Король, Что Носит Меч

Веймонд Дориар – Ты уверен, что тебе стоит ехать самому? – Вновь спросила Дейнерис. – Ты же знаешь, что загнанная в угол крыса кусает больнее всего. – Угу. А ещё я знаю, что одного из ваших королей убили дорнийцы на переговорах. Ты об этом говорила. Раз пять. – Отшутился Веймонд, устраиваясь поудобнее в седле. – И скажу ещё раз: тебе незачем так рисковать. С них хватит и обычного посла, который озвучит наши условия. Они не в том положении, чтобы крутить носом. – Настаивала драконья королева. – Что мне делать, если они схватят тебя или сразу убьют? От этих недобитков можно ждать чего угодно. – Ты знаешь, сколько мечей в нашем войске? – Ответил вопросом на вопрос Веймонд. – Кажется, тысяч тридцать без малого. Но я не понимаю, зачем ты меня об этом спрашиваешь. Я не так хорошо разбираюсь в военном деле, как ты, и тебе лучше знать точные числа. – Всего тридцать тысяч, Дени. А у нас ещё половина континента служит другому претенденту на ваш железный стул. Я видел карты Долины, Севера. Если они спрячутся в этих горах и заснеженных лесах, то мы будем ещё сто лет за ними бегать, несмотря на драконов. Война ещё не выиграна, и поэтому у нас каждый вшивый пехотинец на счету. А этот Тарли – упрямый сукин сын и хороший солдат, хоть и андал. Лучше я поговорю с ним сам. Получив новости о смерти Джоффри Баратеона, Веймонд и Дейнерис приняли решение без промедления нанести удар по последней вражеской армии, которая отделяла их от Королевской Гавани и до сих пор не сложила оружие. Поскольку девица Тирелл не смогла дать убедительных гарантий того, что Рендилл Тарли послушает своего пока-ещё-сюзерена и решит сдаться вместе с остальными Ланнистерами, Дориар не стал полагаться на случай. Ещё не хватало, чтобы отчаявшиеся вестеросцы успели отступить к уже готовой покориться столице и воспользоваться тамошними запасами дикого огня. Тем более, что один раз Тарли уже использовал его против войска Долины. Не хотелось бы в последний момент попасться в ловушку старого рубаки и поджарить себе яйца на пиромантовой моче. Оставив Маргери Тирелл и её эскорт под опекой бдительной стражи, Веймонд немедленно собрал на совет командиров легионов. Первоначальный план с постепенным окружением и взятием Королевской Гавани в осаду был пересмотрен в пользу более дерзкого и рискованного замысла. Пока что войско лорда Рендилла стерегло берег Черноводной, готовясь обороняться от наступающих из Простора Таргариенов, однако, стоит ему узнать о перевороте в столице и о том, что Таргариены уже организовали переправу выше по течению реки, он наверняка немедленно отойдёт к городским стенам, и тогда кровопролитного штурма будет не избежать. Вместо этого Веймонд объявил, что он соберёт конницу в единый кулак и, не дожидаясь переправы основной массы пехоты через реку, поведёт её в обход армии Тарли, к Хейфорду, после чего выйдет ему в тыл и перекроет подходы к столице как через Королевский тракт, так и через Золотую дорогу. И уже тогда, зажав Тарли между волантийскими легионами, конницей Дориара и Черноводной, они покончат с ним. Дейнерис с её драконицей должны были остаться прикрывать переправу на случай, если враг попытается скинуть их в Черноводную ударом рыцарей. Ранним утром следующего дня Веймонд во главе внушительного отряда в почти шесть тысяч конников выступил в поход. Дорог был каждый час, и потому Веймонд днями и ночами гнал своих людей вперёд, не жалея сил. Переход был утомительным до такой степени, что порой всадникам приходилось спать прямо в сёдлах, в полудрёме продолжая поддерживать своих скакунов в общем строю. Уже через три дня его войско вышло к Хейфорду, застав местный гарнизон врасплох. Впрочем, хозяин замка, деморализованный общим безнадёжным положением и стремительно расползающимися из столицы слухами, предпочёл открыть ворота и сложить оружие, попутно выдав спрятанные в закромах запасы дикого огня. Очевидно, лорд Хейфорд и сам не горел желанием превращать обитель своих предков в погребальный костёр ради проигравших хозяев и от того охотно присягнул Таргариенам. До предместий Королевской Гавани было уже рукой подать, однако вступить в город Веймонд не рискнул. Слишком велика опасность того, что какой-нибудь недорезанный ублюдок всё же дотянется до факела, который обратит столицу Семи Королевств во прах, слишком многочисленно и озлобленно население огромного города, которое может поглотить его не такие уж крупные силы. Следовало немного повременить и вырвать последний коготь у умирающего льва, и поэтому Веймонд повернул на юг, прямо к Черноводной. К тому моменту Тарли, не будь идиотом, уже понял замысел врага и попытался вырваться из намечавшейся мышеловки, но было поздно. Слишком ослабленным было его войско, которое словно чума разъедали повальное дезертирство и развал дисциплины. Оно уже не было способно преодолеть десятки миль до Королевской Гавани за столь короткий срок, а переправившиеся главные силы волантийских легионов при поддержке Дейнерис словно лавина обрушились на отступавших солдат Рендилла. Глубокий обход конницы Веймонда позволил замкнуть кольцо за спиной у оленьих армий на Черноводной. Почти всё пятнадцатитысячное войско лорда Рендилла, последняя надежда узурпаторов на Железном троне, оказалось в окружении в лесах и полях к западу от Королевской Гавани. Отступить в город, зачистить его от мятежников, поднять знамя мальчишки Томмена и занять в нём оборону, было уже некому.  Тем не менее, оказавшиеся в ловушке люди Тарли не спешили сдаваться. Каким-то чудом Рендиллу удалось удержать остатки своего войска от бегства и восстановить пошатнувшийся порядок. Однако это в конечном итоге лишь откладывало неизбежное. Удавка, которую Веймонд и Дейнерис набросили на шею старого рыцаря, постепенно затягивалась, и развязка должна была настать уже сегодня. Их силы соединились ночью, примерно в сорока милях к западу от столицы Семи Королевств, прижав войско лорда Рендилла к излучине Черноводной. Дени предлагала устроить ночной налёт на лагерь Тарли, но Веймонд отговорил её, поскольку лазутчики доносили о большом количестве лучников, арбалетчиков и баллист, которые в теории могли достать до Рейллис или её всадницы. Также их солдаты банально устали после бесконечных маршей, и хотя бы краткая передышка перед битвой была им необходима. На рассвете, когда обе армии вышли из лагерей и выстроились друг напротив друга, неравенство сил стало ещё более очевидным. Баратеоны почти втрое уступали Таргариенам по численности, и это не считая дракона. С одной стороны поля находились измученные, отчаявшиеся люди, которые уже были готовы к смерти, а с другой – полные азарта охотники, собиравшиеся загнать дичь. И всё же Веймонд не спешил трубить атаку, а предпочёл отправить к Тарли гонца с предложением о переговорах лицом к лицу. Это вызывало недоумение и недовольство у многих его офицеров, да и Дейнерис была не слишком обрадована, но Дориар их проигнорировал. Во-первых, Визерис назначил его командовать своим самым крупным войском, и, несмотря на присутствие королевы, последнее слово в военных вопросах оставалось за Веймондом. Во-вторых, несмотря на соблазн одержать красочную победу, размазав практически беспомощного врага ударом поддержанной драконом конницы, мужчина не желал лишних жертв среди своих людей, и в этом с Дени он был предельно откровенен. В конце концов, долг полководца не красоваться, а побеждать и беречь свою армию для этих самых побед. И, в отличие от многих, Веймонд не разделял настроений, что со взятием Королевской Гавани война тут же закончится. Даже потерю пары сотен солдат он считал чувствительной и не нужной, тем более что нельзя было сбрасывать со счетов, что Рендилл мог выдумать какую-нибудь пакость. Поэтому, получив согласие на встречу, Веймонд засобирался на переговоры, вполуха выслушивая ворчание Дени, которая сейчас напоминала не драконью королеву, а сварливую жёнушку или старшую сестру, пытавшуюся поучать непутёвого мужика. – Учти, если ты снова попадёшь в плен, то на этот раз выкуп будешь выплачивать сам. – Фыркнула Дейнерис, ловко забираясь на седло Рейллис. – И не вздумай миндальничать с ними. Ни я, ни Визерис не будем целовать Тарли в задницу лишь от того, что ты наобещал ему золотые горы. – Будет исполнено, Ваша Милость! – Усмехнулся Веймонд и пришпорил коня. По договорённости с Рендиллом, они должны были встретиться посередине поля по три человека с каждой стороны. Веймонд решил не брать с собой переговорщиков, оставив Дейнерис рядом с драконом и войском. Пусть Визерис и не просил его об этом, но Веймонд считал своим долгом по возможности ограждать жену своего господина и друга от лишней опасности. К тому же людям вроде Тарли итак непросто гнуть спину перед кем-либо, и уж тем более непросто будет склониться перед женщиной. Поэтому с Дориаром отправилось двое: волантийский капитан Джаллар, который после успешного подавления восстания Старокровных пошёл на повышение, и сир Джеральд Лонгсворд, к этому моменту уже командовавший конной сотней. Ничего особенного от них не требовалось: лишь держать знамя, иметь грозный, суровый вид и символизировать единство двух основных частей войска, что привели с собой Таргариены в Вестерос. Через пару минут, когда Веймонд с компанией оторвались уже достаточно далеко от первых рядов армии, он заприметил, как с противоположной стороны к ним выехала навстречу столь же небольшая группа всадников. Когда посланцы сблизились друг с другом, Веймонд разглядел вышитую на знамени врага фигуру целившегося в невидимую мишень лучника. Похоже, всё же постеснялся Рендилл поднимать стяг Баратеонов и явился на переговоры под родовым символом. Все эти художества лордов Закатных королевств, где каждый стремился выделиться и нарисовать хоть что-то, чтобы отличаться от своих соседей, немало веселили волантийского Старокровного. Ни в Валирии, ни в Волантисе великие дома никогда не использовали подобную символику: признавались лишь штандарты легионов и знамя самого Фригольда, которое могло использоваться его правителем в качестве своего личного знака. Родовая гордость родовой гордостью, но все они в первую очередь были гражданами, а не местечковыми корольками. Полководец Таргариенов и полководец Баратеонов представляли собой весьма забавный контраст. Моложавый, подтянутый, сереброволосый валириец и пожилой, худощавый, лысый андал. Лёгкий доспех Веймонда контрастировал с тяжёлыми латами Рендилла, и даже их клинки различались как день и ночь. В ножнах у Тарли покоился массивный, двуручный Губитель Сердец. Пусть это был и не столь знаменитый меч, как Чёрное Пламя, но интересовавшийся оружием Веймонд немало о нём слышал. Сам же волантиец, после того как сломал руку во время битвы с Золотыми Мечами в Спорных землях, немного изменил свой стиль фехтования и отказался от классических мечей, которым отдавали предпочтение Визерис и Эйлинор, перейдя на распространённые в землях Кварта сабли. После подавления мятежа Старокровных ему в руки попала парочка фамильных мечей бунтовщиков из валирийской стали, которые приглашённые из Квохора кузнецы по заказу Веймонда переплавили в роскошный, изогнутый клинок, который мужчина назвал Искрой. Идеальное оружие, чтобы рубить головы в конной схватке! На мгновение Веймондом овладело азартное желание скрестить Искру с Губителем Сердец, но он тут же вернул себя в реальность, где он должен проявить красноречие, а не мечом размахивать. – Сомневаюсь, что для вас это приятный разговор, поэтому опустим формальности и перейдём к делу. – Обратился к своим врагам волантийский военачальник. – Я – эйкс Веймонд Дориар, джовенио Нового Фригольда. Со мной сир Джеральд Лонгсворд и Джеллар из Волантиса. Я позвал вас на переговоры, чтобы лично озвучить своё предложение, которое, весьма вероятно, позволит сохранить вам жизни. – Рендилл Тарли, лорд Рогового Холма и десница короля Джоффри Баратеона. – Грубо и сухо представился вестеросский лорд и слегка качнул лысой головой в сторону находившегося по правую руку от него юноши. – Сир Дикон Тарли, мой сын. И сир Хайл Хант. И какое же предложение ко мне может быть у слуги восточного тирана? – Тирана? – Ухмыльнулся Веймонд. – Занятно это слышать от того, кто служил узурпатору, который в грош ни ставил жизни своих подданных и отсиживался за высокими стенами. Впрочем, недолго он правил. И не помогла ему ваша служба, милорд, как и не поможет сейчас вам ваша преданность не заслуживавшему её мертвецу. Моё предложение очень просто: перестаньте упрямиться и сложите оружие. Я не могу обещать помилование лично вам, лорд Рендилл, это уже будет решать мой господин. Но вашим людям и вашему сыну не за что погибать понапрасну. Отправьте их по домам и сохраните им жизнь. – Ты предлагаешь сдаться. Мне, лорду Тарли? Сдаться на милость человеку, который окружил себя колдунами, демонопоклонниками и работорговцами? Сдаться человеку, который привёл за собой орду дорнийских выродков, которые выжгли юг Простора дотла? Сдаться сыну Безумного Короля и мужу шлюхи Мартелл? – Рендилл смачно сплюнул наземь. – Дерьмовое предложение. Веймонд подавил желание выругаться и закатить глаза. Почему-то этот немолодой андальский воин сейчас ему напомнил покойного дядю, триарха Вариона Дорталоса. Его несгибаемость, решимость и упорство позволили ещё до вторжения дотракийцев сплотить разобщённых тигров и бросить вызов узурпировавшим власть слонам. И кто знает, как бы повернулась история, если бы случайная стрела не сразила его у стен родного города, за чью славу он всю жизнь сражался? У дяди в браке рождались одни дочери, и, наверное, поэтому старик Варион воспринимал своего племянника как сына, которым Боги его так и не наградили. И поэтому Веймонд знал в том числе и о тех чертах характера триарха, которые всю жизнь ему мешали. В особенности, о поистине ослином упрямстве, которое заставляло его цепляться за безнадёжную затею даже тогда, когда в этом уже не было никакого смысла. Интересно, это судьба всех доживших до седин солдат, становится спесивыми баранами? – Если вы считаете это предложение дерьмовым, милорд, то у меня есть и другое. Мы можем сейчас с вами расплеваться и разъехаться в разные стороны. После этого я скомандую наступление и сотру в порошок остатки вашей армии. – Пожал плечами Веймонд. – Как думаете, ваши воины предпочтут сгореть в драконьем огне или попытаться переплыть ледяную реку в доспехах? Думаю, в любом случае итог будет одинаковым. – Ты плохо меня знаешь, если думаешь, что смерть может меня напугать. – Ответил Тарли. – Если ты так уверен в своих силах, то к чему этот фарс? Возвращайся под платье к своей драконьей госпоже и покончим с этим. – Этот фарс к тому, что я пытаюсь сохранить жизни людей. – Спокойно ответил Веймонд. – Какая трогательная забота от того, кто переплыл море, чтобы сжигать, убивать и насиловать. – Фыркнул Рендилл. – Я знаю, как в Вольных городах относятся к жителям Семи Королевств, считают их варварами и дикарями. Для настоящего мужчины, который не забыл о своей чести и гордости, предпочтительней принять смерть в бою, чем владычество таких господ. – Вообще-то я говорил о своих людях, не о ваших. Если вы решили дружно сдохнуть, то мне-то какое дело? Я разговариваю с вами лишь потому, что я не желаю лить кровь своих товарищей и соратников, даже если её потребуется совсем немного, чтобы похоронить вас. Так что никакой заботы, лорд Рендилл, только расчёт. Хотя, признаться честно, меня удивляет то, как отчаянно вы хотите умереть. И зря. Визерис ценит людей вроде вас, и, кто знает, быть может ваши таланты ещё пригодятся державе? – Державе, которой правят дорнийцы, волантийцы и красные демонопоклонники? – Мрачно ответил Тарли. – Даже сумасшедших семибожников в Староместе это не смутило. – Заметил Веймонд. – Почти все лорды Простора уже присягнули на верность Таргариенам. Многие из них сумели сохранить жизни, титулы и земли. Их дома продолжат существовать и дальше. А ваш? Тарли скривился, словно от зубной боли. Очевидно, что если сам он и не слишком боялся проститься с жизнью, то вот тащить за собой сына и остальную семью… – Судьба моего дома – не ваша забота. – Резко бросил Тарли. – И не забота твоего хозяина. – Правда? Кажется, в Роговом Холме остались ваша жена и трое дочерей. И там сейчас наш гарнизон, в котором полно дорнийцев. – Холодно заметил Веймонд. – Я уже смирился с этой потерей. – Негромко произнёс Рендилл, но Веймонд видел, как вспухли желваки на его щеках от еле сдерживаемой ярости. – Глупо было бы ждать снисхождения от восточных рабовладельцев. – Мы не воюем с женщинами и детьми. – Перебил того Веймонд. – Ни я, ни Визерис. Но я предлагаю подумать, что станет с ними, если и вы, и ваш сын сложите здесь головы? Короне необязательно кого-то карать, ей достаточно будет не вмешиваться и молча наблюдать за тем, как ваши младшие ветви, отчаявшиеся от разорения соседи или хоть те же дорнийцы, которых вы так ненавидите, растаскивают всё, что найдут ценного в ваших землях. А затем кто-нибудь ловкий приберёт к рукам несчастную вдову и её детей, и на этом история вашего рода закончится. И всё ради чего? Ради того, чтобы вы померли красиво? Веймонд дёрнул за поводья коня и приблизился ещё ближе к Рендиллу. Дикон и сир Хайл потянулись было за оружием, но старший Тарли их одёрнул небрежным взмахом руки. Сам же лорд Рогового Холма продолжал оставаться безмолвным, о чём-то думая. – Послушай сюда, старик. – Процедил Веймонд, оказавшись в считанных футах от Рендилла и отбросив остатки церемониальности. – Если ты думаешь, что кому-то от твоего рыцарственного самосожжения станет лучше, то ты ошибаешься. Знаешь, на кого ты похож, Тарли? На безумного мальчишку Джоффри, который тоже собирался уйти красиво. Только если он собирался сжечь с собой всю Королевскую Гавань, то ты хочешь сжечь с собой своё войско. Хочешь погибнуть сам? Дело твоё, но сначала отправь своих людей по домам. Посмотри на своего сынка. Сколько ему? Четырнадцать, пятнадцать? Он-то хоть женщину познать успел? – Я бы предпочёл, чтобы мой сын погиб здесь, а не был замучен в плену твоими шавками! – Не выдержав, рявкнул Тарли. – Я видел, что Безумный Король делал с теми, кто шёл против него. Слышал я и о том, как твой господин захватил власть в ваших землях. Таргариены не те люди, которые забывают и прощают. И если вся та толпа перебежчиков, которые сейчас лижут им сапоги, думают, что им сойдёт с рук служба Роберту, то они ещё большие идиоты. – Разумеется, им это с рук не сойдёт. – Ответил Веймонд. – Времена изменились, и перемены ждут твою страну. Это неизбежно. Но ты ошибаешься, если считаешь, что Таргариены пришли сюда лишь жечь и уничтожать. Думаешь, я не был на твоём месте? Когда меня разбили в Спорных землях, я думал, что это конец. Волантис никогда не любил проигравших, и особенно тех, кто его подвёл. Но Таргариены не просто вызволили меня из плена, они дали мне второй шанс и вот теперь я здесь. Я не очень жалую чужеземцев, но, Балерион мне свидетель, Визерис Таргариен это лучшее, что случалось с моим городом за последние несколько столетий. И, без всяких сомнений, он величайший человек нашего времени. Ты служил безумцу, ты служил пьянице, ты служил чудовищу. Веймонд на мгновение замолчал, но затем добавил: – Быть может, уже пора преклонить колени перед заслуживающим того королём?

***

Визерис Таргариен – Такова моя история, Ваша Милость. – Наконец закончил свой беспощадно длинный монолог Эйгон. – Я не жду, что вы – или леди Эйлинор – в неё поверите. И, тем не менее, я поклялся памятью матери говорить только правду, и я сдержал своё обещание. Хуже всего было то, что король Семи Королевств нисколько не сомневался в искренности Блэкфайера. Долгие годы непростой жизни научили Визериса читать людей, разбираться в их мыслях и убеждениях, сходу узнавать лжецов и врунов. От лордов-перевёртышей до заразных шлюх, от нечистых на руку торгашей до вороватых слуг – Таргариену услышанного вранья хватило бы и на третью жизнь. Более того, автарх Волантиса успел прикоснуться к той части мира, о которой простому смертному лучше ничего не знать. Ему довелось самолично лицезреть великую волшбу и видеть последствия горького проклятия; как можно было отрицать сверхъестественное и божественное в этом удивительном, загадочном мире? И, если Боги реальны, если они действительно интересуются людьми, разве могут они ограничиться лишь его семейством? Одним словом, Визерис Таргариен поверил в сказанное последним чёрным драконом, каким бы невероятным оно не казалось. И от этого всё становилось ещё более запутанным. Возвращение в Гримстон не заняло у победителей много времени. Эйгон покинул отмель в своём драконьем облике, сказав, что исчерпывающие объяснения и подробные рассказы требуют подходящего времени и обстановки. Визерис и Эйлинор, по-прежнему поражённые до глубины души, дождались кораблей лорда Редвина. Тогда король Вестероса и объявил о «своей» победе, предъявив хозяину Арбора мёртвое, холодное тело короля-чернокнижника. Тот едва мог сдержать облегчение; ещё бы, ведь он был спасён от участи быть соперником Эурона в морском бою! Эйксион и Сонарис к тому моменту также успели прийти в себя и смогли подняться в воздух: государь и его наперсница оставили семижды проклятые берега позади, придав очистительному огню труп Грейджоя. Лишь драконье пламя давало хоть какую-то уверенность, что у Таргариенов в самом деле не будет более встреч с этим злом. Кто-то из древних мудрецов говорил, что труп врага всегда пахнет хорошо. Однако этот некто однозначно ни разу не стоял над костром посреди отмели, чудом не ставшей собственной могилой... Даже снятые с тела Эурона клинок и валирийские доспехи, этот бесценный, уникальный трофей, не принесли Таргариену удовлетворения. Чего стоила броня на фоне поистине невероятного чуда? В замке они не задержались. Визерис отказался от праздничного пира, велев людям сворачивать лагерь. Ни единая душа не желала задерживаться посреди этих пропахших мертвечиной камней, посему корабли и драконы Таргариенов оставили Гримстон уже на следующий день, напоследок предав его огню. Король был полностью погружен в сборы, Эйлинор отсыпалась, а капитан «чёрной сотни» находился среди своих людей: им вновь не удалось толком переговорить. Разумеется, нельзя было и подумать о разговоре на корабле; с тяжёлым сердцем Визерис вновь отложил выяснение произошедшего, уже в последний раз. Тем более, что вскоре их настигли великолепные известия: в Королевской Гавани зарезали, как свинью, Джоффри. Узурпатора убила собственная жена, ему никто не пришёл на помощь, а солдаты гарнизона с удовольствием вывернули наизнанку плащи следом за Малым советом. Ланнистеры открыли ворота столицы для Дейнерис и пригласили его, «своего истинного государя», в город. Самопровозглашённый регент, Тирион Ланнистер, уверял, что рати золотого льва сложат оружие от Запада до устья Черноводной, что Утёс Кастерли откроет ворота, и что никто не встанет на пути у королевского правосудия. Письму из столицы Визерис скорее всего не поверил бы. Мало ли на какую отчаянную глупость готовы пойти его враги? Но вскоре до него добрался ворон от Дени; её письмо подтверждало всё сказанное лордом Запада – и более того. Именно от неё государь узнал унизительные подробности смерти тирана, пересказанные убийцей в деталях. Любимая сестра поделилась впечатлениями о переговорах с Тирелл, этой «змейкой в розовом кусту», и призвала присоединиться к ней в Хейфорде. Также она сообщила, что Веймонду удалось убедить лорда Тарли сдаться в плен, поступившись лишь обещанием королевского помилования для его сына и сохранения за Диконом Тарли родового меча и замка. Всё было готово для торжественного вступления в Королевскую Гавань, и какая-то часть души Визериса желала немедленно отправиться на восток, подальше от этих проклятых островов... Однако перед этим он должен был отдать последние приказы. Городок лорда Хьюэтта немногим отличался от всего, что Таргариенам довелось повидать на разорённых Щитовых островах – но жизнь в него потихоньку возвращалась. Перепуганные выжившие вновь заселяли дома и хозяйственные пристройки замка, а воины под драконьим и звёздным флагами поддерживали порядок. Победа над Грейджоем не стала поводом для широких, счастливых празднований, но чувство облегчения распространялось подобно заразной болезни. Белый Рыцарь и его ближайшее окружение провели то, что они назвали «очищением»: молитвенный ход по всему городку с песнопениями, благовониями и просьбами о покровительстве Матери. Визерис не знал, оказало ли это хоть какой-то реальный эффект, но они хорошо влияли на душевное равновесие людей. Лансель был уверен, что Семеро вернутся на Щитовые острова, и эта непоколебимая убеждённость постепенно передавалась окружающим. Сегодня Визерис велел сиру Барристану собрать ударный отряд и отплыть в Ланниспорт, принимать капитуляцию Запада. Лансель, Оберин и Эйгон отправятся с государем в столицу – эту часть разговора слышали все. Как только советники разошлись, капитану чёрной сотни был отдан ещё один приказ. И, разумеется, Блэкфайер в назначенный час явился в солярий покойного лорда Хьюэтта, который занял король... Завтра они с Эйлинор отправятся на другую сторону континента, и поэтому более откладывать беседу они не могли. Визерис желал докопаться до истины. Произошедшее не отпускало его, не давало задуматься ни о чём другом надолго. Они проиграли, они попались, они должны были умереть – точнее, им должна была выпасть участь хуже смерти. Однако поражение в последний миг обернулось триумфом, охотник сам стал добычей, а отмель оросила чёрная кровь злодея. Всё это стало возможным только благодаря Эйгону Блэкфайеру – человеку, ставшему драконом; гвардейцу, скрывшему великую тайну; последнему живому потомку Деймона Блэкфайера... Невозможно было не испытывать искренней благодарности и признательности. Он спас Эйлинор, спас самого короля, спас двух драконов и потопил весь Железный флот; против этих доводов Таргариен ничего не мог возразить. Кампания Таргариенов продолжается благодаря Блэкфайеру, и только благодаря нему Дени не стала вдовой. Уже этого хватило бы настоящему рыцарю, чтобы довериться спасителю и отбросить сомнения. Но Визерис был королём, правителем половины известного мира – и он не мог себе позволить подобного простодушия. Само положение обязывало его копаться в грязи, во всём сомневаться, ожидать худшего. Не вовремя проявленное благородство могло погубить их всех, и государь зашёл слишком далеко, чтобы допустить промах, который однажды уже стоил ему всего. – Мне нечего добавить, Ваша Милость. – Затянувшееся молчание, очевидно, действовало угнетающе на Блэкфайера. Визерис поднял глаза на человека, столь похожего на того, другого Эйгона, его несчастного первенца из прошлой жизни. – Я верю твоему рассказу, Эйгон. Ложь была бы куда менее сумасбродной, более реальной и простой. Ты рассказал о том, что на самом деле с тобой случилось… – Начал государь с самого простого. – То, что ты выжил в Валирии, свидетельствует о решимости, мужестве и подлинной силе духа. После своей присяги ты совершил немало достойных подвигов, внёс значительный вклад в нашу победу. Но я не могу не спросить: что остановит тебя от нарушения принесённой присяги? – Нет, Ваша Милость. – Не отводя глаз, ответил оборотень. – В Тироше я сказал вам правду. Слишком долго мои предки грезили о Железном троне, слишком многие из них погибли в безумной погоне за этим «наследством». Из дома, что должен был стать вторым после Таргариенов, мы стали украшением для обоза Золотых Мечей. Шли десятилетия, а мечта так и не воплотилась в жизнь. Отчаянье и злоба довели нас до подлого братоубийства. Уверен, не такой судьбы для нас желал Деймон Блэкфайер. Это же понимала и моя мать, когда вышла замуж по любви за простого, но достойного человека. Трон Завоевателя оказался отравленной мечтой, Ваша Милость, и я был более чем серьёзен, когда отказался от него за себя и всех своих потомков. Настала пора отречься от наваждения, преследование которого несёт лишь кровь и смерть. Эйгон не произнёс самого главного аргумента – поскольку в том не было нужды. Умный, сообразительный юноша не стал проговаривать вслух очевидного: любой предатель на его месте позволил бы Грейджою высадиться, позволил бы тому покончить с королём и его любовницей. С пиратом можно было разделаться сразу же после этого – и стать праведным мстителем за покойников. Явиться к Дейнерис, предложить той брачный союз в обмен на помощь и верность самого крупного из оставшихся драконов... Он мог бы без боя из гвардейца стать королём-консортом, если бы только прождал лишний час в небесах над проклятой отмелью. Оборотень упустил наилучший момент для предательства. Или же он настроен играть в долгую? Что, если этим спасением он просто пытается войти в ближний королевский круг? Что, если он намерен действовать позднее?.. Всё, что Визерис знал об Эйгоне, свидетельствовало против подобного предположения. То был мужественный, благородный юноша, подлинное украшение рыцарства Семи Королевств; его, казалось, невозможно было представить в образе коварной придворной змеи, расчётливо вьющей гнездо на груди у доверчивого государя. Но до недавнего времени Таргариен ничего не знал о скрытой в Блэкфайере силе. Какие ещё тайны может хранить человеческое сердце до самого последнего момента? – Твои дети, Эйгон, могут счесть иначе. Мало ли в истории королевств случаев, когда потомки считали родительские клятвы пустым ветром. Что будет, если твой сын или сын твоего сына, решит бросить кости в игре престолов, полагаясь на унаследованное от тебя могущество? – Ваша Милость, я не думаю, что эта... сила передаётся по наследству. – Эйгон покачал головой. – Иначе хоть бы один род из древней Валирии прославился подобным. И уж точно я не отпущу никого из своих детей в эти мёртвые руины. Живым людям нечего делать промеж земель, населённых неупокоенными душами тех, кто считал себя властителями мира. Более того, у Вашей Милости уже есть законный наследник. Он будет полагаться на верность континента и державы за морем; что может противопоставить этому мой дом? «И, более того, наверняка детей у тебя не будет». – С грустью добавил про себя Визерис, на свою беду кое-что знавший о сделках с потусторонними, божественными силами. Красный Бог проклял Дейнерис; чего же потребуют с Эйгона его собственные покровители? – Я внимательно изучил историю своего рода. Наших побед и многих, трагических неудач. – Голос Блэкфайера дрогнул. Очевидно, ему было непросто озвучить эту горестную правду. – Война между сыновьями Эйгона Недостойного была главной трагедией Вестероса в его истории. Трагедией, которой можно было избежать. Глупости, недомолвки, мелочные обиды и нежелание выговориться привели мой дом к краху, а ваш – поставили на самую его грань. Исправить прошлое не дано ни одному человеку, как бы тот не пытался. Но мы можем извлечь из истории уроки и двинуться вперёд. Тогда, в далёком Тироше, я вернул вам Чёрное Пламя в знак серьёзности своих намерений; сегодня я прошу вас довериться моим словам, уже подтверждённым делами. Если бы он только знал, как нелегко было королю слушать эти речи! Сам того не зная, Эйгон говорил чистую правду. Первое восстание не было порождено ненавистью между ним и Дейроном или его собственным желанием власти; они оба стали заложниками предыдущих шажков, что некогда казались незначительными и неважными. Они оба излишне доверились советникам, тогда как должны были собраться вместе и решить всё с глазу на глаз... Рассказ Эйгона о том, как призраки мёртвых Блэкфайеров сопровождали его по руинам древней Валирии тронул Визериса в самое сердце. Все те покойники, начиная с его сыновей, стали заложниками начатой давным-давно истории; все они остались запертыми в клетке, оставленной им основателем рода. И сейчас Эйгон Блэкфайер, его последний живой родич, рыцарь достойный и благородный, сам предлагал покончить с грязной, отвратительной страницей прошлого. Его устами будто говорили поколения Таргариенов и Блэкфайеров, пострадавшие от безумного колеса ненависти. Разве не должен он отплатить этот долг перед ними всеми? Желая немного отвлечься от этих мыслей, Таргариен посмотрел налево – туда, где сидела единственная свидетельница их разговора. Эйлинор на протяжении затянувшегося рассказа молча сидела за столом, лишь изредка отрываясь от чашки горячего травяного напитка. Она слушала Блэкфайера внимательно и не без интереса, но не встревала в мужской разговор. Последнюю луну Даленнис пыталась оправиться от пережитого потрясения, и постепенно результаты проявлялись. Женщина перестала просыпаться посреди ночи в холодном поту, к ней вернулся здоровый аппетит, она вновь начала улыбаться его шуткам, хоть и не слишком уверенно. Были, конечно, ещё и проблемы. Она все ещё сторонилась упражнений с мечом, на военных советах предпочитала отмалчиваться, а белоснежную драконицу седлала только в случае необходимости. Но Таргариен был уверен, что и эти последствия кошмара вскоре пройдут. Его любовница всегда была женщиной волевой и крепкой; рано или поздно она обязательно станет прежней собой. – Я верю ему, Визерис. – Коротко и тихо сказала бывшая наёмница. Все ещё не смотря на самого Блэкфайера, она продолжила мысль. – Подумай только, что с нами было бы, не окажись его рядом... Тут король мог лишь кивнуть головой в согласии. В самом деле, никакого стоящего возражения на этот довод попросту не существовало. – Ты действительно доказал свою верность, Эйгон. Подобный подвиг, поверь, не останется без достойной, причитающейся награды. – Визерис говорил спокойным, твёрдым голосом, ничем не предавая бурю эмоций, терзавших разум. – Вскоре и ты, и вся держава узнают, как я умею вознаграждать преданность и наказывать измену. Друзья дома дракона не будут оставлены моей милостью. Подавляющее большинство тех, кого Визерис знал, после этих его слов расплылось бы в улыбках, лести и благодарностях. Ещё бы! Есть ли более приятный ушам лорда, рыцаря мёд, чем королевская благодарность? Тем более, если ты можешь похвастаться великой доблестью и по праву рассчитываешь на соответствующие почести. – Благодарю, Ваша Милость. – При нашей следующей встрече с королевой Дейнерис, я тебя ей представлю. Она должна знать всю правду от начала и до конца. – В этом не могло быть никаких сомнений. Император Волантиса и без того хранил страшную тайну от Дени; и он твёрдо намеревался оставить своё происхождение единственным секретом между ними. – Ты расскажешь ей всё то же самое, что рассказал нам, ничего не утаивая. – Как прикажет Ваша Милость. – Блэкфайер сперва склонил голову в жесте покорности... После чего поднял её и задал животрепещущий вопрос. – Но, если позволите, я хотел бы спросить в ответ: не велит ли королева меня тотчас казнить, как главную угрозу вашему трону? – Она тебя не тронет. – Таргариен был в том уверен. Дейнерис поймёт его мотивы, не станет возражать против уже принятого им решения... Уж на людях точно. А в тени покоев Хейфорда он сможет её убедить лично. – Я об этом позабочусь. – Я полагаюсь на защиту моего государя. Тем не менее, Визерис прекрасно понимал, откуда растёт недоверие в Блэкфайере. Право, было над чем поломать голову! Судьба «подарила» Таргариенам четвёртого дракона... Но с таким числом оговорок и подводных камней, что поставили бы в тупик и прожжённого торгаша. Впервые в истории Вестероса на его земле появился оборотень, способный превращаться не в какого-то там волка, но в самого грозного зверя подлунного мира. Уже сейчас драконий облик Эйгона размерами походил на Эйксиона; после гибели Железного флота Визерис не мог отрицать сил и возможностей дальнего потомка. Более того, если рассказ Эйгона верен, то он, летая под облаками, способен сохранять человеческий разум. Его поведение в битве доказывало правоту этих слов: дикий зверь не смог бы так грамотно охотиться за разнообразной добычей. Блэкфайер уже был силен, как демон. Он ведь подтвердил, что растёт и увеличивается в размерах со временем. Его человеческое тело молодо, здорово и крепко – да и будет ли подобный оборотень стареть и дряхлеть, как подобает простым смертным? Одни только Боги – и ещё неизвестно, какие Боги – знают, на что Блэкфайер будет способен спустя пять, десять лет... Можно ли придумать оружие более смертоносное? Можно ли выдумать более страшную угрозу для Железного трона и его династии? Как можно не воспользоваться этой удивительной возможностью? Как можно спать по ночам, зная, что опаснейший из претендентов может запросто сжечь тебя заживо в своих же покоях? И, конечно же, Визериса тяготила ещё одна сторона рассказанной истории – самая таинственная и загадочная. Таргариен нисколько не удивился, что Эйгона отметили Боги: кто бы ещё мог даровать смертному юноше подобное немыслимое могущество? Но стоило ему упомянуть, что то была троица, и троица назвала себя истинными Богами древней Валирии... Таргариен с лёгкостью понял, кого именно узники разрушенного храма именовали Отступником. Того, кто подарил его дому настоящих драконов; того, кто наложил хищную, огненную длань на чрево Дейнерис. Со слов Эйгона выходило, что их вечная ненависть направлена на Владыку Света – которого и сами Таргариены теперь ненавидят. Но впервой ли ему встречать лгущих людей веры? И даже если Блэкфайер искренен, даже если он желает только служить и помогать, то кто может поручиться за его потусторонних господ? Те наверняка имеют собственные замыслы, о которых никто не поставил в известность смертного «чемпиона» – именно так, в конце концов, поступил их блудный брат с Визерисом и Дейнерис. Могут ли люди бросить вызов Богам и одолеть их? О какой службе может идти речь, если Эйгон должен видеть в главном сокровище Таргариенов чёрное проклятье? Р'глор вызвал к жизни трёх драконов, этот инструмент победы, залог будущего их семьи. Способен ли государь прибегать к помощи одних сверхъестественных сил против других, и имеет ли он на то право? Как определить, кому из равно далёких и равно отвратительных Богов достанет сил победить в их возвышенной и бессмысленной борьбе? Посылает ли дому дракона судьба руку помощи или подаёт отравленное вино? Обо всем этом Дейнерис обязательно его спросит. И, к тому дню, он должен быть готов на них ответить. – Мы должны обсудить ещё кое-что, Эйгон. – Усилием воли Визерис вырвал себя из сумрачного мира давящих предположений, бесплодных догадок и мнительных подозрений. – Кое-что очень важное. – Да, Ваша Милость? – Речь о твоей женитьбе. – Юноша заметно вздрогнул. Проклятье, он более решительно держался, рассказывая об ужасах Валирии и древних тайнах! – Я знаю, что никого на примете у тебя нет. И, более того, знаю, что ты до сих пор никого не взял в свою постель. – Всё так, Ваша Милость. – Ты, Эйгон, как бы не остался последним невинным солдатом моего войска. Мне в самом деле интересно: чем же вызвана подобная чистота, куда более подходящая Деве, чем Воину? – Это, скорее всего, покажется вам наивным и детским... А то и попросту смешным. – Говори и не бойся. Тем не менее, Блэкфайер несколько долгих, затянувшихся мгновений собирался с мыслями. – Моя жизнь вплоть до этого момента, до этого разговора, была чередой затянувшихся, дурно пахнувших обманов. Они уже стоили мне названного отца, который погиб вместо меня на руинах Города, а я не смог даже тогда ему во всём признаться. Эти вечные недомолвки и давящие секреты противны Богам, им нет места в отношениях между мужем и женой... Нет девушки, что согласилась бы разделить со мной подобную ношу; нет девушки, на которую я бы согласился взвалить подобный груз. И, тем более, я не собираюсь обманывать ту, что поведу к алтарю. Что же до иных вариантов... Как вы помните, самые красивые рабыни Волантиса не заинтересовали меня. Куда уж до них остальным? – Эйгон сделал паузу, собираясь с силами и мыслями. – Я прекрасно понимаю, к чему Ваша Милость ведёт разговор. Вы – государь и мой старший родич, вы должны обезопасить собственный дом... Но я прошу вас об одной милости: не заставляйте меня брать кого-либо в жёны. Пусть та, что предстанет со мной перед Богами – если она найдётся, конечно – сделает это по своей собственной воле. Прочувственная речь Блэкфайера в самом деле многих бы только развеселила – в рядах Драконьей гвардии особенно. Сир Барристан и другие капитаны его нового войска неоднократно говорили королю, что отмена обязательного воздержания для гвардейцев пользуется особой популярностью. Война, кровь и опасность не способствуют сохранению приличий; наконец, достойной невестой воин закрепляет своё положение после войны. Так повелось с древнейших времён и едва ли что-либо сможет переменить этот уклад. А уж сколько рыцарей бы порадовалось, зная, что их судьбой намерен заняться сам государь! Подобным людям сомнения и колебания капитана «чёрной сотни» и в самом деле показались бы наивными глупостями. Но Таргариен отнёсся к пылким словам Блэкфайера куда серьёзнее. За долгие, избыточно кровавые две жизни, ему повезло познать любовь... И живое подтверждение тому сидело неподалёку от Таргариена. Они с Эйлинор знали друг друга уже очень давно: они воевали, убивали, веселились, спорили и спали вместе на протяжении многих, долгих лет. Визерис довелось видеть Эйлинор в горе и в счастье, после побед и поражений; Визерис был уверен, что им уже не удивить друг друга... Но, возвратившись с отмели, Даленнис словно не желала с ним расставаться. Каждый раз, когда их взгляды встречались, Визерис замечал бурю эмоций в глазах Даленнис. Женщина видела, как Визерис ради неё пошёл на верную смерть, отказавшись от жизни и короны… Разумеется, первое место в его сердце навсегда было отдано Дейнерис, но это никак не мешало ему любить обеих женщин. Есть, есть что-то в реальной, подлинной любви и привязанности. И он не имеет права лишать своего последнего потомка возможности найти это счастье, как бы мала та возможность не была. – Что ж, меньшее, чего ты заслуживаешь, Эйгон – так это права распоряжаться собственной рукой по собственной воле. Клянусь, что не стану принуждать тебя ни к какому браку. Ты можешь сам избрать себе невесту, и я не стану тебе в этом препятствовать тем или иным путём. Да будет так. Пора было отпускать капитана «чёрной сотни» к его обязанностям... Но Визерис захотел задать ещё один, уточняющий вопрос. Ответ на него он представлял хорошо, но желал убедиться. – Эйгон? – Да, государь? – Ты говорил, что тебя по Валирии провожали тени мёртвых Блэкфайеров. – Да. И я видел их столь же отчётливо, как вижу сейчас вас. – С твёрдой уверенностью в голосе подтвердил Эйгон. – Ты назвал всех... Кроме одного. – Визерис направил взор в юношу, не давая тому уйти от ответа. – Вы правы, Ваша Милость. Король, Что Носит Меч не явился ко мне в тот день... Хотя, уверен, в том полубреду я его призывал. Небось, дело в том, что предок осудил мой злополучный поход. «Король, Что Носит Меч»... Спустя смерть, спустя века это почётное прозвище все ещё резало прямиком по сердцу. Потомки уж и забыли, что его придумал не в меру восторженный Балерион Отерис; чёрный великан тогда на всё поле зарычал, что знает лишь одного мужа, достойного коленопреклонения... – Благодарю за прямоту. И... – Последняя фраза вырвалась из глубины души Визериса прежде, чем он успел её как следует обдумать. – Однажды, Эйгон, мы поговорим о том, почему ты не видел Деймона Блэкфайера…