Король, Что Носит Меч

Живой Визерис вновь потянулся к мечу. Даже зная, что клинка он не найдёт, мужчина не смог сдержать рефлекс. – В этом месте оружие бесполезно. Ни один из нас не сможет причинить другому вред. Здесь и сейчас ты в безопасности. – Равнодушно и даже как будто безмятежно заметил Бринден. – Мы можем поговорить. Король взглянул в лицо призраку, которого попросту не должно было быть... То был, безусловно, Бринден Риверс, его сводный брат и убийца – но, в то же самое время, то был совсем иной Бринден Риверс. И если растянувшийся на половину лица уродливый шрам Визериса нисколько не удивлял, то вот мертвенная, ледяная бледность казалась невероятной даже для альбиноса. Бринден никогда не отличался красотой, но ныне он и вовсе едва походил на человека. Из убийцы будто бы ушла последняя кровь, а воздух вокруг него становился холоднее. Кровавый Ворон стоял идеально ровно и спокойно, словно статуя. Единственное живое, что в нём ещё оставалось, сосредоточилось в налитом, ярко-алом глазу. Из всех теней прошлого к Визерису явилась самая ненавистная. – Как ты выбрался из Седьмого пекла? – Никакого другого вопроса государю Семи Королевств в голову прийти не могло. О чём ещё им говорить? – Я туда и не попадал. – Равнодушно произнесла тень. – Всё это время я жил... Или, по крайней мере, существовал. – И как же ты выжил? Ты ведь пропал без следа за Стеной десятки лет тому назад, предав клятву в последний раз. Я был уверен, что снега уже давно похоронили твои кости. Естественной, казалось бы, злобы в собственном голосе Визерис не слышал. Нечасто людям удаётся поговорить с тем, кто их убил – и едва ли подобные встречи надлежало проводить за разговором. Однако Визерис и в самом деле был безоружен, а Бринден сохранял своё ледяное спокойствие и ничуть не проявлял агрессии. – Многое возможно в нашем мире. Уж не тебе ли, вернувшемуся из небытия, об этом знать? Тебе ли, наблюдавшему возрождение драконов и превращение дракона в человека, рассуждать о невероятном? – Приходилось признать справедливость этих вопросов. – Не стану врать: нечеловеческий век был куплен столь же нечеловечно. Избавлю тебя от тошнотворных подробностей, поскольку ими я сам не горжусь. В голове Визериса возник образ Грейджоя. Чернокнижник в свои последние минуты жизни упомянул Бриндена; король пиратов и повелитель упырей знал, что имеет дело с давным-давно покойным для всего мира Деймоном Блэкфайером. И разве не тем же оттенком переливался глаз, что Эурон скрывал под повязкой? Откуда колдун, пусть и могущественный, мог узнать его самую главную тайну? Где, наконец, и от кого сам Эурон Грейджой познал тайные науки? – Какое у Богов жестокое чувство юмора, коли так. Почему они спешат забрать всех достойных, отважных, благочестивых, но оставляют жизнь таким, как ты? – Не удержался король от едкого замечания. – Не было ни дня после смерти Дейрона, чтобы я сам не задавал себе этот вопрос. – В ответе не было ни тени ядовитой насмешки, ни намёка на издёвку. – Только, Деймон, нет более «таких, как я». Есть лишь я. – Ни века, ни изгнание не изменили тебя, брат. Ты всё тот же Бринден, которого я знал. – Со вздохом произнёс Визерис. Ещё в той, полузабытой, жизни, Деймон не слишком жаловал бастарда Мелиссы Блэквуд. Боги не просто так отметили будущего убийцу: с самого детства он казался дурным и нелюдимым, и с годами его мерзкий нрав нисколько не исправлялся. Во всём многочисленном дворе Красного замка Бриндена терпели лишь трое. Дейрон, потому что государь по доброте своей был готов и жабу поцеловать. Мирия, потому что эта самая дорнийская жаба нуждалась в любых помощниках и пособниках. И Шира, по совершенно непонятным ему причинам. Все приличные леди, все достойные лорды, все храбрые рыцари сторонились его общества и отказывали Бриндену в дружбе... Но то было до Краснотравного поля. Братоубийца и чернокнижник «спас» державу, а его деяния во время Первого восстания Блэкфайеров оказались лишь первым звеном в цепи его бесчисленных злодейств. Риверс оставил после себя горькую память и позорный, кроваво-грязный след; подумать только, что Эйгор всё это предвидел сотню лет тому назад... – Изменили, Деймон. Неизменно лишь мёртвое, лишь покойное, лишь завершённое. И мне до этого блаженства ещё далеко. – Единственный глаз призрака продолжал рассматривать лицо Визериса. – Раньше я бы ни за что не пожелал говорить с тобой, но теперь мы встретились вновь лицом к лицу. – Тебе незачем так над собой издеваться, маленький братец. – Визерис с трудом удержался от желания грязно, по-наёмничьи выругаться. – Кем бы ты не стал, где бы не прятался, мне нет дела до тебя. Ты можешь спокойно гнить в своих снегах до конца времён. Мне предстоит править огромной державой, величайшей со времён самого Рока, и мне некогда тратить время на призраков далёкого прошлого, даже если они все ещё ходят по земле. Семь Королевств теперь под властью законных владык, и нам предстоит очень много работы прежде, чем на их землях вновь воцарится мир. – Когда-то я в самом деле мечтал только о Вестеросе. Благополучие и процветание дома Дракона... Сколько жертв я принёс этому миражу, уже сам и не вспомню. Начиная с ночи, когда мы по ошибке вступили на эту дорогу, и вплоть до изгнания, я держался за эту мечту, как только мог. – Ошибке?! – Впервые за весь этот удивительный разговор король повысил голос. Его раздражение давало о себе знать. – Не было никакой ошибки, Бринден. Я прекрасно знаю, зачем ты и твои наёмники собирались в мой замок. Вы шли за моей головой, головой Роанны, головами моих детей, попросту прикрываясь королевским письмом. – Ошибки, Деймон. – Подтвердил Бринден, чьё лицо хранило прежнее, идеально-равнодушное выражение. – В ту ночь Дейрон велел мне пригласить тебя в Красный замок. Государь желал поговорить с тобой лично, без жён, без советников, без друзей. В его приказе не было и речи о том, чтобы убивать кого-либо – особенно женщин и детей. Неужели ты в самом деле настолько дурного мнения о нашем старшем брате? – Эйгор никогда бы не соврал мне, – с непоколебленной уверенностью в голосе заявил Визерис, – и его рассказ не оставлял никакого простора для фантазии. – А он и не врал. Наш Эйгор рассказал тебе то, во что верил сам. Право, ни на что большее он способен и не был. – На какую-то долю мгновения в голосе Кровавого Ворона прорезалось застарелое раздражение. – Дейрон доверил дело мне, и я знал, что могу положиться только на своих собственных людей. Ни на кого иного я не возлагал надежд. Однако даже мои Вороновы Зубы дрогнули: в те дни они ещё могли бояться кого-то кроме меня. Люди спросили, могут ли они обнажить мечи в случае сопротивления. И я поспешил дать ответ... Сказав, что государь желает видеть своего брата в Красном замке – живым или мёртвым. Только авторитет Дейрона мог внушить им достаточно мужества, чтобы исполнить мой приказ. Их этот ответ сполна удовлетворил, и они за мной отправились без споров и рассуждений, но нас подслушали. И именно слова этого презренного доносчика Эйгор пересказал тебе в ту ночь. Молчание, тягостное и тягучее, продолжалось то ли миг, то ли вечность. – Я потратил луны, чтобы выяснить, кто именно донёс мои слова Эйгору. И луны, чтобы заставить того человека, чьё имя я не собираюсь поминать, семь раз пожалеть о собственном рождении на свет. Однако уже началась война, и нам ничего не оставалось, кроме как победить в ней. – Ты лжёшь. – Холодно ответил король. – Ты бы никогда не посмел говорить от имени Дейрона и додумывать за него королевскую волю. – Зачем мне врать? Кому эта правда окажется удобной? Все они мертвы, Деймон. Все, кроме нас с тобой. – С этими словами Бринден сделал шаг вперёд, и холод двинулся за ним. – И ты заслужил знать горькую правду. Глупости, неловкий выбор слов, подозрительность и не в меру болтливые языки привели нашу семью к падению и погибели. Никто не знает другого до конца... Я впоследствии сам удивлялся, на какую дерзость во имя безопасности короны пошёл. – Спустя столько лет, Бринден, ты все ещё пытаешься оправдать Дейрона? – Визерису не удалось скрыть недоверия. Он знал, что блэквудский выкормыш был по-собачьи верен Дейрону – но неужели ему довелось лично убедиться в этом знании? – Дейрон меньшего всего желал лить родную кровь. Любая война казалась ему отвратительной, не говоря уже о братоубийственной. В произошедшем безумии из нас четверых он виновен менее всего. – Возразил ему бастард. – И, более того, на смертном одре он просил прощения у тебя. Эти слова заставили Визериса на мгновение умолкнуть. Откровения казались настолько дикими, настолько невероятными, что он попросту не мог в них поверить, сохранив здравый рассудок... Но и слышал он их в столь же невозможных обстоятельствах. Действительно, ему ли удивляться? – С чего ты это взял? – Только и смог спросить король. – Я был там в тот чёрный день, когда он ушёл от нас. Не скрою, долгие, долгие годы я был уверен, что государь обращался ко мне. Что он извинялся за свою слабость, за неспособность одолеть болезнь. За то, что он оставляет разорённую державу в руках девственного книжника. Тогда я поклялся на крови, что сохраню его дому престол любой ценой. Что буду охранять покой и власть Таргариенов, пока дышу. Долго, очень долго я держался за эту тень. Однако в изгнании я прозрел, Деймон. Мне открылась правда, и теперь я делюсь ею с тобой, таким же наследником былого. – Не думаю, что чернокнижники помнят смысл слова «правда». И едва ли предсмертный бред расстроенного рассудка можно по-настоящему признать сожалением, грустью или раскаянием. Одно точно: ты не врал про «любую цену». – Государь постарался взять себя в руки. Напомнить самому себе, с какой подлой тварью имеет дело... – Теперь я верю, Бринден, что ты в самом деле был... Есть тот самый колдун, кем тебя нарекли в Семи Королевствах. Ты не просто убийца родичей, хозяин доносчиков и палач, тебе этого было мало. Тебе всегда было мало мирской власти, ты хотел большего. – Меня всегда манило таинственное, непознанное, чуждое, это так. Но всех накопленных было мной знаний оказалось недостаточно в решающий миг: брат, которого я любил, умер на моих глазах. В городе, где каждый второй должен был помереть первее него... Я его подвёл. – Сквозь долгие столетия, сквозь невообразимую даль, раздавались слова застарелой, незажившей раны. – И с тех пор я не перестал искать новые книги, переводить замшелые свитки, разыскивать немногих знающих по подлунному миру. С годами моя библиотека росла, мои навыки оттачивались, а мои познания проникали всё глубже и глубже в тайны и секреты, непредназначенные для людей. – Прибереги эту неумелую и неумную ложь для Отца Небесного. – Визерис ощутил, как к его сердцу вновь прилила кровь. – Никакой блажью ты не скроешь простого факта: ты гнался за запретными знаниями только во имя собственных власти и силы. Всё остальное – оправдания, и оправдания жалкие. Алый глаз смотрел на него испытующе, будто бы его зловещий хозяин что-то взвешивал в своём покрытом завесой разуме. – Ты вновь ошибаешься, брат. Сила ради силы не стоит ничего, она пуста и лишена смысла. Даже в моей далёкой юности мне хватало мудрости и здравого смысла, чтобы это понять. Погоня за могуществом и властью ради них самих – это удел недалёких, неспособных подняться над собой людей. Они, будто опьянённые, давят собственных друзей, забывают все клятвы, стараются везде поспеть самыми первыми, превращают власть в самоцель... Я сполна насмотрелся на подобных людей за свою жизнь, Деймон, и извлёк из чужих ошибок простой урок. Тот, кто торопится вознестись на небеса по лестнице хаоса, всегда закончит подъём переломанной шеей. – Как твой Грейджой? – Впервые за долгое время озвучил Визерис это ненавистное имя. – Он упомянул тебя перед тем, как броситься мне на меч. Более того, он знал, кто я есть. Долгие ночи я пытался понять, какое отношение ты имеешь к этому чудовищу... И, мне кажется, теперь я понимаю, какое. – Твои догадки тебя не подводят. То был полезный, одарённый юноша... Но он так и погиб слепым. Самый талантливый, самый решительный, самый отважный из всех моих учеников, и самое страшное моё разочарование. Столько лет я пытался наставить его, и почти что добился желаемого... Но только почти. – Ещё тот Бринден, которого он когда-то знал, был скуп на похвалы и щедр на критику. Очевидно, годы, изгнание и чернокнижие ничуть не улучшили его характер. – Его разум так и не смог открыться по-настоящему, его последний глаз так и остался слеп. Он не смог увидеть грандиозное будущее, не пожелал стать частью большего, цепляясь за свои животные прихоти. Даже лучшие из новых поколений уступают нашей породе. Люди выродились, брат, и с годами они становятся только гаже. Весь мир спешит к упадку: уверен, ты сполна успел это прочувствовать на себе. Риверс и не думал отрицать своей связи с Эуроном. Более того, старый недруг не только открыто размышлял о его «недостатках», но и пытался рассуждать о ещё более возвышенных материях... Где же он уже слышал подобное? Кто на его памяти говорил о мировом вырождении, о гниении, о необходимости крайних мер... Ему пора было просыпаться. И, чтобы проснуться, надо было отогнать от себя это удивительное наваждение. – Если тебе настолько противен наш мир, – начал Визерис, аккуратно подбирая слова, – то зачем ты цепляешься за него? Перестань растягивать пытку. Упокойся, воссоединись со столь дорогими тебе мертвецами. Прошлого не изменить и не возвратить: а в будущем ни тебе, ни тебе подобным места нет. Позволь Неведомому забрать причитающуюся ему долю, и обрети покой, каким бы он не был. – В одном ты прав. Минувшее и в самом деле осталось там, далеко позади, оно неподвластно нам обоим. Признаюсь, я часто думал о блаженном поцелуе смерти, неся караул на вершине Стены. Казалось, стоит сделать один шаг, и я буду свободен... Но я отверг этот трусливый выбор. Грядущее, Деймон, принадлежит мне. – Тебе? Я убил твоего ученика. Ты один, даже если ты в самом деле по-прежнему из плоти и крови. Что ты можешь сделать? Чего ты можешь добиться без своих прислужников, кроме как преследовать меня во снах? Тень ненавистного родича медленно, будто с сожалением, покачала головой. – Эурон немало мне помог, но «Молчаливая» и её капитан уже сыграли свою роль, когда ты с ними расправился. Их гибель ничего не изменила. – Тело Кровавого Ворона оставалось неподвижным. – Всё, что нужно мне, я уже получил. – Снега и лёд белых пустынь за Стеной? Немногого же ты добьёшься подобными «силами». – Как бы король не храбрился, в голос всё равно прокралась предательская нотка страха. – Видимо, Эурон не рассказал тебе главного... Меня уже ждёт войско, Деймон. Войско, не ведущее сомнений, страха, разочарований или сожалений. Оно покоилось во тьме долгие тысячи лет, ожидая только сигнала и предводителя. Эурон подал знак, а я же стану вождём, который поведёт его в бой. – Неужели ты говоришь об одичалых? – В разуме Визериса кружилась совсем другая мысль, но её он не желал озвучивать даже про себя. – Дикари послужат хворостом, верно, но на большее они не пригодны. – Бринден выдержал невыносимо продолжительную паузу. – Их собственное название тебе ничего не скажет, поскольку это слово давным-давно забыто живыми... Но те же живые их некогда прозвали Иными, желая дать имя тем, кто нёс им погибель. Теперь он должен был проснуться... Но спасительное пробуждение так и не приходило. Несмотря ни на что, он был по-прежнему заперт посреди белоснежного тумана с ненавистным братом-колдуном, и король отчётливо слышал каждое новое безумство. Что несёт эта тень? Войско... Иных? Тех самых Иных из позабытых сказок да легенд? Откуда они взялись? Почему он говорит о них, как о существующей, реальной силе? Как с ними связан Бринден? Почему ему кажется, что земля готова уйти из-под ног? – Какое... Как... Как ты оказался заодно с тварями из мрака? – Мы служим одной силе, Деймон. Единственному Богу, честному со своими последователями и искреннему в своих словах. Им он обещал земли людей; мне же обещана... Иная награда. Такая, что даровать её в силах только божеству. О ней – и только о ней – я сохраню молчание. Некоторые мечты не надлежит озвучивать, пока они не сбылись. – На что твоим «союзникам» Вестерос? На что им Эссос? На что Иным что-либо кроме их родных снегов и морозов? – Визерис говорил все тише и тише, тщетно пытаясь озвучить обрушившийся на него поток безумия. – Они несут порядок, Деймон. Спокойствие. Тишину. Свободу от безумия, от пороков несовершенных людей. Они не остановятся, пока весь мир не преобразится, освобождённый от разрозненного, суетливого и немощного человеческого племени. Однажды этот удивительный народ уже был близок к победе; ныне они не оступятся, не отступят и не проиграют. – Но это же полный... Это бред сумасшедшего. Какой прок от оголённой, безжизненной пустоши? В чем смысл такого завоевания? – А что тебя удивляет? Мы, люди, пришли на смену Детям Леса и великанам. Мы беспощадно истребили древние народы, ничуть о том не задумываясь. Те, в свою очередь, уничтожили собственных предшественников. На далёком востоке говорят о городах, старее самого времени, которые сменили сотни господ, каждые из которых полагали себя столь же вечными. Всему на этом свете есть срок, Деймон, каким бы долгим он не был, всё дряхлеет, гниёт и, в конечном счёте, умирает. И пришла пора человечеству отправиться в небытие. Уступить дорогу породе, что намного превосходит нас. Люди покорили дикие просторы мира и изменили их под себя; подобное же обновление, но куда как более завершённое, нам предстоит. – Если даже твои слова правдивы... У нас все ещё есть Стена. – Стене осталось недолго. Эурон не только пробудил моё войско ото сна, но потряс само основание детище Брандона Строителя. Пока вы, люди, занимались тем, что любите больше всего – делили чужой трон, гоняясь за преходящей властью – вы упустили из виду настоящую угрозу. Ещё одно доказательство нашей правоты, брат. – Бринден... Зачем? Почему ты... Всё это говоришь мне? – На то есть две причины. Я хотел предложить тебе бежать прочь, брат. Взять своих драконов, взять своих женщин и бежать прочь, на дальние, тёплые острова. До них моё воинство не доберётся ближайшие десятилетия, вы могли бы там умереть в тиши и спокойствии... – Впервые с начала разговора Бринден издал звук, похожий на вздох. – Однако теперь я понимаю, что эта просьба была бы напрасной. Ты, как и тогда, откажешься признавать реальность. Ты уже ухватился за заветный трон и теперь не отпустишь его до самого конца. В теле Деймона Блэкфайера или Визериса Таргариена ты остаёшься неизменным. – Проклятье... – Ругнувшись, король испытал неожиданный прилив сил. Прозвучал вызов, и живший в нем воин не остался безучастным – каким бы безумием не было всё остальное. – Если ты думал, что я брошу свою державу, ты в самом деле меня никогда не знал. И какая же... Вторая причина? – Сегодня, Деймон, последний раз, когда я разговариваю с живым. С человеком. Уже завтра я забуду человеческую речь. Но ты дал мне возможность оглянуться назад. И за это я тебе благодарен... Туман вокруг Визериса начал рассеиваться, а вместе с ним в небытие уходил и Бринден. Уже издалека, уже едва различимо, Таргариен услышал последние слова Риверса. – Прощай, Деймон. Наша следующая встреча будет последней.

***

Голова раскалывалась, а тело словно обдали вскипячённым вином. Он не испытывал ничего подобного с того дня, как чуть не стал добычей Эурона Грейджоя и его зловещего драконьего рога. Хотелось кричать, нарушить тишину, заявить о себе во всеуслышание, но удалось издать лишь слабый стон. Как же тяжело было раскрыть глаза! Мир не торопился проявляться: тени неохотно обретали форму, краски казались приглушёнными, а самого короля потряхивало. Знакомый, родной голос пробился сквозь пелену. – Живой, живой... Живой. – Повторяла Дейнерис, на чьём красивом лице перемешались ужас, любовь и счастье. Никогда в жизни король не видел сестру в таком виде. Её рука потянулась было к нему, но была оставлена в воздухе дланью куда грубее, сильнее и крупнее. Тотчас раздался голос, куда более похожий на рык, и Визерис немедленно признал его обладателя. – Тише, тише, – строгим, не терпящим возражений голосом, произнёс Марвин, – аккуратнее. Государю нужен покой. Покой, а не чья-то настырная ласка. И лишнего шума тоже надо избе... – Он – мой муж! – Незамедлительно возразила королева. – Я буду говорить, как хочу.... – Сейчас ваш муж под моей опекой. И если вы хотите для него лучшего, то вы не будете спорить с моими советами. Сам государь моим суждениям более чем доверяет, вам бы стоит последовать его примеру. – Это другое... – Что... – Короткого слова хватило, чтобы спорщики перестали пререкаться. Новоиспечённый великий мейстер и его королева умолкли, внимая ему. – Что случилось? – Ты ничего не помнишь? – Удивлённо переспросила Дени. – Вам стало плохо, государь. – Холодным, поистине мейстерским тоном заговорил Марвин. – Её Милость тотчас позвала за мной. Вдвоём мы сделали всё, чтобы облегчить ваши страдания... Хотя, я не разу не видел, чтобы припадок отпускал свою жертву настолько быстро. – С тобой всё было хорошо, когда мы засыпали. Никаких признаков, никаких намёков, никакого следа боли. – Дени словно оправдывалась. Проклятье, она наверняка считает именно себя виновной в том, что с ним случилось. – Но потом... Все случилось так стремительно, так внезапно. – Именно так люди и умирают – когда меньше всего этого ожидают. Вы спасены, но произошедшее должно стать уроком. Для вас обоих. Вы, государь, уже не юноша лет двадцати, чьему здоровью позавидовали бы сами Боги. В вашем теле поселилась опасная, смертоносная болезнь, и незачем лишний раз дразнить Неведомого. Если вы сами не поймёте, что всему есть предел, то скорее рано, чем поздно, окажитесь перед его пустым взором... Пока Марвин продолжал рассуждать о банальностях, а Дейнерис продолжала молчаливо изводить саму себя, Визерис вернулся к увиденному и услышанному в недавнем бреду. Велик, велик был соблазн списать всё на «шутку» болезни, на глупость, что случайно появилась перед больным рассудком в момент помутнения. Ещё пару лет тому назад Таргариен наверняка бы так и поступил... Но прошло слишком много времени, пережито было слишком много «небывалого» да «невозможного». Шли минуты, но образ ненавистного чернокнижника, но его слова так и не шли из королевской головы. Визерис помнил каждый миг своего «сна», и эта ясность его тревожила. Что, если речь в самом деле не о пустом воображении? Что, если хотя бы часть из этого правдива? Так или иначе, в кровати он до правды не доберётся. Нужно было вставать. Рассудив так, король сделал попытку приподняться. Его врачеватели не сдержали более чем понятных эмоций. – Визерис, – Дени разве что не толкнула его назад, – тебе не надо вставать. Вообще не надо. Лежи, лежи. И завтра днём тоже лежи. Я сама позабочусь о делах, и их не так-то много на завтрашний день. – Государь, вашему упрямству мог бы позавидовать любой школяр Цитадели. Её бы да в подходящее русло! – Недовольство и невольное восхищение смешались в тоне Мага почти что в равных долях. – Но вам надлежит отдых. И это не обсуждается. Хватит с вас испытаний на ближайшие недели. – Нет времени лежать. – Вопреки их словам, Визерис всё же смог усесться на кровати. Прочистив горло, он отдал первый приказ за этот обещавший быть очень долгим день. – Мне нужен Эйгон. Срочно. Вызовите его немедленно.

***

Неживой Мёртвое великолепие безымянного города не смогло бы оставить равнодушным, если бы кто-то из живых сумел сюда добраться. Потустороннее, необъяснимое в полном отсутствии солнца сияние ледяных дворцов, чистота и порядок главной площади, изысканная красота воинов разительно отличали эту обитель порядка и покоя ото всех человеческих поселений, в которых Бриндену довелось побывать. Там, на далёком юге, царили хаос и вечная разруха; даже в так называемые «мирные» времена, люди часто лили кровь, вечно обманывали, постоянно вершили зло. Достаточно вспомнить одну только Королевскую Гавань, этот смердящий гнойник, ставший могилой стольким достойным и лестницей к возвышению стольких злодеев. А ведь столица Семи Королевств – далеко не худший образец пороков людских. Здесь же не было места преступникам, интриганам, себялюбцам. Здесь не было места Блошиному Концу, здесь никто не знал, что значит «убить себе подобного». Вопреки бегу времени, вопреки воле жизни, эти поразительные существа добились идеала. На заокраинном севере Риверс, наконец, собственным глазом увидел то, как всё должно быть. Увидел подлинное совершенство, лишённое любых изъянов и пороков, столь вросших в человека... Новый мир, мир, который они создадут вместе, будет идеален. И тогда в него вернутся те, кого он по своей слабости потерял. Вчерашний момент малодушия был последним; более он никогда не повторится. Он заранее знал, что именно здесь произойдёт и для чего это всё свершится. В его сердце не было ни тени сомнений, ни намёка на колебания. Долгие, непомерно долгие годы ожидания, подготовки наконец-то позади; осталось сделать последний шаг. Ни один живой человек не пережил бы этого путешествия. Земли Вечной Зимы не знали жалости и бдительно хранили покой своих обитателей: урок, который бесконечное множество диких племён выучили на собственных шкурах. Если бы кому-то и повезло пережить местную стужу, то его непременно достали бы защитники ледяного града и их гибельное оружие. Но Бриндена укрывало покровительство господина этих мест: смертельный мороз не касался его кожи, а стража только приветствовала его приближение. Она сопроводила его сквозь покрытые снегом льды и промеж блестящих городских улиц, не давая сбиться с пути и служа надёжным щитом от любых препятствий. Время бежит по-своему в столь далёком крае, и даже Бринден не взялся бы с уверенностью сказать, как долго длилось путешествие... Но оно не прошло зря. Нужное ему место было заметно на горизонте уже давно, и по граду его провели кратчайшим путём. Как бы силен не был его интерес к творениям здешних обитателей, Бринден не мог себе позволить тратить время. Подъём на верхний уровень грандиозной башни, стоявшей в центре города, прошёл в полной, прекрасной тишине. Сопровождавшие его воители, прошедшие ещё ту самую войну, не знали ни одного языка подлунного мира, ибо не нуждались в них. Человек ведь не утруждает себя общением с оленями, свиньями и курами. Промеж собой эти удивительные создания тоже не вели бесед; ему говорили, что старинные слуги и сподвижники Бога прекрасно понимают друг друга без слов, не нарушая тем самым великой тишины. Бринден мог только восхищаться достигнутым ими уровнем единства и близости... И гадать, станут ли они столь же едины с теми, кого он введёт в новую жизнь, отобрав их из рук забвения и смерти. Наверняка не сразу. Наверняка придётся постараться, наверняка это единение займёт долгое время. Что ж, во времени у бессмертных недостатка нет. Позади остались тысячи ступеней, каждую из которых Бринден отложил в памяти. Вся жизнь, все принятые решения, привели его к двери из цельного льда, что сливалась со стенами башни воедино. Никто не мог проникнуть сюда извне, никакой силы бы не хватило, чтобы подвинуть или тем более разрушить преграду. Однако внутри его уже давно ждали, и древние чары не стали для него преградой. Смертные люди, привычные к обманам и трюкачеству, вообразили, будто Боги непременно обитают промеж злата, драгоценностей и шелков. Будто бы их дома обязательно должны превосходить убранством королевские дворцы. Бесчисленные, безымянные шарлатаны по всему свету немало тому способствовали, вовсю пользуясь наивностью и темнотой человеческой для собственного блага. Однако правда была куда более простой, даже примитивной: подлинным хозяевам мира не нужны пустые, бессмысленные богатства. Единственное в своём роде святилище его Бога, Бога этого чудесного народа, было лишено любой претенциозности, всего омерзительно-земного. Глазу Риверса открылось просторное помещение, что он уже не раз наблюдал в своих снах и видениях – и, тем не менее, первый за бесконечные тысячи лет посетитель был до глубины души поражён зрелищем. Просторная зала выглядела пустой – но первое впечатление было обманчиво. Отсутствие алтаря, мозаик, статуй или гобеленов удивляло только по началу; великолепный замысел неведомых архитекторов раскрывался не сразу, и раскрывался он лишь немногим достойным. Только они могли лицезреть усеянное такими далёкими, но такими яркими звёздами ночное небо над головой, только они могли ощутить прикосновение божественного в этой нарочитой, подчёркнутой скромности. Чего стоит по сравнению с этим земная роскошь? Навстречу ему вышла высокая фигура, будто сотканная из льда и ночной тьмы. Тонкость нечеловечески изящных черт и изгибов фигуры, выбор наряда и бесподобная красота лица выдавали в ней женщину – по крайней мере, ею она была до своего возвышения. Её снежное платье будто поглощало свет, превращая хранительницу святилища в непроницаемую тень – лишь иссиня-чёрные глаза, испытующе взиравшие на гостя, отличали её от ледяной глыбы. В левой руке хозяйка башни несла кинжал, а в правой Риверс разглядел цельный кусок льда. Бринден беспрекословно повиновался молчаливому приказу звёзд в её глазах. Разве могло быть иначе? Этот миг ему обещали во снах, он постоянно приходил к нему в видениях. Никаких колебаний, никаких сомнений, никаких ошибок быть не могло. В считанные мгновения он избавился от бессмысленной, ненужной более одежды. Холодные губы жрицы сложились в некое подобие улыбки – и она тотчас пронзила его грудь своим клинком. Выверенный, чёткий удар, более подобающий опытной воительнице, нежели служительнице Бога. Боль. Агония. Ощущение надвигающейся, неумолимой, окончательной смерти столь же быстро сменились вновь обретённой силой. Опустив голову, Риверс увидел то, чего и ожидал: его союзница воспользовалась проделанной раной, дабы вырвать слабое и уязвимое человеческое сердце, заменив его куда более совершенным сосудом. Частица божественной воли уберегла его от неизбежной гибели – и она же стала залогом его перерождения. Обещанная сила хладным огнём обдала его новое, ледяное сердце, а пронзившая его тело жрица без единого звука опустилась перед Бринденом на колени. Он в самом деле выбрал силу, пусть и безжалостную, но честную и справедливую. Господство порядка, организованности, тишины были абсолютными, и они предвещали перерождение всего мира по своему образу и подобию. Никаких речей, никаких клятв, никаких приветствий не последовало, но Бринден знал, что в это мгновение тысячи обитателей вечного града замерли и почувствовали, как они обрели своего нового предводителя. Король Ночи вернулся в этот мир.