Король, Что Носит Меч

Эйлинор Даленнис – Не нравится мне всё это. – Хмуро произнёс принц Оберин, придерживая за поводья беспокойно топтавшегося вороного жеребца и вновь окидывая взглядом безмолвно застывший силуэт Гримстона. – Что именно вас не устраивает? – Саркастично уточнила Эйлинор. – Вот лично мне проще сказать, что мне на этих проклятых островах вообще нравится. – Слишком тихо. – Ответил дорниец, не обратив внимания на шпильку драконьей всадницы. – Даже в разграбленных, сожжённых и покинутых замках кто-нибудь да остаётся. Местные обитатели, которым посчастливилось выжить, бандиты и мародёры, надеющиеся поживиться остатками чужого добра, обездоленные и нищие босяки, ищущие конуру, в которой можно переждать холода. Впрочем, вы и сами это отлично знаете. А тут… никого. Словно всё вымерло. – Замок ещё не обыскивали. На стенах и башнях и впрямь никого нет, но мало ли кто прячется в подвалах и на подземных уровнях? – С сомнением протянула женщина. – Вряд ли бандиты или беглецы-крестьяне стали бы размахивать знамёнами с вершины донжона. – Они бы и прятаться не стали. – Возразил Мартелл. – Даже безграмотный бродяга знает, что если в замок вступает чьё-то войско, то лучше показаться сразу, а не ждать, пока солдаты, которые и без того скоры на расправу, примут их за вражеских лазутчиков или засаду. – Оберин сделал паузу и снова осёк своего коня. – Но, возможно, вы правы. Если кто-то здесь и выжил, то Грейджой и его разбойники отбили у них всякое желание попадаться кому-либо на глаза. – Скоро узнаем. – Коротко ответила Эйлинор и направила коня к распахнутым воротам безмолвного Гримстона. Чуть больше двух недель назад королевский флот приблизился к берегам Щитовых островов и начал их планомерную осаду. Первым был отбит Южный Щит, находившийся ближе всего к устью Мандера. На нём не было крупных поселений и серьёзных крепостей, поэтому моряки Таргариенов управились с ним быстро. Однако та лёгкость, с которой Эурон сдал один из четырёх главных островов архипелага, внушала недоверие и опасения. Пусть железнорождённые никогда не славились, как упорные бойцы, готовые выдерживать длительные сражения, но крайне неудобные для маневрирования больших кораблей воды Щитовых островов давали преимущество юрким ладьям пиратов. Даже с драконами зачистка Щитов могла стать суровым испытанием, но пока всё шло гладко. Второй странностью стало то, что занимаемые деревни и городки стояли почти полностью омертвевшими. Разумеется, о «славной» традиции железнорождённых вырезать мужчин и забирать женщин и детей в рабство было известно всем, однако даже после самых разорительных набегов многие быстро возвращались к своим домам. Здесь же царила холодная, безлюдная пустота, которая очень ярко контрастировала с тем, что следов самого грабежа было не так много. Чтобы железнорождённые в своей жадности не унесли всего, до чего смогли дотянуться? С куда большей вероятностью солнце бы взошло на западе и село на востоке. Зато изувеченных трупов селян было в избытке. Хоть Эйлинор и успела насмотреться всякого в Спорных землях, но даже её и других ветеранов Драконьей гвардии пронимало от того, что они видели в брошенных поселениях. Немногочисленные, полубезумные от пережитого ужаса выжившие прятались в землянках, погребах, пещерах и не могли сообщить ничего толкового или полезного. Складывалось впечатление, что пираты после неудавшегося похода на Старомест попросту обезумели и решили в отместку превратить Щитовые острова в одну сплошную братскую могилу. Многие в войске так и считали: загнанная в угол крыса теряет рассудок и кусает всех, до кого только сможет дотянуться. Но Эйлинор видела, что Визериса терзают гораздо более зловещие предчувствия – пусть он ими и не спешил поделиться. Так или иначе, но после Южного Щита следующей целью стал Серый Щит, вотчина дома Гриммов. Впрочем, Эйлинор сомневалась, что хоть кто-то из этих Гриммов доживёт до прибытия королевских войск. Здешняя картина мало чем отличалась от уже виденного Даленнис ранее: пустые деревни, брошенные поля и скот, горы тел. И ни одного налётчика, ни одного вражеского корабля. Грейджой с целым флотом словно растворился в морских просторах, хотя Визерис был уверен, что Эурон никуда не уходил с Щитовых островов, поскольку отплытие Железного флота на север непременно было бы замечено с берега континента. Присутствие врага ощущалось повсюду, будто он всё время где-то поблизости, но пока что не попадается на глаза, и это сильно угнетало многих. Даже внешне непоколебимый Визерис был напряжён и угрюм, что для хорошо знавшей его Эйлинор было заметно. Король с большой осторожностью отнёсся к первым успехам и постоянно вылетал на Эйксионе на разведку, надеясь обнаружить флот Эурона, а порой посылал в разведку и саму Эйлинор с наказом не вступать в бой в одиночку. Однако с воздуха им удавалось обнаружить лишь беспокойное море и молчаливые скалы. Уже никто в войске не радовался лёгким, бескровным «победам», всё чаще командиры и их бойцы озвучивали своё недоумение. Взявший в руку меч ищет врага, и, не найдя его, человек теряется. Всё, что им было известно об Эуроне Грейджое, говорило в пользу долгой и кровопролитной кампании, но никак не о бескровной прогулке. Сегодняшним утром армия Таргариенов подошла к Гримстону, расположенному на западной окраине Серого Щита. Один из крупнейших замков Щитовых островов был давним оборонительным форпостом, защищавшим Простор от атак железнорождённых в те времена, когда они ещё могли вести долгие войны с Гарденерами за господство на море. Вместительная гавань и внушительные стены делали Гримстон удобным опорным пунктом для флота, поэтому его захват был первоочерёдной задачей. Однако, судя по тому, что видела Эйлинор, штурма не потребуется. Замок, за который Железный флот мог бы зацепиться, стоял пустым и покинутым. Первые солдаты, что прошли через разбитые ворота, которые так никто и не потрудился восстановить, не обнаружили ни железнорождённых, ни кого-либо ещё. Вернулись все посланные вперёд разведчики, в чём лично убедились гвардейцы. Тогда Эйлинор на Сонарис спустилась на землю, чтобы проконтролировать захват опустевшей твердыни, а сам Визерис остался в воздухе, кружась в окрестностях и обыскивая их на предмет неожиданных сюрпризов, которые мог бы преподнести Грейджой. Уже перед воротами к ней присоединился Оберин со своей свитой. Дорнийцы, обычно шумные и боевитые, следовали за Мартеллом в почти что гробовой тишине, потеряв где-то на Южном Щите свой прежний задор. Также Эйлинор заприметила поблизости и Ланселя с отрядом семибожников. Недавние оборванцы, ныне облачённые в добротные кольчуги и латы, уже не выглядели ходячим мясом для заваливания крепостных стен, но Эйлинор всё ещё дважды бы подумала, прежде чем доверить таким союзникам прикрывать свою спину в драке. Из фанатиков получаются отчаянные рубаки, но солдаты из них паршивые: слушаются только собственных пастухов, лишены любого понимания тактики, не способны на подлинную верность. Да и, на взгляд Эйлинор, семибожники мало чем отличались от красных, от которых в последнее время были одни проблемы. Что те, что другие служили не Визерису, а своим Богам, и женщина прекрасно знала, какой занозой в заднице могут стать подобные люди. Однако Эйлинор не могла не признать, что этот Белый Рыцарь пока что держал данное им слово. Он привёл под драконье знамя фанатиков, он не допускал конфликтов с людьми короля, его проповеди не вносили смуту и разлад в войско. Женщина лишь надеялась, что это перемирие будет достаточно устойчивым. Что оно продержится до того дня, когда общими усилиями будут упокоены многочисленные безумцы этого заморского края – Эурон, Джоффри, Станнис и Балерион один знает кто ещё. Позже, когда наступит долгожданный мир, Визерис придумает, как разобраться со всеми этими фанатиками, в какие тряпки они бы не оборачивались; в нем она ничуть не сомневалась. Внутренний двор Гримстона на первый взгляд ничем не отличался от множества иных, что Даленнис успела увидеть в Просторе. Просторное, огороженное стенами пространство соединяло замковую цитадель с многочисленными пристройками, без которых андальские лорды не могли вести своё хозяйство. Женщина приметила конюшню, псарню, арсенал, казарму, септу, несколько колодцев... И ни единой живой души. Ни одного стражника, ни одной служанки, ни даже псины или коня. Рассказ разведчиков вновь подтвердился вопреки всем робким надеждам Девы-от-Меча: покой Гримстона не нарушало ничто, кроме вошедшего в него отряда. – Замок Гримстон со всеми своими землями возвращается под руку Визериса из дома Таргариенов, третьего его имени, короля андалов, ройнаров и Первых людей, короля Семи Королевств и Защитника державы! – Чуть громче, чем надо было бы, прокричала Эйлинор. Она словно пыталась хоть как-то разрушить эту оглушавшую тишину. – Все, кто выйдет и немедленно присягнёт законному государю, будут помилованы! В одном дорниец прав: любой сохранивший рассудок оборванец выйдет на поклон к занявшей его убежище вооружённой до зубов толпе. Иначе не избежать ему расправы скорой и, вероятно, заслуженной. Зато воспользовавшись подобным предложением можно не просто остаться с головой на плечах, но ещё и получить какое-никакое место при новых хозяевах. Но ведь то речь о сохранивших рассудок – а таких на Щитовых островах они толком не встречали. Эйлинор до сих пор не могла спокойно вспоминать о последних из встреченных ими выживших. Девчонке было лет девять или десять, но она была седой, словно древняя старуха, а из её широко распахнутых глаз лились слезы, а сама она только беспомощно звала мать, не способная даже припомнить её имени. В её движениях, в её словах, в её не прекращавшемся плаче было что-то неестественное, что-то тёмное и жуткое. Фанатики забрали её к себе, и Даленнис была им за то искренне благодарна. Эйлинор с детства привыкла к крови и насилию. Она прекрасно знала, насколько жестоким может быть мир, да и себя отнюдь не считала святой. Ей довелось убивать, грабить, обманывать; на собственной шкуре довелось испытать зло. Однако всё то было привычное, земное зло. Дева-от-Меча знала, как с ним бороться, как за него платить и что с ним делать. Теперь же она терялась. С того проклятого дня, как серые крысы показали им с Визерисом тех ужасных чудовищ, Эйлинор никак не могла отделаться от воспоминаний в своей голове. Как побеждать подобных монстров? Кто – или что – стоит за их создателем? Как бороться с чем-то настолько чужеродным? Эйлинор не боялась людей из плоти и крови. Но подобное... – Все, кто выйдут и присягнут, будут помилованы! Ответом вновь было только удушающее, гробовое молчание. Рука Эйлинор так и тянулась к Тёмному Сердцу, но разум понимал, до чего же подобный жест посреди пустоты будет нелепым. Кого она собралась потчевать валирийской сталью? Воздух? Так его заколоть невозможно, да и колени он не может преклонить. А она должна помнить о своём авторитете, о своём положении... – Всё как всегда. – Холодно, отчуждённо подвёл итог Оберин. – Если мы кого-то и найдём... – Давайте не будем строить догадок раньше времени. – Ей и без того было тошно. Чем раньше они покончат с обыском, тем скорее можно будет остановиться тут на ночь; чем раньше они обживут Гримстон, тем скорее тени и пустые страхи оставят её. – Мы должны проверить здесь каждый уголок, каждый камень. К прибытию Визериса здесь должно быть всё чисто. Едва ли Эурон Грейджой разжился диким огнём – этой пиромантовой мочой, как говорили драконьи гвардейцы из Вестероса – но кто знает, какую гадость он мог привезти с дальнего востока? После того памятного письма от Дейнерис король стал опасаться подобных ловушек и требовать от слуг как можно большей осторожности. Женщина, со своей стороны, всячески приветствовала подобное разумное решение. Им противостоял враг таинственный и смертельно опасный, предосторожности были совершенно не лишними. Погруженная в свои мысли, Эйлинор не заметила, как к ней приблизился Лансель. Пастырь нового Святого Воинства обходился простеньким конём, лишённой любых украшений кольчугой и самым обычным мечом... – Здесь отовсюду несёт смертью и разложением. – Сходу заявил Ланнистер. – Гораздо сильнее, чем в деревнях и посёлках, где мы были до того. Эйлинор напрягла все свои чувства... И не ощутила ничего. Никакого трупного зловония, никакого «аромата» крови и дерьма, к которым она была привычна с младых ногтей. – Вам кажется, сир рыцарь. Поверьте, я с тринадцати лет дралась и убивала, и я прекрасно представляю себе вонь мертвечины. – Она старалась быть любезной, хоть и получалось это из рук вон плохо. – Миледи, ради своих и ваших людей, я обязан возразить. – Не сдавался упрямый фанатик. – Лучшее, что мы можем сделать – это придать всё это место драконьему огню. Трубите отход, призовите государя и вдвоём спалите Гримстон. Не оставьте здесь ничего, и тогда мы... – Чтобы мы остались без удобного замка, где можно разместить на постой людей? – Возразил ему Оберин. – Без удобной гавани? Вы сами догадаетесь, какой будет реакция людей, или мне нужно её проговорить? – Порой, сир Оберин, лучше ночевать под зимним небом. – Продолжал настаивать на своём Лансель. – Миледи, я повторяю: трубите отход и сожгите здесь всё. Даленнис, однако, уже приняла решение. Кораблям Визериса нужна пристань, его воинам нужна стоянка и крыша над головой. Передышка пригодится и Эйксиону с Сонарис, без которых победа над Грейджоем будет стоить непозволительно дорого. Наконец, ей и её Визерису самим необходим отдых. Ему нужно собраться с мыслями, составить план, подготовиться к решающему бою, и всё это гораздо лучше делать в каменном замке, чем в продуваемом морскими ветрами шатре. Любая засада уже давно дала бы о себе знать; у железнорожденных не хватило бы выдержки на столь долгое выжидание. Если же Лансель прав, и в подвалах действительно остались расчленённые, осквернённые тела... Их можно будет вытащить и сжечь. Для этого совсем необязательно лишаться достойного замка и ещё пуще раздражать и без того беспокойных людей. Мёртвые получат своё упокоение, но в первую очередь надо позаботиться о тех, кто ещё жив. О тех, кто может отомстить за жителей этих несчастных камней. Есть разница между осторожностью и глупостью. И она, хорошо представляя себе эту разницу, второй не допустит. – Нет, сир Лансель. Мы должны освободить Гримстон, а не превратить его в угли и пепел. План определён государем, и я не намереваюсь его изменять только из-за ваших необъяснимых предчувствий. – Мои люди пойдут в конюшни и арсенал. – Недовольно ответил Лансель, чей тон давал понять, что спорить или менять принятое решение он не собирается. – Идущая оттуда вонь иная. – Они пойдут туда, куда мы им прикажем. Однако вместо ответа Лансель удалился, всем своим видом показывая полное равнодушие к её последнему замечанию. Именно поэтому Дева-от-Меча и не могла терпеть фанатиков. Что взять с людей, не способных придерживаться простых, понятных правил войны? И ведь она не могла призвать Ланселя к ответу, его очередную выходку придётся спустить этому засранцу с рук. Ей хотелось многое сказать – но Даленнис прикусила язык, вспомнив о разговоре с Визерисом и его указаниях. Раз он решил воспользоваться семибожниками, ей надлежит подчиниться, а не препятствовать. Поскорее бы с железнорождёнными покончить; тогда можно будет заняться и слугами Семерых. И наверняка Визерис позволит ей принять в этом самое непосредственное участие. Она понимала, что должна первой отправиться в цитадель во главе самого крупного отряда. Именно она, как предводитель, обязана подать пример личного мужества. Сама показать людям, что их страхи и опасения беспочвенны... Но что-то в словах этого безумца смутило Эйлинор. Никто, ни самый надменный лорд, ни самый обиженный септон, никогда не звали Ланселя Ланнистера трусом; они говорили о десятках грехов, но не об этом. Все, кто пережил Старомест, твердили о его личной отваге, готовности драться с любым, самым страшным врагом. Может ли такой человек дойти до паники из-за потери душевного равновесия? Может ли он потерять рассудок от увиденного на Южном Щите и, вместе с ним, потерять способность здраво мыслить? Вполне мог. Но вплоть до этого дня никаких признаков ухудшающегося душевного здоровья он не показывал. Белый Рыцарь хорошо представляет себе весь окружающий их кошмар, он не стал бы играться с ней и нести ерунду в столь напряжённую минуту. «Трубите отход и вдвоём спалите Гримстон...» Визерис ведь и сам просил её быть осторожнее... Эйлинор отдала команды, разделила людей на отряды – и сама с Оберином осталась во дворе, с собственными и дорнийскими гвардейцами. Дева-от-Меча перед лицами Богов не смогла бы объяснить, что именно заставило её принять подобное, не самое благовидное решение. Никаких реальных, заметных и понятных причин не было; она по-прежнему не ощущала никакого зловония, а единственной пищей для подозрительности была семижды проклятая, липкая тишина. До каких же глупостей она дошла. Визерис потом непременно посмеётся над ней, а ночью ещё и напомнит, что она действительно осталась всего лишь женщиной, мнительной и слабой... Кладбищенская тишина никак не хотела проходить, несмотря на тот шум, что издавали её воины, и это злило. Она бы с таким удовольствием сейчас оказалась бы на поле боя посреди Спорных земель, где всё было так просто, так понятно. Ты, твой меч, твой враг и его меч – лучший побеждает. Никаких загадок, никаких тайн, никаких монстров, мучающих и без того усталый разум по ночам... Даленнис невольно покрепче сжала рукоять Тёмного Сердца. Приходилось прилагать серьёзные усилия для того, чтобы сохранять внешнее спокойствие. Эйлинор так и хотелось плюнуть с досады и злобы на саму себя, но положение обязывало держаться. Гримстон, конечно, был обителью лорда, не башенкой мелкого ленного рыцаря, но и с Хайгарденом его по размерам никак было не сравнить. По прикидкам Даленнис, кое-кто из поисковых уже должен был вернуться с докладами о проделанной ими работе. Чем раньше они вернутся, чем быстрее они убедятся, что её страхи и опасения совершенно напрасны, тем лучше. Но куда они, Пекло их забери, пропали? Решили поживиться золотишком и добром Гриммов, пока никого из командиров нет поблизости? Да на что они смогут потратить его потратить в походном лагере посреди покинутых, разорённых островов? Да и, к тому же, на дело отправились стойкие, опытные воины. Этим хватит ума поумерить свою жадность. Или эта всего лишь её раздражительное нетерпение, из-за которого время тянется столь долго? Эйлинор поймала себя на мысли, что была бы рада любой компании, кроме несносного семибожника и растерявшего привычную удаль дорнийца. Будь рядом хоть кто-то, сохранивший мужество не только в штанах, хладнокровный и стойкий... Женщина подняла глаза на хмурое, пасмурное небо, но надежда оказалась тщетной. Человеческим глазам не разглядеть дракона за тёмно-серыми зимними тучами. Визерис с Эйксионом вернутся позже, как только убедятся, что окрестности этого замка столь же пусты. Ей, её воинам, её драконице нужен отдых, хороший отдых и поскорее. Да где все? Первыми появились фанатики. Неудивительно; их пастырь не просто так взялся за самую простенькую работу. И, действительно, сам он не заставил себя долго ждать, направив коня к застывшим было Эйлинор и Оберину. – Арсенал пуст, – коротко сообщил Лансель, – Также мы обыскали псарни. Но ни одного кобеля, ни одной суки, никаких щенков. Псарей, разумеется, тоже нет. Но за следами разрухи и разорения мы нашли... – Ни слуг, ни псов, ни даже мух. Тут вообще хоть что-то есть, кроме сучьего камня? – Оберин, очевидно, устал сдерживаться. – Ты, вроде, шёл что-то вынюхивать. Учуял это своё зловоние? – Боюсь, что да. – Уже фанатик перебил дорнийца. – И нам нужно срочно покинуть замок. Здесь поселилось зло. Оно уже близко, я кожей чувствую это. – Да что ты несёшь? Уйти в поле только потому, что тебе привиделась какая-то дрянь? – Миледи, – Ланнистер не обратил внимания на Мартелла, обратившись к ней напрямую, – на стенах псарни, над чьими-то костями, кровью был начерчен ворон... – У них на щитах кракены, косы, осьминоги и Боги знают, кто ещё, – не сдержалась Эйлинор, – наверняка и вороны найдутся. Те же падальщики подстать железнорождённым. Или ещё проще. У какого-нибудь разбойника с загаженной скалы в пьяном бреду проснулось желание порисовать. – Там не простой ворон, миледи... Однако Лансель не успел договорить. Двери, ведущие в великий чертог Гримстона, распахнулись с такой силой, будто их выбил удар драконьего хвоста. Внимание всех оставшихся во дворе тотчас оказалось приковано к проёму, из которого выбегали, один за другим, её воины. Те, кого она отправила на разведку. Большинство безоружные, кое-кто в крови – и все как один с безумными глазами. Убегая прочь от неведомой напасти, они неистово орали на все возможные лады. – Спасайтесь! – Бегите! – Прочь! – Бежим! – Мёртвые идут! Эйлинор не могла поверить глазам и ушам. Ей довелось за жизнь насмотреться на паникующих, бегущих и побеждённых, но ничего подобного она не зрела под луной. В этом оре и гвалте слышалось что-то первобытное, что-то дикое. Что могло напугать бывалых воинов и закалённых головорезов? Кому удалось превратить гвардейцев и рыцарей в истерящую бабью свору? Неужели... Страшным усилием воли она взяла себя в руки. Как бы то ни было, с чем бы им не пришлось столкнуться, панике и страху нельзя поддаваться. Они куда опасней любой вражеской стали. – Стоять! Стоять! Стоять! – Даленнис принялась отдавать приказы, возвращаясь в привычную для себя стихию. – Остановите их! Остальным приготовиться к бою! Громкий, хорошо поставленный голос воительницы вывел из оцепенения людей. Привычные к повиновению гвардейцы Даленнис встали на пути беглецов, намереваясь остановить их и привести в чувство. Однако исполнить порученное оказалось совсем непросто. Спасавшиеся бегством не обращали внимания на приказы и увещевания; только цепкая хватка и пара крепких ударов в морду помогали им опомниться... Но не остановить полностью. Воины брыкались подобно норовистым коням, и слепой бы заметил, как отчаянно они рвутся назад, за ворота Гримстона... Только то, что они побросали оружие, уберегло отряд Даленнис от братоубийственной резни. – Что случилось?! – Обращаясь ни к кому и сразу ко всем орала во всю силу лёгких Эйлинор. – Чего вы пересрали?! Что вы там такого увидели?! Отвечайте! Дева-от-Меча привыкла, что её команды обычно пользуются должным уважением. За годы, проведённые среди наёмников, она руководила сотнями и тысячами самых разных людей. Повиновение было ожидаемо... И потому-то его отсутствие на сей раз оказалось особенно обескураживающим. Ни один из горе-дезертиров не пытался оправдаться, объясниться или попросту дать ответ на прямой вопрос; казалось, что разум они оставили там же, где и своё оружие с дерьмом. – Бегите прочь! – Спасайтесь! – Прочь! – Мы все умрём! И, наконец, кто-то из беглецов очнулся настолько, что сумел выкрикнуть страшное объяснение. – Мёртвые! Они не... Ни... – На нас напали мёртвые! – Чего стоите?! Бежим! Оправдалось худшее из подозрений – то, которое она всячески гнала прочь, не желая его даже обдумывать. Грейджой оставил позади себя смертельную ловушку. Орудием стали обитатели замка и окрестных деревень, наживкой служил Гримстон, и они попались в умело расставленный капкан. Сколько там... Тварей? Что именно это за твари? Как остановить повальное бегство – и как её воинам управиться с чудовищами? Неужели... Неужели ей в самом деле придётся драться с «ними»? Эйлинор ощутила давным-давно позабытый холод в желудке, предательскую дрожь в правой руке. Что это за новая напасть, что это за... Чувство? Первым от потрясения очнулся Лансель. Белый Рыцарь повернулся к шокированным людям и закричал во всю недюжую силу своих львиных лёгких. – Все, кто любит Богов! Вознесите молитву Воину и сомкните ряды! Семеро смотрят на вас – не подведите их! – Обратился пастырь к своим пешим ратникам. Проклятье, Эйлинор могла поклясться, что короткий призыв действительно повлиял на его «баранов». Они не разбежались, не побросали щитов, но сомкнули ряды и ощетинились копьями. – Миледи, я заклинаю вас: спешите назад и седлайте драконицу. Нечеловеческая сила и особенно пламя нам нужны как воздух. Мы допустили и без того слишком много ошибок. Нам нельзя терять более не минуты. В душе Эйлинор тотчас поднялась буря. Ей почти что приказали оставить её воинов наедине с ужасающей, потусторонней угрозой; неужели она в самом деле их бросит и подчинится «совету» семибожника? Что тогда о ней подумают остальные? Кто удержит гвардейцев, рыцарей и дорнийцев от повального бегства, стоит ей первой повернуться спиной к опасности? Да и кто осудит тех, кто бежит следом за предводителем? Но не успела она прийти к решению сама, как из дверей, ведущих в цитадель, появились «они». Эйлинор почувствовала, как внутри у неё всё перевернулось. Десятки, сотни разложившихся тел, поднятых чёрной магией, надвигались на них, подобно живой волне из плоти, костей и крови. У них не было строя, не было оружия, не было ни единого проблеска разума в вытекших глазницах. Но им всё это было и не нужно, если живые и так были готовы дрогнуть и побежать, даже не попытавшись дать отпор. Она поняла правоту Белого Рыцаря. – Я вернусь с драконом! – Заверила она окружавших её перепуганных насмерть солдат. – Отходите со двора! В порядке! Лансель, Оберин, вы командуете ими! Мартелл знал толк в управлении людьми, а Ланнистер пользовался невиданной властью над душами и умами. Если кто-то и сумеет управиться, так эти двое. Эйлинор развернулась, со всей силы задала шпор коню и помчалась прочь. Она торопилась к драконице и ничуть не жалела бедное животное под собой, готовая загнать его до смерти. Со лба ручьём стекал холодный пот, дрожь била по спине, а сердце словно пыталось сбежать из груди. Как они победят? Сможет она справиться? Как там те, кого она оставила? Как убивать уже мёртвое создание? Откуда берутся твари, способные сотворить «подобное» с людьми? Откуда эти твари берут силы для «подобного»? Как «подобное» вообще возможно? Эти и ещё сотня других, не менее опасных, вопросов резали её возбуждённый разум подобно сотне острых кинжалов. В ушах по-прежнему стояли полные безумного страха и отчаяния крики, а глазами воительница видела искалеченный труп какой-то служанки, идущий убивать живых. И сколько «подобных» ещё окажется в Гримстоне? А скольких они повстречают на пути к Грейджою? Неужели она в самом деле вернётся в это безумие, когда можно просто... Нельзя. Она Вернётся. Должна. Никаких «можно». Воительница оставила Сонарис неподалёку от Гримстона, на поляне увядшей травы и засохших цветов. Драконица в самом деле там и оказалась, но белоснежная красавица отнюдь не покоилась в тиши и умиротворении. Она сновала с одного конца поляны до другого, нигде не находя покоя, фыркала – словно пережитый наездницей страх передался и драконице. Лихим движением воительница спрыгнула с еле дышавшего коня, и в считанные мгновения очутилась подле своего зверя. Та протянула ей на встречу свою изящную, красивую голову, казавшуюся чуждой в этом кошмаре, будто надеясь услышать от женщины какое-то объяснение. – Sōnarys, Sōnarys, dōnys, kelītīs. – Причитала Эйлинор, стараясь успокоить могучего зверя и восстановить дыхание. И то, и то ей просто так не давалось. – Sōvī, aderī. Riñus, sōves, sōves. Сонарис, наконец, прислушалась к словам всадницы. Зверь лёг на землю, давая ей возможность вернуться в седло. Но даже повторение привычных, давно ей известных движений, давалось Эйлинор с трудом. Она тысячу и один раз забиралась на Сонарис, но именно сегодня, именно сейчас руки не желали слушаться, седло казалось ненадёжным и скользким, а пот попадал в глаза и мешал смотреть. Она словно час потратила на то, чтобы занять положенное место и застегнуть ремни; стоило ей добиться успеха, как Эйлинор замерла, словно замороженная на месте чьим-то волшебством. Увиденный и услышанный кошмар, казалось, поглотил её разум: Эйлинор должна была приказать Сонарис подняться, она должна была спешить на выручку остальным... Но губы не желали открываться, а на язык никак не шли верные команды. «Что я здесь делаю...» Раздался зычный, мощный рёв с небес. Он-то и выдернул Эйлинор из этого мерзкого паралича. Из-под тёмных облаков показался силуэт. Его очертания с каждым мгновением становились всё чётче и чётче, и теперь замыленные глаза Даленнис смогли его разобрать. То был Визерис! Он вернулся! И он летел на Эйксионе прямо к Гримстону, туда, где в нём и нуждались... В них нуждались. Ало-чёрная комета пронеслась над ней и взгромоздилась на каменном бастионе Гримстоне, готовая принести живым первую победу над мёртвыми. Эйлинор перевела дыхание и убрала со лба предательский пот. Впервые за эти минуты, что показались ей вечностью, разум воительницы прояснился. Всё сводилось к набору простых истин. Он вернулся. Она тотчас окажется рядом с ним. Они справятся и победят. По-другому просто быть не может. Ни о чём другом она попросту не станет думать. – Vēzot, Sōnarys!

***

Визерис Таргариен – Не думал, что найду вас здесь. – Раздался после непродолжительного молчания тихий, скорбный голос Ланселя Ланнистера. – Сам не собирался сюда заходить. – Самого себя Визерис слышал будто издалека. Он надеялся найти в этой заброшенной и загаженной замковой септе уединение и хоть какой-то отдых от всего произошедшего за этот день кошмара. Отдав необходимые приказы, найдя в чудом уцелевшем после пожара крыле замка более-менее приличную спальню для Эйлинор и почти что насилу уложив её спать, Визерис отправился в скромную пристройку, которую Гриммы отвели под молельню. Но там он застал лишь разорение и оглядывавшего всю эту разруху Белого Рыцаря. Разбитые статуи Семерых валялись на залитом кровью полу, от витражей в окнах остались только воспоминания, а холодный морской ветер свободно проникал вовнутрь. Скромную утварь порубили топорами до такой степени, что не нашлось даже желающих её забрать с собой. И, наконец, на алтаре лежал белоснежный человеческий череп, в чьи глазницы были вложены застывшие угли. Таргариен не знал и не мог узнать, кто именно стоял за осквернением этого места – был ли то Грейджой, его слуги или выжившие из ума пленники. Однако ему пришлось признать очевидное: своей цели они добились. Даже ему, человеку более чем скептичному к Богам и божественному, находиться здесь было не по себе. В особенности после сегодняшнего. – Ворон дотянулся и до этого уголка. – У Визериса не было желания гнать Белого Рыцаря прочь. – Тут нечему удивляться. – Лансель подошёл к поруганному алтарю и аккуратно, заботливо снял с него череп. – Подобные Грейджою существа никогда не проходят мимо святых людей и освящённых Богами мест. – И откуда такая осведомлённость? – Так учат священные книги. – Тон Ланнистера был лишён какой-либо назидательности. – Обычным убийцам, разбойникам и ворам далеко до подобных чудовищ. Большинство обитающих на диком тракте можно возвратить к богобоязненной, праведной жизни. Даже пролитая людская кровь – не однозначный приговор в глазах Отца Небесного. Но подобное...  Визерис не мог не согласиться с размышлениями своего неожиданного союзника. В этом замке септа явно не была исключением из общего правила, тут налётчику толком нечем поживиться; все совершенные здесь преступления были порождены не «простыми» жадностью и завистью. – Может, ваши священные книги учат и тому, чего они этим добиваются? Белый рыцарь тяжело вздохнул и продолжил: – Кто-то говорит, что подобными зверствами они уподобляются тем, кому служат. Кто-то уверен, что демоны в человеческом обличии попросту не способны сдержаться от следования собственной природе. – Зелёные глаза вождя фанатиков впились в Таргариена. – Я же уверен, что речь идёт о колдовстве. Уверен, что та... Толпа мертвецов, что встретила нас у ворот, и этот осквернённый дом Богов, как-то связаны друг с другом. Таргариен ничего не смог ответить – да и нечего было отвечать. Воспоминания о произошедшем были слишком свежи и горьки. Семижды проклятый Гримстон не должен был вызвать никаких трудностей у его людей. Моряки, опытные воины, два дракона выступили на не такой уж большой замок. Любой нормальный, человеческий, живой гарнизон сдался бы при первом появлении короля на горизонте. Возможно, соберись за стенами фанатики или отпетые разбойники, они бы попытались драться до последнего, но эта схватка закончилась бы скоро и с предсказуемым результатом. Возможные потери были бы минимальными и никакого эффекта на остальное войско не оказали бы. И Грейджой прекрасно понимал всё это. Безумный пират не оставил позади ни единого капитана, ни одного налётчика – ни единой живой души. Никто не стрелял по судам, никто не ожидал воинов на берегу, никого не было на стенах и башнях. Войско Визериса смогло приблизиться к замку без какого-либо стоящего сопротивления... И потом всё полетело в задницу Неведомого. Битва унесла множество хороших людей, неоправданно многих. Первые подсчёты говорили о почти тысяче убитых и раненных, причём то были не зелёные новобранцы. И если бы не драконы, потерь было бы много больше. Сам Гримстон пришлось сжечь дотла вместе с заполонившей его нечистью и многими, кто не успел покинуть ставшей смертельной ловушкой твердыню. Однако не только потери сейчас беспокоили короля. – Люди напуганы и растеряны. Рыцари, латники, наёмники, волантийцы – они все шокированы и потрясены до глубины души. – Перевёл тему государь. С какими бы ужасами они не столкнулись, необходимо думать о будущем. Визерис Таргариен должен был найти способ вдохнуть новую жизнь в дрогнувших людей. За обе жизни, переполненные кровью, насилием и жестокостью, мужчина никогда не видел вооружённых мужчин настолько перепуганными. Опытные легионеры, закалённые в боях рыцари, тёртые наёмники превратились в плачущих, дрожащих девиц. Первое «знакомство» его людей со сверхъестественным, со злом в его чистом проявлении, вызвало у них потрясение, и он обязан тем или иным способом исправить это. Хотя бы как-то. – Разумеется. Тут совершенно нечему удивляться. – Лансель подошёл к разбитому окну. – Никто из них ещё этим утром не представлял себе, что на них могут напасть ожившие мертвецы. Есть тайны, которые лучше не раскрывать – двери, что надлежит оставить запертыми. – Однако пролитое вино в кубок не вернуть. – Парировал Визерис. – Это так. И вы, Ваша Милость, собираетесь что-то предложить? – Белый Рыцарь, наверное, вспомнил, с кем говорит: он отвернулся от созерцания морского пейзажа и вновь смотрел на дракона. – Да, сир Лансель. – После недолгой паузы, Таргариен продолжил мысль. – Я знаю, что ты взял с собой талантливых проповедников. Слышал и о том, что ты сам умеешь находить ключ к человеческим душам. Пошлите людей к кострам. Приди сам к ним. Помоги им понять, успокоится, принять новый мир. Колдовство и чернокнижье одной только сталью не победить, какой бы острой она не была. Отчаянные времена требуют поистине отчаянных решений. Ещё год тому назад Визерис ни за что бы не поверил в то, что ему придётся договариваться с религиозными фанатиками. Тиран из-за моря, муж родной сестры, чемпион странных восточных Богов – о чём он мог говорить с Белым Рыцарем? Стал бы такой человек призывать в свои лагеря безумных болтунов со стороны? Однако судьба решила, что они должны стать союзниками. Союзниками в самой странной, удивительной и попросту пугающей войне на памяти людей. Он и Лансель оказались на одном корабле посреди охваченного штормом моря, и они должны теперь держаться друг друга. Оставалось надеяться, что Ланнистер смотрит на это также. – Вы готовы пригласить меня и моих сторонников к вашим кострам? Несмотря на ваш же запрет? – Лансель помнил о договоре, что они заключили ранее. Что ж, Визерису пришлось признать: ситуация заметно изменилась и не в лучшую сторону. – Да. Когда разговор идёт о смерти и мёртвых, что не хотят оставаться таковыми, слова капитанов и рыцарей не несут такого же веса, как речи святых людей. – Только глупцы упорствуют в прежних решениях. – Грейджой командует не обычными пиратами и разбойниками. Люди не захотят лезть на упырей и умертвия за медные гроши и ради чьей-то власти. Чтобы их воодушевить, надо обратиться к душам; тут-то вы мне и нужны. – Разумные слова, Ваша Милость. Боги – наши меч и щит в схватке с тёмными силами. – В устах любого известного Визерису септона эти слова были бы в лучшем случае пустышкой, в худшем – богохульством. Но Лансель... В самом деле был кем-то особенным. – Однако они не помогают недостойным. – Сегодня же я отправлю сюда слуг, – с готовностью ответил Таргариен, – замковая септа будет очищена от всех следов Вороньего Глаза. Вы – или любой, кого вы сочтёте достойным – заново освятите её впоследствии... – Прошу прощения, но речь не о разбитых витражах, осквернённом алтаре и порченных статуях. Семеро существовали до того, как андалы научились работать с глиной, и будут, когда от нас не останется и праха. Куда важнее, Ваша Милость, другой вопрос. – Какой же? – Вашей веры, Ваша Милость. Неожиданный, странный вопрос повис в тяжёлом, грязном воздухе многострадальной септы. – И причём тут я? – Люди смотрят на вождей за указаниями, приказами... Наставлениями. Меньшие, слабые тянутся к славным и сильным, подобно цветам, следующим за солнцем. Вам ведь известна старая поговорка, что каков хозяин... – Таков и слуга. – Верно, верно. Каждый господин подаёт личный пример, и особенно это справедливо по отношению к королям в моменты великих потрясений. Государи подают пример всей державе, и только от них самих зависит, что это за пример. Посему, Ваша Милость, я спрашиваю: во что Вы верите? Каким Богам молитесь? У него не нашлось готового ответа на этот вопрос. Визерису пришлось задуматься... В прошлой жизни он ставил свечи перед алтарём Воина да скороговоркой проговаривал ему молитвы. Старые ли, новые ли Боги не вызывали в нём должного отклика. Они с семьёй веселились на праздниках, да посещали замковую септу с челядью – на том его благочестие и заканчивалось. Помнится, интереса ради, он несколько раз участвовал в ритуалах и церемониях, что по тёмным ночам устраивала Роанна. Тирошийка с таким невероятным удовольствием стонала, когда они «молились» наедине... Посмотрел бы он на септона, что одобрил бы такое! В новой жизни... До прихода к власти в Волантисе он по-прежнему – формально – возносил хвалу Семерым, на самом деле веря лишь в собственные меч и разум. От наёмника, в конце концов, глупо ожидать чего-то иного. Покорённый им город давал убежище, дом и хвалу всем Богам, каких только знали по ту сторону от моря, но его владыка был занят делами мирскими. Правление, война, подготовка к возвращению домой и, наконец, жизнь. Подданные нисколько не обращали внимания на его недостаток веры, благодарные и восхищённые его победами и успехами. Боги казались далёкими, чуждыми и равнодушными. Кроме одного. Одного Бога, что одновременно наделил дом Таргариенов величайшим благословением и наложил на них страшное проклятье. Хозяин красных жрецов, господин бесчисленных фанатиков, алая и зловещая тень. Р'Глор вернул его дому драконов, сделав для Таргариенов больше, чем любой Бог этого мира... И при этом наложил руку на чрево Дени, намереваясь использовать её в своих таинственных, потусторонних игрищах. То, что сперва казалось выгодной сделкой между главой культа и триархом, оказалось страшной ловушкой. И с каждой проходящей луной Визерис всё больше и больше злился на себя за сделанный тогда выбор. Падучая болезнь, отсчитывающая оставшиеся ему дни, означала одно: в самом скором времени он оставит Дени одну на этом свете – одну до самой её смерти. Даже повторно выйдя замуж, она не обретёт материнского счастья, коего заслуживает. Драконы, власть над двумя континентами, преклонение тысяч людей; всё это рано или поздно обернётся во прах. Лансель не говорил ни слова. Он не торопил собеседника, он ничем не выдавал своих эмоций, чувств или мыслей. Приходилось признать: за годы своих злоключений, этот семибожник научился обходиться с людьми. Наконец, Визерис начал говорить. – Я вырос в Вере, но юность, проведённая в наёмничий компании, никого святым не сделает. Мне пришлось заботиться о сестре, её кормилице, нашем доме как таковом; в таком положении приходится идти на компромиссы с совестью. И, разумеется, когда я командовал наёмниками, мне некогда было размышлять над Семиконечной Звездой – нужно было искать средства, контракты, пополнение. – Сделав короткую паузу, он продолжил. – В Волантисе поклоняются тысяче и одному Богу, для правителя Первой Дочери показывать излишнее религиозное рвение было бы ошибкой. Не говоря уже о том, что соседи налетели на нас подобно стае голодных стервятников. Войны, походы и планы забирают у человека все его свободного время. Что же до сегодняшнего?.. Я не думал об этом, Лансель. Он не сказал ни единого слова лжи, но и умолчал о многом. Пусть они с Ланселем и оказались вынужденными союзниками, Таргариен не намеревался открывать самые страшные семейные истории чужому человеку. Какой бы страшной не была совершенная ошибка, он должен в одиночку нести на себе её груз. – Вы не ответили на вопрос, Ваша Милость. Ваша жизнь в самом деле не была простой, но ведь я не о ней спрашивал. Человек может наслаждаться мирскими благами, но при этом держать Богов в сердце. Человек может страдать и проклинать всех за свои несчастья – и, конечно же, наоборот. Трагедии и тягости сами по себе никого не делают безбожником; куда важнее то, какие именно уроки и наставления мы из них извлекаем. – Мне в самом деле нужно проговаривать мораль этой истории? – Беззлобно, но устало произнёс Визерис. – Хорошо. Я ничем не обязан Семерым, Лансель. От них я не видел никакого добра, никакой помощи, никакого знака. Они неизменно молчаливы и равнодушны, словно камень, из которого сделаны их статуи. Все мои победы, удачи, достижения были куплены моей рукой – а мои неудачи, промахи и проблемы порождены не чьим-то вмешательством. От него потребовали откровенности – и он был откровенен. Усталость и моральное истощение способствовали честности, и Визерис не мог долго притворяться. – Тут, Ваша Милость, и заключается ошибка. Ошибка, которую совершают постоянно, что в каменных замках, что в гнилых хижинах. Отец Небесный сказал: «Счастливы уверяющие, что не зрили». Нельзя путать чудо и циркачество, совершаемое ради аплодисментов и медяков. Боги не обязаны являть свои силы по первой просьбе людей; иначе мы все уже обитали бы на Седьмом небе, среди рек из тёплого молока и берегов из сладкого хлеба. – Никто и не требует от них прислуживаться, сир Лансель. Но есть разница, – Визерис не был готов уступать, – разница между избирательностью и равнодушием. И у меня хватает причин считать ваших Богов немыми, слепыми и глухими. – Если Ваша Милость отрицает Семерых, почему вы обращаетесь ко мне и моей братии? Разве не должны вы считать нас шарлатанами и обманщиками, талантливыми лишь в искусстве одурачивания наивных и ведомых? Злобы и ненависти в тоне Белого Рыцаря Таргариен не почувствовал. Похоже, хозяин фанатиков и господин проповедников искренне желал разобраться в мотивах короля. – В Вольных городах, Лансель, ходит отличная поговорка. – Начал свой ответ король, стараясь звучать как можно более уверенно. – Её любят повторять на рынках, в храмах, во дворцах и борделях. Она сводится к следующему: власть реальна, когда люди верят в её реальность. Воины, ратники и рыцари верят в вас и ваших проповедников, готовы прислушиваться к их словам и мудрости. Это и только это меня в самом деле интересует. Впервые эти слова он услышал от Роанны, во времена столь давние, что они казались позабытым сном. Именно так она ответила на его первые возражения насчёт возможной коронации, когда Деймон Блэкфайер поспешил отвергнуть идею о незаконности происхождения Дейрона Таргариена. Ведь честь королевы Нейрис была защищена самими Семерыми! Тирошийка тогда рассмеялась и поведала ему эту загадку. Ночью того же дня, усталая и довольная, она сполна разъяснила её скрытое значение – и довольно долгое время мужчина не сомневался. Но теперь автарх Нового Фригольда и король Семи Королевств уже не был настолько уверен в этой мудрости. Ему ли не знать, что в подлунном мире действуют воистину непостижимые силы? Ему ли, возрождённому и видевшему возрождение драконов, отрицать реальность и мощь Богов? – Вы слышали историю о Джоносе Непреклонном? – После непродолжительного молчания спросил Ланнистер. – Не припомню. – Однажды валирийские драконьи владыки решили позабавиться и пригласили на свой пир раба из глубин Четырнадцати Огней, бывшего в прошлой жизни септоном из Андалоса. – Принялся за рассказ Лансель. – И хозяин пира, архонт богатый, гордый и властный, принялся соревноваться с Семерыми. Он долго рассуждал о том, как далеко простирается его власть, о силе своего дракона и непобедимости своих воинов. Он провёл скованного септона по дворцу, кичась невиданным богатством и кричащей роскошью. Он напомнил рабу, что держит в своих руках его жизнь и его смерть, что он может как уничтожить, так и возвеличить. Избавлю вас от всех подробностей: речи там уж очень пространные. И, уже пред самим рассветом, возвратившись к гостям, владыка спросил, не готов ли пленный поклониться, назвать хозяина своим новым Богом и обрести свободу, золото и высокое место при столе. – И что же ему ответил септон? – Он попросил драконьего владыку поднять солнце на западе. Вопреки всему, Визерис негромко рассмеялся. Ничего нельзя сказать, в старину семибожники умели сочинять красиво и складно. Даром что из всех звездопоклонников он знал от силы с десяток, в самом деле способных повторить подобный подвиг во имя веры. – Праведный, разумеется, был сожжён на рассвете, но погиб лишь человек, но не сказанная им истина. – Лансель наклонился и принялся собирать с пола осколки разбитых руками злодеев статуэток. – Люди могут тешить себя мечтами и видениями, но им не изменить действительности. Боги не только существуют, но и следят за нами, малыми и великими. Они принимают участие в делах мира, и более чем способны проявлять себя. Таргариен отрешённо смотрел на Белого Рыцаря, вновь испытывая удивительную смесь раздражения и уважения. Нелегко было с ним иметь дело, но и нельзя было не отдать должное крепости веры и убеждений. Кто бы ещё мог, разговаривая с королём и повелителем сотен тысяч, спокойно убирать с каменного пола битый мусор? Право, подобное поведение заслуживало некоторого уважения. – Боги привели вас в Вестерос, Ваша Милость, не просто так. Теперь я в этом уверен. – Собеседники вновь встретились взглядами. – Они знали, что иные государи не справятся с предстоящим испытанием. Их гордыня, злоба, самообман и глупости оставили Семь Королевств разделёнными и ослабленными в судьбоносный момент. Державе и народу нужны были вы, и вы оказались здесь. Об этом Визерис, верный своему скепсису в отношении Богов, не думал. Мужчина твёрдо знал, почему и зачем он вернулся на родной материк, и не видел в этом ничего сверхъестественного или необычного. Он пришёл за Железным троном не ради борьбы с не-мёртвыми, Иными и ещё невесть какими кошмарами. Он о них всех ещё ничего не знал тогда! Всё было куда как проще, и никакого таинственного, зловещего предвидения Визерис в своих действиях и поступках видеть не желал. – Что же Семеро не могли избрать на эту роль кого-то кроме бывшего наёмника, мужа родной сестры и драконьего владыки? – Боги открыли самую священную истину Хугору, вождю полудиких горцев и жестокому воину. – Ничуть не растерялся Лансель. – Они сочли возможным пощадить меня, цареубийцу, и даровать мне второй шанс. Не стоит удивляться их путям и решениям, их можно лишь принять. Визерис почувствовал возможность подловить фанатика, и ни за что не мог её упустить. – Очевидно, смерть свиньи Роберта была угодна Богам. Потому они и позволили его убийце одержать вверх на суде поединком. – Нет. – Твёрдым, уверенным голосом ответил Лансель. – Дело не в том, имел ли Баратеон право на Железный трон или не имел. Боги знали, что я не желал ему смерти, и что я его не убивал. – Весь двор видел, сир Лансель, как ты проткнул жирного борова. И твои Боги знают, что я тебя за это не виню. Никто, пустивший оленью кровь в моей державе, не будет за то наказан. Я бы за одно это сделал тебя лордом... Будь тебе интересна мирская власть. – Да, моя сталь и моя рука убили Роберта. – Заговорил Белый Рыцарь тихим, едва слышимым голосом, будто бы и не обратив внимания на последние слова Таргариена. – Но их вела не моя собственная воля, Ваша Милость. В одно мгновение я потянулся за мечом, намереваясь подать его Баратеону. В следующее мгновение я уже беспомощно лежал на песке, сбитый с ног сиром Барристаном и родным кузеном, а умирающий король шептал последние слова лорду Эддарду. Разумеется, никто не поверил в то, что я не хотел убивать государя – никто, кроме септона Кордина и Семерых. Первый в час полного отчаяния научил меня доверять Богам, а вторые дали мне сил одолеть Сандора Клигана... Но вы, Ваша Милость, в отличии от моих родичей сталкивались с тёмной магией и волшбой. И, думаю... Вы не станете ни смеяться, ни презрительно улыбаться, когда я повторюсь: не я убил короля Роберта. Визерис не сводил глаз с Ланселя. За свои две жизни он повидал немало лжецов и манипуляторов, как талантливых, так и совершенно ничтожных. Государь хорошо понимал, кто, как и когда его пытается обмануть... И сейчас он не мог отрицать очевидного. Ланнистер свято верил в каждое произнесённое им слово, от начала и до конца. Даже словосочетание «король Роберт» прошло мимо внимания Таргариена, уступая дорогу куда более значимому выводу. Если Бог красных жрецов существует, если его рука способна вмешиваться в подлунный мир... То, может быть, и Семеро – не просто обман, которым септоны и присные паразитируют на державе? Что, если этот Белый Рыцарь в самом деле тронут сверхъестественным и божественным? Что, если истории о нём в самом деле правдивы? Король тотчас припомнил бесчисленное множество рассказов о чудесах, якобы совершённых его собеседником. Весь Простор напевал их на разные лады, но в рядах самого нового Святого Воинства эта болтовня попросту не умолкала, и его шептунам подобные рассказы ничего не стоило откопать. Ничем не похожие друг на друга люди с готовностью и убеждённостью повторяли на все мыслимые лады самые дикие истории. Они уверяли, что он способен поднять на ноги умирающего, помочь страждущему, разоблачить предателя и обнажить сущность каждого человека, что святого, что негодяя. Бывшие рыцари, бывшие рыбаки, бывшие бандиты, деревенские септы, бродяги – они все с восторгом расписывали деяния своего предводителя. Восхищённые люди с готовностью признавались, как их предводитель вытаскивал из них грязные, полузабытые секреты, словами и поучениями побуждая к покаянию и изменению. И, с ещё большим восторгом, они вспоминали о том, как Лансель отбирал у Неведомого его стадо. Раненые, лихорадочные, мучающиеся желудком, бесплодные – они находили исцеление. Исцеление... – Неужели Семеро в самом деле... – Порой лучший способ что-то узнать – спросить в лоб. – Отметили тебя? Дали тебе не только спасение от клинка королевского пса, но и дар врачевать чужие раны? – Я удивлён, Ваша Милость, что вы решили спросить об этом только сейчас. С самого Староместа вы могли потребовать ответа, но почему теперь? – Я был обязан приглядеться к тебе. Понять, кто такой «Белый Рыцарь» на самом деле. Только глупцы спешат ухватиться за божественное, не взвесив при этом всех последствий. – Честность за честность. «И мы испытали это на себе». – Разумно сказано. – Согласился с ним Лансель. – Да, Ваша Милость, это так. Боги, в своей милосердной мудрости, дали мне умение исцелять чужие тела, не только души.. С какой же потрясающей уверенностью он это сказал! Это не было самодовольное бахвальство наглого обманщика, о нет. Так о своих навыках отзывается настоящий мастер, лишённый необходимости и нужды красоваться. – И за время твоих странствий... – Он бы проклял себя, не спроси он об этом. – Тебе доводилось исцелять... Бесплодие? – Да. Ведь это Матерь начертала жёнам даровать жизнь, и она способствует этому благому делу. И мне, с её помощью, удавалось подобное. Визерис перевёл дыхание, стараясь собраться с мыслями. Стараясь хоть как-то совладать с ураганом, поднявшимся в сердце – но его опередил сам Белый Рыцарь. Тот, небось, посчитал, что догадался насчёт грядущего вопроса. – Леди Эйлинор ничем не страдает. – Ему послышалось сочувствие в устах фанатика. – Нет на её теле ни болезней, ни проклятий. Незачем беспокоить Матерь, когда её вмешательство и не требуется. Вашей верной спутнице просто необходимо переменить образ жизни. Пусть она отложит меч, снимет кольчугу и облачится в платье; пусть забудет о палатках и конных переходах и заживёт спокойно да в достатке. Усталость, волнения и боязни уйдут, а в душе воцарятся подлинное счастье и радость. Да и вам самим следует больше щадить своё тело. Когда вы оба обретёте покой, тогда она даст вам детей, Ваша Милость. Таргариен на мгновение потерялся. Откровение Ланселя словно окатило его ведром ледяной воды. Что он, что сама Эйлинор давным-давно отказались от любых подобных надежд, как бы женщина в последние луны не пыталась тешить себя. Все те её слова о том, что он по-прежнему должен ей сына, они оба воспринимали как горькую полушутку, призванную подбодрить тяжело больного. По другому и быть не могло, ведь прошло столько долгих, бесплодных лет... Мог ли Лансель расчётливо врать, желая подобраться поближе к сердцу государя? Нет. Визерис успел изучить фанатика: на подобное тот попросту не был способен. Предводитель нового Святого Воинства скорее вырвал бы себе язык, чем осквернил его подобной ложью. Мог ли он искренне заблуждаться? Да. Любой человек способен ошибаться. Однако Ланнистер повидал столько больных и страждущих на своём пути, столько раз прибегал к этому чудесному ремеслу, он говорил столь чётко и уверенно. Ему хотелось поверить – и он поверил. – Я рад слышать твои уверения, сир Лансель. И, уверен, Эйлинор будет счастлива. Визерис ничуть не врал, выражая благодарность. В этот дерьмовый вечер он был бы рад любым добрым вестям; что уж говорить о той, которую он совершенно не ожидал? И, в конце концов, после пережитого ими сегодня кошмара, мог ли он желать для старой любовницы иного исхода, чем счастливой и, главное, мирной жизни? Таргариен едва ли мог вспомнить, когда в последний раз он видел Эйлинор столь слабой и напуганной, как сегодня. Когда всё закончится, он точно заставит её убрать клинок в ножны и просто наслаждаться плодами их трудов. Однако короткая речь Ланнистера помогла ещё и в другом отношении. – Но я должен спросить о другой. О моей жене. О Дейнерис. – Таргариен старался говорить как можно спокойнее и чётче. – Она дважды была беременна, сир Лансель. Дважды лучшие лекари Волантиса уверяли нас, что роды пройдут удачно. И дважды нам пришлось хоронить детей, не проживших и минуты. Дени говорила, что смирилась... Но я мириться с этим не желаю. О себе Визерис просить не собирался. Он уже живёт вторую жизнь, он уже занял чужое тело – и с каждым новым годом король ощущал вес прожитого всё сильнее и сильнее. Король не намеревался и дальше вытягивать из каких бы то ни было Богов дары; он доживёт столько, сколько осталось, не менее и не более того. Но подобная решимость была второстепенна. Куда важнее Визерису было иное: он не мог заботиться о себе первее любимой сестры, любимой жены. Если и возможно для них чудесное исцеление, то заслуживает его она. Кем он был бы, не считай так?  – Лекари сумели назвать причину? – Белый рыцарь не спешил высказывать осуждение. – Хотя бы предположение? – Нет, но они и не могли её назвать. Причина, Лансель... За гранью их понимания. Раз он всё же решился просить помощи, он не имел права на секреты. И, зная, что он полностью завладел вниманием Ланнистера, Визерис приступил к пересказу самых страшных секретов. Как они с Дени повстречали Бенерро, как им было озвучено предложение, как прошёл ритуал – и какой оказалась цена. Таргариен удержался только от повторения всей беседы с красным жрецом после повторной трагедии: легендарные истории всеми позабытой древности не имели никакого отношения к бесплодию Дени. Государь говорил коротко и четко, предводитель фанатиков внимательно его слушал – и не прерывал. Более того, Ланнистер ничем не предавал своего отношения к этому рассказу, сохраняя спокойное выражение на своём лице. – И теперь я прошу тебя о помощи. – Выдержав паузу, Таргариен подвёл итог. – Знаю, что прошу многого. Но, сир Лансель, я – не простой крестьянин. Помоги моей сестре, и я покажу, как дом Дракона умеет благодарить своих друзей. Государь не мог угадать в точности, как именно ответит Лансель на его слова. Фанатик легко мог бы напомнить, что в глазах Семерых потомство брата и сестры проклято и не заслуживает жизни. Напомнить, что с его точки зрения, они живут в страшном грехе и посему недостойны ни прощения, ни благословения. Проклясть их за союз с восточным демоном и бросить ему вызов на поединок. Проклятье, могло произойти что угодно! Но ведь он сам, без какого-либо понуждения, назвал его отмеченным Богами. Он сам говорил, что Вестерос нуждается в нем. Молчание могло показаться вечностью, состоящей из вечностей. – Подобные решения, Ваша Милость, не принимаются с лёгким сердцем. Я должен помолиться, и пусть Старица укажет мне путь своей священной лампадой.