спаси меня, укуси меня

I dedicate to you my life You can devour me whole I dedicate to you my life Drink my flesh and blood, bae This bliss sacrificed by fate

Ханбин отстукивает незамысловатый ритм пальцами. Пару раз снова лезет в карман, проверить пейджер. Все еще ничего. Прошло две недели с момента, как Чжан Хао прибыл на их территорию. Обе из которых, они так и ни разу не разговаривали. Парень то внезапно исчезал, то появлялся из ниоткуда. Ни с кем практически не общался, а если и говорил, то слишком отстраненно и только по делу. Подозрительно, до липкого ощущения на пальцах. Только вот, Ханбин чувствовал, как каждый раз жжется его затылок в коридорах. На каком-то маниакальном уровне ощущал слежку из темноты. И он понимал кто был причиной подобного. Как только мир перестает раскалываться на разноцветные части, Ханбин медленно поднимается на ноги. Его тело, привыкшее к нечеловеческим нагрузкам и боли, все еще панически страдает на еженедельных инъекциях. В этот раз ему пришлось сидеть одному в медпункте около двух часов. Доза была максимальной. Как и сбор ликвора. За стеклом с решетками стояла тьма, освещаемая редкими уличными фонарями. Ханбин пытается запомнить каждую деталь. Мотыльки, бездумно бьющиеся о лампу, трещинки в штукатурке, царапина на двери. Завтра он может сюда больше никогда не вернуться. В коридоре снова пусто. Настежь открытые окна, гуляющий летний ветерок, щекочущий под рубашкой. Прохлада невесомыми касаниями отпечатывается на влажной от пота шее. Но Ханбин чувствует, что причина вовсе не в ней. — Мне интересно в чём дело, — прерывает тишину он, разворачиваясь к одному из окон, — Тебя ведь явно не за мной следить послали. Одна нога Хао свисает прямо за раму, пока сам он устроился на узком подоконнике. Снова появился из ниоткуда, попытался быть незамеченным. Только вот Ханбин его передвижения уже считывает на эфемерном уровне. Парень улыбается, склонив голову набок. Пара темных прядок выбивается, спадая на лицо. Притягивают. Хотя сам он даже не старается, все еще остается сгустком влечения в виде человека. — Наблюдение, хороший способ узнать как и союзника, так и врага, — замечает Хао, спрыгивая на плиточный пол. — А к кому себя причисляешь ты, Хао-хён? — спрашивает Ханбин, делая шаг вперед. Нос улавливает терпкий цветочный аромат, щекочущий под ребрами. Так пахнет цветущий жасмин. — Союзник или враг? — Связанные желанием, скажи мне, благословлен я или проклят? — цитирует вслух Хао, подбираясь еще ближе, — Тебе нечего боятся, Ханбин-а. Не озвученное «а остальным?» плавится на кончике языка. В тусклом свете, чужое лицо казалось совсем бледным. С черничными синяками под глазами. Неосязаемый, почти что эфемерный. Протяни руку и он исчезнет. А на тебя снизойдет гнев божий. В воздухе между ними щелкают искры. Хао делает еще один шаг вперед. — По очереди? — предлагает он, снова склоняя голову на бок. Выжидает. — Почему ты стал дублем? — Я не планировал, но в чем-то, я доверяю ему больше, чем себе, — честно отвечает Ханбин, смотря прямо в глаза, — Откуда ты на самом деле? Губы кривятся в ухмылке. Есть в нем что-то опасное, но до одури притягательное. Хао выглядит загадочным, но сам предлагает раскрыть все свои тайны. Дать ответы. Приглашает в свой омут, в который Ханбин ныряет с головой, забывая дорогу назад. — Тех земель больше нет, они были разграблены и уничтожены еще до твоего рождения, а после пришел консилиум и закрыл вас всех в подземелья, — объясняет Хао, резко переходя на почти что шепот, — Что с тобой Ханбин? Вопрос ставит в тупик. За спиной Хао, ярко алая тьма сжирает кругляшок солнца. Улицы превращаются в туманный альбион. Гротескно. Прекрасно. Вечная дилемма выбора, как поступить правильней. Рассказать или промолчать. И Ханбин выбрал бы второе, если бы не наглотался постороннего внимания. Если бы не хотел попробовать его на вкус. Но Хао думает быстрее. — Сборы раз в неделю, хотя никаких поставок у вас нет, — перечисляет он, становясь еще ближе и сжигая весь воздух собой, — Инъекции, с невообразимыми для человека дозировками, после которых ты выглядишь как будто из тебя высосали все соки. Ханбин, мне нужно… — Лейкемия, — перебивает Ханбин, зависая взглядом на хрустальной люстре на потолке, — Я умираю, но для них опасен. Это не вечная дилемма идеального выбора. Это его иллюзия. У Ханбина его никогда не было. Только лишь малахитовые осколки бутылок, разбросанные по асфальту и то, что он должен сделать. Ладони касается что-то холодное. Пара секунд на осознание. За них, Хао успевает крепко переплести их пальцы, отрезав любые возможности к отступлению. Запускает необратимый процесс бурления его сгнивающей крови. У Ханбина нет выбора. Нет лечения, способа избежать того, что его ждёт. Он свыкнулся, научился жить дальше, с осознанием ожидающего его будущего. Если, конечно, их всех не уничтожат раньше. А прохладные пальцы, вырисовывающие круги на его собственных, словно передают все сожаление их обладателя. У Хао руки аккуратные, ухоженные, нежные. Четкими линиями очерченные, как если бы их рисовали с анатомической точностью. И Ханбин бы хотел не думать об этом, но если поднять голову и посмотреть перед собой, столкнется с чем-то невыносимым. Поэтому он всматривается в их сплетение ладоней, вслушивается в тихое чужое дыхание. Слышит гулкое сердцебиение. Только своего сердца. — Позади меня тысячи сомнений и более десяти тысяч недоверий, но я иду сквозь вопрос всей своей жизни, — вкрадчиво шепчет Хао, опаляя уши ментоловой свежестью, — Отдать или отнять? Старая обычная жизнь, взамен на новый мир. Волосы осторожно пропускаются сквозь пальцы. И Ханбин наконец-то находит в себе силы, чтобы поднять взгляд. Один чирк спичкой и все вокруг них может спокойно взлететь на воздух. Блики в глазах напротив, скрывают то, что таится на самом их дне. Тяга, желание. Жажда. Ханбин находит в них свое отражение. — Меня выгнали с последнего заседания, — усмехается Хао, пожимая плечами, — Пытался вбить в их головы, что они не понимают с кем воюют. — А ты понимаешь? — тут же подхватывает Ханбин. Руки все еще крепко сцеплены. Костяшки мягко оглаживаются, а ощущение, как будто насквозь все выжигают. Способ подбодрить или это вызов, он не знает. Только чувствует тот вопрос, что все еще невидимой стеной стоит перед ними. Огораживает от пропасти, в которую можно шагнуть. И пропасть навсегда. Он верится на языке с ядовитой примесью. Смутно знакомой. Но Ханбин так его и не задает. Вместо этого, он сильнее вцепляется в чужую руку, молча следует за тем, куда его ведут. Темными коридорами, пропитанными влажностью. Туда, наружу, где свежий ночной воздух дробит кости. Перемалывает в порошок, рассеивая как перекати-поле по пустынным улицам. Мимо здания тренировочного корпуса, ниже — к реке, которая из-за пыли приобрела багровый оттенок. Здесь практически никого не бывает, а ночью тем более. Обычные люди не выходят наружу. А Ханбин стал забывать, как красиво выглядят звёзды. Хао не отпускает его, вплоть до момента, пока они оба не садятся у самого края берега. — Я понимаю, — тихо произносит он, вглядываясь в яркие крупицы на небе, — Про то, с кем мы воюем. Я понимаю. Система рангов. Первые и вторые, еще новички. Третьи уже опытные бойцы, тренировавшиеся с самого детства. Четвертых называют тенями. Совершенные, обретшие незримое чутье, мастера, на счету которых сотня тел. О таких складывают живые легенды, а голос Хао, напротив, звучит совсем безжизненно. — Тогда ты должен знать, что у нас нет другого выбора, — пожимает плечами Ханбин, пялясь на чужой точеный профиль. Блеклый лунный свет пеленой ложился на его кожу, подсвечивая синячки под глазами, переплетение тонких венок около уха. Цепляется за висящую серебряную сережку, в виде тонкой розы. Ему идёт. К каким-то леденящим чувством для себя, но Ханбин осознает насколько парень привлекательный. — Себе ты говорил так же, да? — горько усмехается Хао, поворачивая голову. А глаза затоплены темной дымкой. Притягательные. — Они тебя не лечат, Ханбин-а и тебе это тоже известно. — Это уже не важно, — подтверждает он, с каждой секундой очаровываясь чужой тьмой все больше, — Вряд ли мы вернемся назад. Вслух такое произносить совсем страшно. Ханбин никогда не храбрился, знал, что есть то, чего он боится. Потерять близких, друзей, видеть как они рассыпаются в песок, а сам ты потихоньку начинаешь их забывать. Общечеловеческий страх смерти. От этого никуда не убежать. И он смирился. Пока не обжегся о чужой запал, подстегивающий его самого. — Ты хоть раз сказал мне правду? — внезапно спрашивает Ханбин. Рассматривает тёмные прядки, в которых путался ветер. Чужие волосы выглядели тёплыми, как шерсть. Хотелось дотронутся. Хао подтягивает колени, укладывая на них голову. Смотрит пристально, чуть улыбается. Как большой черный кот, пойманный с поличным. — Не спрашивай, и я не совру. Что-то было не так. Лежало на самой поверхности, но Ханбин словно все никак не мог ухватиться. На улице стояла тишина, прерываемая только стрекотом цикад в высокой траве. Душно. Одежда неприятно липла к влажному телу, вызывая желание содрать ее вместе с кожей. — Проблема выбора, Ханбин, не такая сложная как тебе кажется, — прерывает молчание Хао. Его, кажется, духота абсолютно не тревожит. Словно его собственная температура тела совсем не изменяется, — Ты можешь отказаться от задания. — Почему? Вопрос вырвавшийся сам по себе. Почему именно он. Почему именно его так отчаянно стараются предостеречь. Защитить. Ханбин правда не понимает. Его настораживало в Чжан Хао все. В той же степени, что и притягивало. Это как ходить по краю лезвия. Получать внутривенно заряд адреналина, но и балансировать над пропастью одновременно. Один неправильный шаг и ты труп. Один шаг и тебя проглотили целиком. Хао пару секунд просто смотрит прямо в глаза. Потом соскальзывает ниже, на губы. Задерживается. Мажет взглядом дальше, по щеке к шее. Как будто сам ищет причину. А после тяжело выдыхает. — Разве это не очевидно? До хруста в костях. То самое «это» жжется на коже с первой встречи. Остается яркими, но мутными пятнами в голове. Ханбин такое уже однажды видел. — Может я хочу чтобы ты сам сказал? Уха касается мягкий смешок. Хао поднимается на ноги, протягивая ладонь. — Я уже, — чуть улыбается он. Помогает встать с охладевшей земли, отряхнуться. Близко, тесно. До бегающих мурашек по коже, — Наблюдение, Ханбин, подумай дважды, прежде чем нырять куда-то с головой. «Или в кого-то» — эхом отстукивает в голове. Только вот в чем проблема, о таком, нужно предупреждать заранее. Ханбин завороженно рассматривает бледную кожу на шее, подсвеченную лиловым светом луны. Может ли быть человек настолько химерическим? Вызывающим желание коснуться, но одновременно с этим страх. Что он просто исчезнет. Это как смотреть на величайшие полотна, не имея возможности дотронуться до них. Стать частью этого губительного искусства. Выступающие косточки ключиц в глубоком разрезе, россыпь аккуратных родинок, которые хотелось собрать, как звезды на небе. Неизвестное чувство, острием разрезающее воздух, делая невозможным сделать глубокий вдох. Потому что Хао тоже смотрит. По-особенному. Как будто в мире нет ничего другого, как будто край земли находится там, где-то за глазами Ханбина. Умолять поглотить целиком. Желать до мозга костей. Так, что аж желваки на скулах выступают. — Не хочешь потренироваться? Ханбин сначала думает, что ему послышалось. Но судя по серьезному выражению чужого лица, он это серьезно. И он не понимает почему соглашается и молча следует за Хао. Он всегда бы последовал за ним.