некогда для леди Кейтилин не нашлось бы наказания хуже. Публичный позор, голодные и похотливые взоры столичной черти, щемящее и давящее чувство собственной уязвимости и ничтожности, понимание, что никакого возвращения к прежней жизни уже не будет. Что может быть страшнее для знатной женщины? Не просто так ещё юная Кейтилин боялась тех страниц старых книг, что рассказывали о подобных случаях. Её воображение живо дорисовывало детали, ничуть не скупясь на них; порой, в самых странных и поразительных кошмарах, она даже представляла себя на месте несчастных... Но теперь, после всего пережитого и испытанного? Угроза королевы-матери не заставила её дрожать, просить прощения или отступить. – Не смею мешать моей королеве. – Ледяным тоном ответила Кейтилин, призывая Семерых-кто-Един себе на выручку. – И мне не нужно думать ни о чём. Поступайте, как знаете. Серсея тотчас повернулась лицом к ней, не дойдя до двери какие-то считанные шаги. То, что она задумывала как эффектный и добивающий удар, оказалось лишь пшиком – и она не могла в это поверить. – Что ты имеешь в виду? – Мне всё равно. – Кейтилин говорила разве что не по слогам, стараясь при этом ровно дышать. – Я уже пережила самый страшный в своей жизни позор. Что такое шествие голышом по сравнению с моей собственной свадьбой? Лучше показать себя честным горожанам, чем Цареубийце. И септрий? Чем заключение в нём хуже моего нынешнего? Там, по крайней мере, будет меньше лицемерия и глупости. Женщина искренне хотела верить в свои слова. Лишь Единый знал, в самом ли деле ей достанет сил сдержаться, и она могла только молиться об избавлении от этой участи. – Если вы хотите, чтобы вся столица посмеялась над вашим покойным братом, то действуйте. Пусть горожане знают, что Ланнистеры не могут управиться даже со своими невольницами, не могут даже их удержать в повиновении. Это ведь именно то, что они должны знать в разгар тяжёлой войны. – С каждым новым словом голос Кейтилин звучал всё твёрже и увереннее. – Горожане знают меня не как девицу Талли из Риверрана и не как леди Старк из Винтерфелла. Если хотите, чтобы они смеялись над вашей фамилией, то не могу вам помешать. Ваш отец пошёл на многие злодейства, чтобы заполучить меня в свой дом, и вы в самом деле готовы так легко перечеркнуть его победу? Минута молчания показалась бедной пленнице вечностью. Она успела представить себе все возможные ответы королевы: истерику, проклятье, призыв стражи... Но Серсея Ланнистер предпочла удалиться молча, на прощание с силой захлопнув за собой дверь. И, разумеется, от этого звука немедленно проснулась Джоханна. С тяжёлым вздохом Кейтилин подошла к люльке. Её ночное бдение было ещё далеко от завершения.

***

Эйгон Блэкфайер Острие его клинка остановилось почти что у самой шеи соперника. Обманный манёвр, показанный ныне покойным сиром Джоном, сработал безупречно, и противник подставился под смертельный удар. Побеждённый Герольд Дейн, в чьих глазах Эйгон видел злобу и досаду, явно хотел что-то прошипеть напоследок... – Достаточно! – Разняла соперников команда сира Барристана. – Эйгон, Герольд, ко мне. Молодые мужчины тотчас повиновались требовательному голосу старшего. Держа известную дистанцию друг от друга, они направились в дальний конец двора, где их ожидал бдительный наставник. Некогда здесь тренировались обращаться с оружием Тиреллы, их близкие родичи и гвардейцы, из-за чего это место располагалось за последним рядом белых стен, прямо под окнами хайгарденской цитадели. Теперь же просторный и удобный внутренний двор отвели для обучения новобранцев Драконьей гвардии и тех, кого посчитали достойным упражняться вместе с ними. Тиреллам этот двор всё равно ещё долгое время не понадобится. На скамьях, укрытых тенью, сидели те, кто уже испытал себя, и теперь учились на чужих ошибках. С некоторыми из зрителей Блэкфайеру уже доводилось сталкиваться; остальные были избавлены от этой встречи – но, тем не менее, никто из них не сомневался в его талантах. – Эйгон, ты подпустил соперника слишком близко. – В своей привычной манере сир Барристан начал с критики победителя. Старый рыцарь считал, что это поможет проигравшему легче перенести неудачу и не даст счастливчику зазнаться. – Будь у Герольда под рукой кинжал, эта ошибка могла бы стоить тебе жизни. Незачем играться и рисковать во время тренировочных боев, эта привычка сыграет злую шутку в настоящем деле. Блэкфайер прошёл через множество боев и стычек за свою недолгую жизнь. Но сейчас его учил и наставлял отнюдь не простой рыцарь. То был человек, сумевший в неравном поединке, обычной сталью, одолеть Мейлиса Ужасного, последнего Блэкфайера, владевшего Чёрным Пламенем! Посему, до тех пор, пока сир Барристан дышит, старый воитель в делах меча и щита будет оставаться величайшим, бесспорным авторитетом. Никакого желания спорить или ругаться с одним из лучших рыцарей в истории Семи Королевств у него не было. Раз сир Барристан видит недостаток, слабость или глупость, значит так оно и есть. Ученик должен слушать, слышать и внимать. Тогда у него будет шанс, хоть и небольшой, достичь тех же несравненных высот. – Герольд, а ты торопишься почём зря. Спешка хороша при ловле скорпионов, да и только. – Теперь настала очередь Дейна выслушивать наставления. – Ты уже давно не новичок и должен понимать, что не надо сломя голову нестись на врага, превосходящего тебя в скорости и ловкости. Оцени соперника и лишь потом действуй. – Я много с кем сражался в Дорне, сир. – Через силу процедил Герольд, чьё болезненное самолюбие не могло не дать о себе знать. – По моему опыту скорость и натиск важнее всего в схватке. – Если ты режешь крестьян или плохо снаряженных пехотинцев, то да. Им нечем защититься от твоих ударов. Но рыцарь в качественном доспехе или хотя бы добротной кольчуге? Это не дорнийская спелая дыня, которая развалится от удара тупым ножом. – Барристан, по мнению Эйгон, порой со своими учениками держался даже излишне по-доброму. Вот как сейчас, когда он принялся объяснять неблагодарному гордецу столь очевидные и простые вещи. – А если враг крупнее тебя и лучше защищён? Он только смеяться будет от твоих прыжков, пока ты тратишь драгоценные силы и воздух в лёгких. Спешка ведёт только к скорой встрече с Отцом. – Это если этот Отец есть, и, если он кого-то ждёт. Но не какой-то старик на облаке вручает победу. Её выгрызают собственными зубами. – Разговор не об этом. Пока дорнийский рыцарь и лорд-командующий спорили, Блэкфайер позволил себе перевести дыхание. Доверенный ему недавно оруженосец, юный лорд Эдрик Дейн, поднёс кувшин с водой. Герольд был довольно серьёзным противником, да и общая усталость за день начинала брать своё. Дорниец был проворен, ловок и неплохо обращался со своим клинком – но его горячность и склонность к переоценке собственных сил сыграли с ним дурную шутку. Небось, гордец посчитал, что капитан Драконьей гвардии выдохся, что он совершит ошибку, подставится... Блэкфайер его разочаровал. Победитель Ролланда Шторма вновь подтвердил своё имя, и не в меру наглый дорниец был посрамлён. Всё равно все эти тренировки не шли ни в какое сравнение с днём взятия Хайгардена. Скольких он тогда убил во имя потомка Дейрона Лжерождённого? Никак не меньше десяти. Ту страшную ночь, что горела тысячей пожаров, ему не забыть никогда. Вокруг него падали враги и союзники, а он отделался всего-навсего парой царапин. Больше всего ему запомнился конец ожесточённой битвы – и то, каким внезапным он был. Ему, капитану драконьей гвардии, довелось повести не только своих людей, но и попавшихся под руку легионеров на прорыв к Ясеневым воротам. Они вели в сердце Хайгардена, и Тиреллы должны были стоять за них насмерть. Блэкфайер и его люди приготовились к кровавой бане, готовясь встретить смерть или победу. Но то ли сир Гарлан уже поспешил перебросить резервы к другим проходам, то ли гарнизон вышел из повиновения, то ли против них выставили безродный и неопытный сброд – отряд Эйгона проник за последний ряд стен как нож сквозь масло, понеся при этом незначительные потери. И когда они уже приготовились к последнему рывку, тогда и пришла весть о сдаче замка. Не было ни отчаянного сопротивления, ни героического самопожертвования... – В поединке победил Эйгон, и об этом не может быть никаких споров. – Огласил своё решение на весь двор сир Барристан. Герольд ничего не возразил старому воину, но отнюдь не из-за пробудившегося в его сердце смирения. Со скамьи раздался грубый голос, принадлежащий Обаре Сэнд. Старшая из дочерей принца Оберина участвовала в сражениях наравне с мужчинами, отличилась в стычках с лордами Простора и при штурме Хайгардена, и была допущена лордом-командующим Драконьей гвардии до совместных тренировок с его подопечными. – Есть, однако, одна проблема, сир Барристан. – Заговорила дорнийка, никого не стесняясь. – В настоящем деле, как вы выразились, редко, когда честно бьются один на один. Всё время посторонние так и норовят присоединиться к веселью. Вот и «честные», «рыцарские» поединки превращаются в побоища. Кому, как не вам, это знать? – Это так. – Тогда, не лучше ли испытать сира Эйгона в неравном поединке? – Продолжила свою мысль Обара, вставая со скамьи и смотря прямиком на Блэкфайера с горящими глазами. – Я и Герольд против капитана гвардии. Под вашим надзором, конечно. – Как ты, Эйгон? – Барристан не мог не задать этот вопрос. – Согласен на такой расклад? – Да, вполне. – Кивнул головой капитан драконьей стражи, сделав последний глоток воды. – Капитан! – Крикнул один из его плащей, которого полчаса тому назад Обара сумела оставить лицом во дворовой грязи. – Не соглашайтесь! – Ничего страшного, Байрон. – Заверил не в меру ретивого подчинённого Блэкфайер. – Нужно быть готовым ко всему. Драться ведь приходится и усталым, и против превосходящего числа врагов. – Здравая мысль, Эйгон. – Одобрил его выбор Селми. – Герольд, Обара, Эйгон, готовьтесь. Блэкфайер прекрасно знал, почему дорнийка выступила со своей инициативой – и почему озвучила её столь озлобленным тоном. Некоторое время назад Обара Сэнд пришла к нему в покои, в кой-то веки без доспехов и копья. Старшая дочь Оберина Мартелла, будучи сама собой, не стала ходить вокруг да около. Он ей приглянулся статью, выправкой, удалью и лицом; она же предложила ему приятную ночь без каких-либо обязательств и ответственности. И, конечно, она нисколько не шутила. Однако, к неприятному удивлению Обары, он его отклонил. Любезно и вежливо, но отклонил. Дорнийка явно ожидала совсем другого ответа, и удалилась оскорблённой в лучших чувствах. Как оказалось, далеко не каждого желаемого ей мужчину она может укротить. С тех пор Обара при каждом удобном случае давала ему понять, что считает себя оскорблённой, а его – ненормальным. До Блэкфайера даже донёсся один, особенно забавный слушок, согласно которому он и вовсе был любителем нежных мальчиков. Может, Обара просто перепутала его со своим отцом? Тот, говорят, ничего против красивых юношей не имеет... В какой-то мере это было даже смешно, ведь сам Эйгон так и оставался чист, подобно самой Деве. Он никогда не участвовал в «развлечениях» многих рыцарей и ратников, после которых в некоторых захваченных поселениях и замках подчас не оставалось женщин, которым бы посчастливилось избежать насилия. В войске Таргариенов уже вовсю ходила популярная шутка о том, что теперь все бабы в Просторе будут рожать либо смуглых, либо среброволосых бастардов. В своём отряде Эйгон подобное непотребство пресекал жёстко и на корню. Его не интересовали и те служанки, горожанки и купчихи, что были готовы добровольно лечь под него за мешок сухарей – или даже за саму возможность прикоснуться к «породистому» валирийцу. И таких предложений он выслушал уже штук семь, не меньше. Но ещё меньше его интересовала Обара. Женщины, столь увлечённо игравшие в воинов, всегда казались ему странными, непонятными и чуждыми. И уж тем если речь идёт о дорнийке, да ещё с нравом и повадками старшей из Песчаных Змеек. Раньше, в прошлой жизни, Эйгон видел своей королевой, своей единственной и законной женой утончённую и умную леди из знатного дома юга Вестероса. В наивных юношеских мечтах она нередко оборачивалась стройной, полногрудой, рыжеволосой красавицей, способной не только радовать глаз мужа, но и быть для него другом и советником. И что же теперь? Теперь он и вовсе запрещал себе думать о чём-то подобном. У него попросту нет никакого права втягивать кого-либо ещё в тот клубок лжи, противоречий и парадоксов, каким обернулась его жизнь. Рабыни и проститутки ему претили, никакого желания портить жизнь дочери знатного дома у него не было. Да и вообще, оценивая происходящее трезво, после того как он стал игрушкой в руках Богов, шансов на долгую и счастливую жизнь у него ничтожно мало. Усилием воли Эйгон отогнал прочь подобные мысли. Он должен полностью сосредоточиться на происходящем здесь и сейчас, иначе он в самом деле будет опозорен перед своими людьми. Ему хватило времени, чтобы собраться с силами и мыслями. Попытка Обары застать его врасплох, со спущенными штанами, не удалась – и в этом дочери принца совсем скоро предстояло убедиться. Эйгону уже доводилось биться что с Обарой, что с Герольдом. Блэкфайер хорошо представлял себе, как достоинства, так и слабости своих соперников. Хитрости, проворства и злобы им не занимать; вот с терпением и осмотрительностью у обоих серьёзные проблемы. Но двоим куда проще навязать условия боя; ему придётся проявить ещё большую осторожность и осмотрительность. Утешало то, что едва ли у дорнийцев было время как следует подготовиться, обговорить тактику и взаимодействие на поле боя. При должном везении, они будут друг другу разве что мешаться. Тем более, что Герольд, как и он сам, не отдохнул после первой стычки. Проворная и ловкая Обара быстро встала рядом с Герольдом, крепко сжимая в правой руке копье. Сир Барристан подал сигнал, как только все заняли места. Тотчас умолкли все подбадривающие слова – никто не хотел навлечь на себя гнев легендарного воина. Сир Барристан не был организатором боёв на волантийской арене, он не намеревался никого развлекать; зрителям разрешалось наблюдать и учиться на чужих ошибках и победах, но никак не обсуждать их. И Эйгон был признателен старику за столь рьяное поддержание порядка. Ему здесь ещё гогота и криков не хватало. Не став дожидаться, пока его соперники соизволят собраться, Эйгон перешёл в нападение первым. Оказавшись рядом с Герольдом, Блэкфайер едва не снёс его ударом щита. Дейн был крепким мужчиной, но даже ему пришлось отступить на несколько шагов и приложить усилия, чтобы не упасть. В ту же секунду Эйгон без затеи пнул Обару по ноге, заставив ту отпрыгнуть в сторону. Юноша чувствовал, как в внутри него растёт что-то иное, что-то хищническое. Перед ним были не равные по силам соперники, а лишь добыча, которую нужно загнать и поймать. До Эйгона лишь по прошествии времени стало приходить понимание того, насколько сильно он изменился после путешествия по руинам Валирии. Его тело стало крепче, быстрее. Он стал слышать звуки, недоступные человеческому уху, видеть в ночной темени то, что не увидел бы и самый зоркий дозорный. Он чувствовал, как становится сильнее с каждой новой луной. Эйгон пытался контролировать эту чуждую силу, что теперь жила в его теле, понимая, что если он отдастся ей без остатка, то бед она может принести не мало. Но иногда стоило спускать самого себя с невидимого поводка. Как во время поединка с сиром Ролландом или вот как сейчас, когда нужно поставить на место зарвавшихся соратников. Ради их же блага. Без труда увернувшись от тычка копья дорнийки, Эйгон молниеносно оказался перед едва успевшим опомниться Герольдом и насел на него с новой силой. Ещё не успевший в полной мере восстановиться после предыдущей дуэли Дейн пытался уклоняться, парировать, блокировать его атаки, но Блэкфайер был сильнее и быстрее. Эйгон выбил меч из ослабшей руки рыцаря и ударил щитом по неприкрытой голове Герольда. Ошеломлённый дорниец упал на спину, прижимая руку к голове. Обара, решив воспользоваться отвлечённостью Эйгон, почти сумела зацепить его, но юноша, извернувшись не хуже гадюки, вновь атаковал и через несколько десятков ударов сердца, Обара также лежала на земле, будучи сбитой с ног. Драконий инстинкт побуждал Эйгона добить оступившуюся жертву, но, глубоко выдохнув, Блэкфайер, взял свои чувства под контроль и заставил себя усмирить жажду крови. Со стороны скамеек, на которых явно не ожидали столь стремительного исхода учебного поединка, раздались аплодисменты и одобрительные возгласы. То своего капитана поддерживали гвардейцы, а равно и те рыцари, кому поражение дорнийцев пришлось по душе... Правда, все звуки смолкли, когда он подал руку лежащей на земле Сэнд. В этот момент его не волновали ни её нрав, ни её обида, ни то, что ещё пару мгновений тому назад его инстинкт велел ему добить её: он должен был помочь побеждённой. – Благодарю. – Тихо ответила дорнийка, все ещё старавшаяся поймать в лёгкие воздух. – Ничего особенного. – Только и ответил Блэкфайер. – Я сделал, что должен был. Так оно и было. Покойный сир Джон с детства учил воспитанника, как правильно обходиться с соперниками. Тот из них, кого оставили в песке и грязи, поднимется уже настоящим врагом; тот, кому помогли, будет за это признателен. По крайней мере так чаще всего и случалось. Это правило сполна доказала история самих Блэкфайеров: кто бы поднялся против короны во имя самовлюблённого и драчливого рыцаря? Даже Роберт Баратеон смог понять этот принцип, потому и был любим своим рыцарством даже спустя столько лет правления. – Это был отличный бой, Эйгон. – Одобрительно произнёс Селми. До сих пор Блэкфайер не мог привыкнуть к похвалам от этого старика. Почему ему настолько приятно их слышать, разве имеют хоть какой-то смысл слова лорда-командующего на службе у фальшивого государя? Разум же тотчас подсказывал, не без ехидного смешка, что он и сам давно на службе у того же узурпатора. И уже немалого успел на ней добиться! Своими руками он выиграл для него неприступный Штормовой Предел, принимал деятельное участие в боях и кампаниях, всегда исполнял отданные ему приказания как верный слуга. Раз сам потомок Деймона Претендента напропалую торгует честью и делом всего рода, то чего ждать от простых рыцарей? Впрочем, в глубине души Эйгон знал истинный ответ на этот вопрос. Похвала от сира Барристана была похвалой от самого достойного рыцаря последних поколений, истинной живой легенды, прославленной не только навыками владения мечом и копьём, но и непоколебимой чистотой. И для него, запутавшегося и потерянного, это одобрение значило как никогда многое. Эйгон, убедившись, что Обара твёрдо стоит на своих двоих, подошёл к Герольду с тем же самым намерением. Но он, в отличии от Сэнд, его дожидаться не стал. Герольд сам поднялся на ноги, хоть и с видимым усилием; пожалуй, для него принять чью-то помощь было бы куда большим поражением, чем неудача на тренировке. – Ещё увидимся, Блэкфайер. – Сквозь зубы процедил Дейн, чья злоба так и осталась бесплодной. – И скоро. – Не сомневаюсь, Герольд. – Учтиво, но холодно ответил капитан Драконьей гвардии. – На сегодня всё. – Провозгласил Селми. – Все по своим постам согласно распорядку. Толпа, а равно и побеждённые им дорнийцы, поспешила разойтись. Раз лорд-командующий велел, остаётся лишь подчиняться. Сигнал оруженосцу пришлось повторить дважды, настолько лорд Звездопада был поглощён недавним поединком. Теперь, торопясь и кружась вокруг своего рыцаря, он явно пытался загладить эту вину. – Герольд этого не забудет. – Тихим голосом, едва ли не заговорщицким шёпотом, произнёс Эдрик. – И не простит. – У меня хватает врагов и недругов. Сильных и могущественных, богатых и знатных. – Если бы только его оруженосец догадывался, о чём вещает его рыцарь... – Ещё один ничего не изменит. – Но, сир, Герольд – это не рядовой завистник. Он никогда не забывает обиды, реальной или мнимой, а вы его унизили перед десятком глаз. Такого он точно не простит. – Интересное у тебя мнение о родиче. Пусть и далёком. – Подметил Эйгон не без интереса. – Обычно люди защищают свою кровь, пусть даже она того и не заслуживает. – Дейны из Горного Приюта всегда были... Особенными. – Парень говорил уклончиво, в общих словах, но верно. – Они уверены, что с ними несправедлив весь мир, и постоянно рвутся ухватить всё, что плохо лежит. А Тёмная Звезда – худший за несколько поколений... Отец всегда говорил, что опаснее его в наших горах никого нет. За ним уже тянется кровавый след, и никто так и не призвал его к ответу. Даже никаких толком доказательств не оставил. А ещё у него хватает друзей и помощников. Да и были слухи, что они с королевой Арианной когда-то были… близки. – Мы все ещё боремся за одного государя и против общего врага. Пока сир Герольд об этом помнит, я не причиню ему никакого зла. – Тут Эйгон ощутил лёгкий укол в сердце, и решил проговорить кое-что полезное для оруженосца. – Рыцарю надлежит чётко различать врагов и соперников, Эдрик. Иначе он рискует оказаться один против всех и серьёзно пожалеть о совершенных им глупостях. – Я-то понимаю, сир, да. – Заверил его мальчишка. Ума ему действительно хватало; ещё бы к нему чуть-чуть побольше решительности... Хотя всё приходит с опытом. Да и ему ли не знать, в какую бездну может завести храбрость? – Но Герольд этого не поймёт никогда. – Поэтому ты и не его оруженосец. Не забивай себе голову разными страшилками. Твой кузен не стоит подобного внимания. – Победитель тренировки подвёл черту под разговором. – Нам пора идти. Они вдвоём подошли к сиру Барристану, как раз закончившему инструктировать остальных капитанов. Пожилой рыцарь ещё раз похвалил Эйгона как за рыцарское поведение, так и за проявленное им мастерство. Селми отдал подчинённому указания на завтрашнее утро и поспешил отпустить того восвояси. Никуда не торопясь, победитель направился в отведённые ему покои, не забывая временами поглядывать за спину, где плёлся усталый, но довольный оруженосец. Блэкфайеру до сих пор было нелегко поверить в то, что он оказался наставником для молодого и знатного лорда. Ещё до штурма Хайгардена Визерис призвал его к себе, представил юного Эдрика Дейна и предложил гвардейцу заняться его воспитанием. Эйгон, зная гораздо больше государя, хотел было отказаться от этой ноши: он искренне считал, что мальчик заслуживал рыцаря честнее и порядочнее него самого. Но король был как никогда настойчив и убедителен, да и сам Эдрик оказался уж больно красноречив. С тех пор последний потомок Деймона Блэкфайера воспитывал лорда Звездопада, стараясь во всем подражать покойному сиру Джону... И понимая, что он вновь врёт, вновь умалчивает и притворяется. До чего же лучше было бы Эдрику под крылом лорда-командующего! Тому нечего скрывать, его навыки и умения куда обширнее и глубже... Сам же он, конечно, того пока не понимал. Воспитанник пока ничем не разочаровал учителя. Расторопный, удивительно неприхотливый для владетельного лорда, он с голодной жадностью впитывал все уроки и наставления. Эйгон не мог без чувства гордости наблюдать за его успехами в поединках против других оруженосцев, с особым удовольствием подмечая превосходство Дейна над несчастным Хейгоном. Уже сколько времени этот Старокровный при государе, а мечом всё ещё орудует будто сковородкой! Право, некоторые мужчины куда уместнее смотрятся в женских платьях, чем в доспехах и с оружием. Помимо этого, с Эдриком было и о чём поговорить, ведь умён и начитан он оказался совершенно не по годам. Эдрик не без стеснения признался, что проводил долгие вечера и ночи в отцовской библиотеке, поглощая том за томом. Другие рыцари осмеяли бы подобное увлечение; Эйгон же его только поощрял. Ведь настоящий лорд должен быть развит всестороннее! Впрочем, и у ученика были свои загадки. Лорд Эдрик не только привёл с собой рыцарей и ратников подвластного ему дома. Вместе с ним на войну отправилось легендарное сокровище Дейнов, их несравненный Рассвет... И это удивительное оружие по сей день хранились у лорда Дейна в крепком сундуке, так ещё и не увидев света дня. Все дорнийцы – да что дорнийцы, все рыцари, кто знал об оружии Эртура Дейна, Меча Зари – поражались подобной скромности владыки Звездопада. Они не могли себе представить ситуацию, чтобы воин, обладая восхитительным клинком, не спешил его обнажить. Сам Блэкфайер долгое время не мог понять поведения своего оруженосца, пока, наконец, не вызвал его на откровенный разговор. Тогда-то всё и прояснилось. Оказалось, что Рассвет, в отличии от остальных валирийских клинков, не передаётся по наследству от старшего к младшему. Он вручается достойнейшему, тому, в чьих руках меч послужит правому делу – и послужит надёжно. Последним из этого списка был сир Эртур Дейн, и с тех пор подобающего преемника не нашлось. Лорд Эдрик с нехарактерной для юноши рассудительностью решил, что артефакту незачем собирать пыль в далёком Звездопаде, и забрал его с собой — но так и не решился извлечь его из богато украшенных ножен. Кому, как не Блэкфайеру, было дано понять подобный подход? Об этом в Вестеросе или не знали, или забыли, но потомки Деймона Блэкфайера тоже получали Чёрное Пламя в знак признания и уважения. Недаром без него остался Деймон Второй; равно как и не просто так Эйнис уплыл на встречу своей смерти без главного наследства Завоевателя. И, когда меч оказался в недостойных руках братоубийцы Мейлиса, поражение его дела было предрешено. Никому не стоит вызываться нести семейное бремя без уверенности в своих силах... Из плена размышлений о наследии и его бремени Эйгона вырвал голос выбежавшего прямиком на него королевского оруженосца. – Сир Эйгон? – Что такое, Хейгон? – Эйкс Веймонд зовёт вас. И только вас. Просит не задерживаться.

***

Двигаясь по бесконечным коридорам Хайгардена, Блэкфайер вновь и вновь размышлял о своём непростом, запутанном положении. Он всей душой ненавидел подобные моменты тишины и спокойствия: если его ничто не отвлекало, собственный разум начинал терзать душу множеством тяжёлых и безответных вопросов. Хейгон был неплохим малым, но, в последнее время, он стал ещё менее общителен; попытка его разговорить провалилась тотчас. И, конечно, стоило воцариться тишине, как незваные мысли поспешили заявить о себе. Прошло уже много времени с того страшного дня в Валирии, что навсегда разделил его жизнь на до и после. Уже немало безлунных ночей он провёл в небесах, осваиваясь со своим удивительным даром – и не безрезультатно. Позапрошлой ночью он заметил нечто крайне любопытное и удивительное. Раньше каждое превращение в дракона давалось ему с большим трудом и приносило агонизирующую боль. Тело будто горело в вулканах Старой Валирии, руки молили, чтоб их отрезали, голову раздирало на части изнутри... Но вот уже позавчера эти столь знакомые, столь ненавистные ощущения отступили. Его превращение прошло как никогда легко, так, словно он попросту извлёк сталь из ножен. Эйгон взмыл в тёмное, безлунное небо, наслаждаясь каждым мгновением свободного полёта – и великолепным чувством контроля, ощущением, что всё и вся ему подвластно. Ложные чувства, переменчивый миг. И безжалостное осознание того факта, что вся волшба мира не могла приблизить его к достижению целей. Да, конечно, он мог обернуться драконом посреди ночи, сжечь покои Визериса, сжечь покои леди Эйлинор и остального окружения короля. Как показывает история, Таргариены более чем горят, и от него удара никто не ожидает. Но что потом? Он не сможет заявить права на армию Визериса. В лучшем случае его поддержат бывшие Золотые Мечи и то не факт. К тому же оставалась ещё и Дейнерис, для которой он тут же станет кровным врагом. Цареубийство лишь растянет и без того затянувшуюся войну, даст небольшой, но шанс Ланнистерам, обречёт всю державу на продолжение кровопролития. И это не говоря о том, что он торжественно клялся этому человеку в верности, обещал защищать его от врагов и оберегать его жизнь – а цену таким словам Эйгон знал хорошо. Многие грехи Отец Небесный знал за Блэкфайерами, но клятвопреступниками его род никогда не был. Будучи последним потомком Чёрного Дракона, он не имел права пятнать его имя подобным злом. Более того, с каждой новой луной Эйгон всё больше и больше сомневался в себе как в потенциальном государе. Почему он решил, что именно он непременно достоин Железного трона? Он ничем не правил ни единого дня за свою жизнь. Ему не приходилось принимать решения за других людей, распоряжаться казной, вершить правосудие. Он успел пройти через Седьмое пекло, имя которому Валирия, его рука до сих пор не знала поражений – но всё это не делает его лучшим королём. Потомок Лжерождённого делами, множеством дел доказал свои способности и заслуживающие подлинного уважения достоинства. Раньше ему легко было презирать негодяя, вырожденца, окружившего себя рабами и потерявшего любой намёк на рыцарское благородство... Теперь Эйгон нёс его знамя, ел его хлеб и пил его вино, принимал участие, пусть и малое, в его советах, и подобное блаженное неведенье было теперь недоступной роскошью. Он увидел его суд, он узнал, каким человеком был Таргариен – проклятье, он сам проникся к нему уважением! Неужели он в самом деле готов всё бросить, всё разрушить ради очередной погони за миражом? Миражом, смертоносным что для родной крови Блэкфайров, так и для их друзей... А ведь под его именем вновь готовились погибать несчастные и непричастные. Несколько дней назад в его комнату пришла винная торговка, желавшая якобы продемонстрировать товар лицом – а на деле оказавшаяся посыльной того самого таинственного друга из Королевской Гавани. Представилась она как Элейна Пик и тотчас поклонилась «истинному королю» да так, что у Блэкфайера не осталось сомнений в искренности этой самозванки. Она заверила Эйгона, что работа в столице ведётся, и что война завершится скорее рано, чем поздно – но при этом «зимние узурпаторы не доживут до весны». Самого Эйгона она просила лишь продолжать в том же духе, оставаться на страже, не доверять временным попутчикам, и в случае нужды искать торговку под прозвищем Винная Лоза. Женщина ушла в ночь, оставив позади себя обуреваемого десятком противоречий юношу. И эти противоречия он до сих пор не разрешил. Ему порой хотелось найти эту женщину, дать ей денег и велеть начать новую жизнь, никогда более не связываясь с драконами – красными ли, чёрными ли. Или, ещё лучше, отправить её к отцовскому другу с последним «королевским» приказом – всячески способствовать воцарению Визериса Таргариена и его славному правлению... И этим предательским шагом окончательно предать павших и погибших? Похоронить надежду и мечту, ради которых жили, воевали и умирали лучшие люди Вестероса? С чувством облегчения Блэкфайер вошёл в указанную Хейгоном дверь. На ещё какое-то время он сможет избежать необходимости смотреть правде в её ледяные очи. Вместо них он оказался под прицелом пурпурных глаз эйкса Веймонда Дориара. Впервые за последние дни Блэкфайер видел на лице военачальника довольную улыбку, совсем было пропавшую после взятия Хайгардена. Морщины разгладились, сидел он расслабленно, а подле совсем недавно отложенного в сторону письма возвышался винный кувшин. – А, вот и наш славный чемпион. Ну давай, проходи. – Дориар ухмыльнулся и указал на сосуд. – Не думал, что именно ты окажешься моим первым собутыльником в этот день, но, пожалуй, у Богов в самом деле недурное чувство юмора. – И каков же повод? – Спросил рыцарь, стараясь сохранить идеальное внешнее спокойствие. Удивительно, но из всех приближенных Визериса лучше всего к нему относился именно Дориар. Тот самый надменный эйкс, войско которого Золотые Мечи разбили в Спорных землях; тот самый воин, которого Блэкфайер превзошёл в своём первом настоящем деле. Эйгон ожидал постоянных издёвок, унизительных поручений и злобы; Эйгон опасался мести, способной сорвать его собственные планы и намерения. Однако Веймонд смог его удивить. Бывший триарх не использовал свои статус и влияние, чтобы ему мстить, не строил он и мелких пакостей. Более того, только ему не было совершенно никакого дела до подлинного происхождения Эйгона, благо этот волантиец видел в первую очередь не красные и чёрные цвета, но благородных зверей. – Повод прекрасный. Мне пришла весть из Волантиса. – Дориар предложил гостю угощение, и Блэкфайер не заставил его повторяться. – Я стал отцом. Не зря мы с Джейнарой хорошо поработали перед моим отплытием в Тирош. Пишут, что мальчик родился крепким и здоровым, что моя жена родила его без каких-либо затруднений, и что их здоровью ничто не угрожает. Она назвала его Вейрисом и написала, что засранец орёт на весь дворец так, что у рабов уши вянут. И что груди мамки сосёт так, что за уши не оттащить. Весь в меня. – Веймонд довольно усмехнулся. – Воистину добрая новость. – Искренне ответил тот, что почти смирился с исчезновением своего дома. – За такое и в самом деле можно выпить. – А о я чём? – Веймонд, преисполненный самых светлых чувств, даже соизволил подвинуть поближе к гостю кувшин. Дело осталось за малым. – Я пью за Вейриса, – чинно провозгласил Эйгон, подняв кубок вверх, – и пусть Семеро благословят его здоровьем и счастьем. – И пусть Балерион придаст подобающую силу его рукам. – Торжественно произнёс новоиспечённый отец. По счастью, поглощённый личным триумфом Веймонд не заметил, как невольно исказилось лицо Эйгона от этого упоминания валирийского бога. Благо после ещё нескольких тостов оба в достаточной мере расслабились, чтобы перестать обращать внимание на такие детали. – Наконец, достойное вино. Думал было, что обречён до самого конца этой проклятой войны глотать здешнюю мочу. – Простор поставляет свои вина и в Волантис, эйкс. И они славятся неизменным качеством товара, его незабываемым вкусом и ароматом. – Славились. Ещё долгое время всё здесь будет со вкусом пепла и трупного яда. – Злобно пошутил Дориар. – Всему виной глупое упрямство этих баранов. Теперь их край обернулся очередной пустыней, и им некого винить в этом помимо самих себя. – Бывали здесь войны и похуже. Десятки королей рвали эти земли на владения, Таргариены грызлись друг с другом без пощады и без жалости. Тут нет ни одного виноградника, который никогда бы не горел. – Не сдавался Блэкфайер. Пренебрежение волантийцев к его родному краю уже сидело у рыцаря в печёнках. – Но люди всё вернут. Упорства, трудолюбия и умения им не занимать. Таков уж народ, что здесь обитает. – Надеюсь, это так. Это, в конце концов, в их собственных интересах. – Эйкс и бывший триарх хмыкнул. – Было бы совсем печально, окажись здешние андалы похожими на своих родичей из Андалоса. Те как жили в грязи и нищете во времена Валирии, так с тех пор ни на что и не сподобились. – Непросто добиться процветания, когда каждое лето по твоим полям ходят наёмники, а нередко наведываются ещё и дотракийцы. Человек, постоянно думающий о выживании, не может заплыть жиром. – Вновь защитил честь одного из племён Вестероса Блэкфайер. – Кровь тут ничем не поможет. Я воевал в Спорных землях, и их обитателям происхождение от старой крови ничем не помогло. – Спорные земли? Да какие уж там валирийцы? Дворовые псы, беглецы и вольноотпущенники. Ни чести, ни… – С этими словами Дориар махнул рукой, завершая толком и не начавшееся обсуждение. – Но если говорить более серьёзно, то я вызвал тебя не для того, чтобы спорить о племенах, обычаях и народах. Король намерен поручить тебе важное дело. Блэкфайер не видел Визериса уже как несколько недель. С государем всё время встречались другие, и уже они передавали королевскую волю всему остальному войску. Обычно то были или Дориар, или Даленнис, или Селми: самые доверенные и близкие Визерису люди. Показательно, что приказы и распоряжения никогда не передавались через дорнийцев – несмотря ни на что, южанам так и не удалось стать незаменимыми помощниками... Но то, что королевский приказ вновь озвучивали не напрямую, тоже не прошло мимо внимания Эйгона. В самом начале похода подобное нисколько бы его не удивило. Тогда на него голодными волками смотрели все, и был он обычным гвардейцем. С чего бы королю общаться со своим дальним родичем? Но после взятия Штормового Предела отношение значительно переменилось. Визерис стал выделять его среди остальных рыцарей, его окружение перестало на него шипеть, временами Блэкфайера приглашали на советы. Что же теперь переменилось? Что случилось с Визерисом? Никто из тех рыцарей и гвардейцев, с кем Эйгон сошёлся, тоже не видел Таргариена уже довольно давно. Неужели им всем «просто» не везло? Ведь кое-кто – с их слов, разумеется, – все же встречался с завоевателем. Рассказы эти, правда, исходили от тех сотоварищей, на чьё слово Блэкфайер не стал бы полагаться... – Чего желает Его Милость? – Спросил Блэкфайер, ничем не предавая своих сомнений. Сейчас он должен по-прежнему исполнять отданные королём приказы, и незачем вновь раздувать угли подозрительности. – Визерис хочет провести разведку боем у Староместа: понять, наконец, что же там происходит. Сообщения шептунов и разведчиков крайне противоречивы, а лорд Хайтауэр явно многого недоговаривает в своих посланиях. Королю нужен человек разумный и преданный, способный не только мечом работать, но и мозгами. – Скольких людей я могу взять с собой? – Возьми свой отряд и набери людей в качестве усиления. Думаю, двух сотен конных тебе будет достаточно. Это серьёзные силы, но не надо там геройствовать, Эйгон, и не надо пытаться взять город в одиночку. Визерис хочет получить отчёт, и уже на его основе он будет принимать решение, стоит ли отправлять на подмогу более крупные войска или следует повременить. – И я могу сам подобрать воинов? – Да. Старайся выбирать с одной стороны тех, кто знает, с какой стороны браться за меч, а с другой которыми в случае чего будет не жаль пожертвовать. Всё же разведка дело опасное, сам понимаешь. Можешь прихватить с собой эту дуру Сэнд вместе с Дейном. Идиотов, любящих лезть в пекло без приказа, нужно тратить с умом. – То ли шутя, то ли наоборот серьёзно произнёс Веймонд. – Грамоту со всеми необходимыми полномочиями я тебе выдам. В крайнем случае, если будет что-то действительно серьёзное, ты сможешь принимать решения от имени короля. Что ж, государь принял вполне разумное решение. Блэкфайер видел ровно три дороги из Хайгардена, и не был удивлён, что Таргариен решил направиться к ближайшему из призов. Тем более, что Старомест уже успел поднять драконий стяг, и сопротивление там должно быть минимальным. Должно быть. Но формальная, пустая присяга Хайтауэров мало что значит сама по себе. Помимо лорда Лейтона, этого старого затворника, в городе и его округе действовали и другие силы, почти что наверняка враждебные Таргариенам. Железнорождённые, убийцы и насильники, никогда по доброй воле не преклонят колено, стоит им хоть раз вкусить крови и разбоя – а ведь именно на Старомест они и нацелились. Вспоминая же, что ими руководит пеклов Эурон, попивший столько крови из волантийцев, стоило отбросить любую, даже самую робкую надежду на договорённость. А ведь помимо налётчиков с островов именно во владениях Хайтауэров развернулось самопровозглашённое «Святое Воинство» – и любой, мало-мальски знающий историю Вестероса, мог предположить, что будет с ними дальше. То, что по чистой случайности, новоявленные святоши не поспешили объявить войну «порождениям Седьмого пекла», нисколько не обманывало Эйгона. От воинственных семибожников ничего доброго валирийцам ждать не стоит... – Завтра утром ты получишь письмо от короля к лорду Лейтону. В нём будут изложены как его требования, так и подтверждение твоего статуса. От этого не отвертиться даже старый затворник и ему придётся тебя принять. – Что именно я должен от него потребовать? – Нам надо заканчивать эту затянувшуюся войну, и для этого нужны золото и припасы, в первую очередь. – Начал перечислять Дориар. – Его люди нам тоже пригодятся. Пусть не рассуждает о пиратах и, якобы, смертельной угрозе от них: в его-то городе боеспособных мужчин никогда не бывает мало. И, самое главное, он должен быть готов к открытию своего порта для дорнийских и волантийских кораблей в самом скором времени. Нам как воздух нужны подкрепления и возможность разгрузить наши линии снабжения. Эйгон хорошо понимал, почему именно он избран Визерисом для столь сомнительной чести. С одной стороны, он успел показать себя человеком способным, разумным и достойным королевского доверия – такого можно отправить на встречу с не вызывающим ничего кроме подозрений лордом. И, если тот окажется предателем, лагерь Таргариенов не понесёт незаменимой потери. Однако у него была своя, личная причина полезть в драконью пасть. Старомест – это не только богатейший город юга, не только ворота Простора и потенциальные новобранцев. Это ещё и дом мейстеров, оплот и очаг всего учёного знания Семи Королевств. Сир Джон неоднократно говорил, что там можно найти ответ на любой вопрос, если искать достаточно долго и упорно. И, видят Боги, у Блэкфайера хватало этих вопросов. Конечно, едва ли он найдёт в тех стенах что-либо о своём уникальном положении, даже если будет продолжать свои изыскания до наступления Вечного Лета. О древних Богах давно погибшей Валирии и тонкостях их отношений не расскажут никакие свитки и книги Цитадели... Но наверняка в Староместе Эйгон сможет докопаться до правды о восстании основателя его дома. Там должно найтись что-то, что восстановит его пошатнувшуюся веру в правоту дела Деймона Блэкфайера, оправдает все уже принесённые и все будущие жертвы, напомнит ему о семейном долге. Или же он убедится, что всю жизнь следовал за миражом, служил павшему и безнадёжному делу. Он желал определённости, и Цитадель могла её даровать. – Да, я готов.