спаси меня, укуси меня

It's you and me in this world In this darkness, light me If you'll give me a chance Just come kiss me and bite me

Глаза быстро привыкают уже к обыденной полутьме. В высокие, узкие окна с решетками пробивается тусклый свет звёзд, отливающий багровым. Каждый шаг, отстукивает не только от каменных стен, но и от всех внутренностей Ханбина. Резонирует, пробивает, крошит. Пальцами он вцепляется в металлическую рукоять клинка. Высокоуглеродистая сталь, с примесью флеботического стекла. Расписной, созданный специально для Ханбина, когда ему еще было четырнадцать. Так спокойней, знакомая форма, правильно лежащая в ладони, помогает замедлить бешенный ритм, отбивающийся сердцем. Хао медленно скидывает черный сюртук, отправляя ногой его в сторону стены. Остается в одной холщовой рубашке и брюках. И выглядит непозволительно хорошо. Как сошедший с картин Данте, изображающих ад и все грехи человеческие. Он сам, словно искушение в телесном обличии. Тихвинская икона, с бледной кожей и синяками по глазами. — Сколько лет ты занимаешься? — С двенадцати, — отзывается Ханбин, следя за каждым, практически бесшумным шагом, — Нас с Мэччу не выпускали из тренировочного зала, пока один не упадет от усталости. — И это всегда был не ты, — замечает Хао, чуть ухмыляясь. Читает как открытую книгу, даже не стараясь скрываться, — У тебя на лице написано, что ты будешь стоять до последнего. Отрицать было бессмысленно. Даже будучи накаченным препаратами, Ханбин занимался через боль. Потому что ему было ради чего. — Почему ты стал блейдом? — вырывается быстрее, чем он успевает подумать и все взвесить. Хао замирает на месте. Рука зависает в сантиметре, так и не дотронувшись до рукояти собственного клинка. А сам он как будто и не дышит вовсе. Не существующий. Или наоборот, существующий за гранью человеческого. — Меня заставили, — резко отвечает он, обнажая сверкнувший темный металл, — En garde, précieux. Тело реагирует моментально. Сначала привычная стойка, выпад, контртемп, батман. Хао двигается быстро, предугадывая чужие действия, уклоняется. Чувствует не только противника, но и собственное оружие, становящееся одним целым с рукой. С каждым новым шагом, с каждым отзвуком бьющегося друг о друга металла, внутри все больше распалялось нечто. И оно способно было разорвать Ханбина полностью. — И ты просто так согласился, — не унимается он, резко прокручиваясь на месте, увиливая от атаки, — Как же ты дошел до четвертого ранга? Шаг, проходящий, круговой. И клинок Ханбина отлетает в сторону, а сам он почти напарывается на холодное острие. — Вот так, — усмехается Хао, ловким движением цепляя орудие, — Fais attention, Ханбин-а, pas sur moi. Сколько проходит времени никто не считает. Кажется, что кроме их двоих, отбивающегося металла и тьмы тренировочного зала, в мире ничего не осталось. Только поглощающий целиком жар, грозившийся спалить все вокруг. Хао оказывается быстрым, даже слишком. Ловким, умеющим за доли секунды просчитывать чужие действия. И это опасно. Потому что Ханбин дает ему это делать, сам не зная причины. Выпад, оборонительный, удвоенный перевод, батман. И так по кругу. — Тебе есть ради кого оставаться, — внезапно шипит Хао, уворачиваясь и тут же контратакуя, — У тебя есть Мэттью, тебе есть о ком заботиться. Есть смысл. — А у тебя разве нет? — парирует Ханбин, игнорируя подкожный зуд. Он делает шаг вперед, выставляя острие, почти выбивая чужой клинок, — Не начинай то, что придется заканчивать. Ты же уже прекрасно понял, что я не могу отступить. Все происходит за доли секунды. Громкий удар, летящее в сторону оружие. Подкашивающиеся ноги, крепкая хватка на рубашке, тянущие вниз руки. Между ними ничтожные сантиметры, сжигающегося кислорода. И где-то на задворках сознания, Ханбин понимает, что этот раунд остался за ним. Но все это не имеет значения, пока он тенью нависает над лежащим под ним Хао. Со слегка растрепанными волосами, выбивающимися прядками на лоб, приоткрытыми губами, словно в попытке глотнуть больше воздуха. И яркими искрами в темно карих глазах. Щекочущее чувство целует низ живота, щипками бегает по коже и затылку. А вместе с тем, холодные ладони поднимаются вверх, останавливаясь на груди, там, где гулко отстукивало сердце. — Нет, — выдыхает Хао, царапая ногтями кожу сквозь одежду, — Его никогда не было. Губы трогает улыбка. Совсем печальная. От такого внутри кости в муку перемалываются. — «Не было» или «нет»? — переспрашивает Ханбин, приближаясь чуть ближе. Снова знакомый запах. Жасмин с примесью, определение которой дать он не может. Хао замирает. — Ты действительно пытаешься влезть мне в голову, да? — Не спрашивай и я не солгу. Ханбину больше не надо было представлять отражение мира в чужих зрачках. Он уже провалился туда по горло. В горле чешется непривычное желание. Нежное вспарывание кожи на щеке, на самом деле, всего лишь легкое касание. Хао заправляет прядку волос. Теперь он выглядит беззащитно. Свернул свои баррикады, снял панцирь, позволил ворваться в личное пространство. Стать частью окутывающей его мглы. И если бы Ханбин захотел, то мог бы наклониться, касаясь фарфоровой кожи в ямке между ключицами. И ему бы даже позволили. Если бы только он позволял себе следовать внутренним порывам. И Хао словно ловит каждую его мысль. Понимает. И впервые улыбается. По-настоящему. — У тебя сердце бьется быстрее, чем обычно, — зачарованно говорит Хао, передвигая ладонь выше, на шею, — Расскажи мне про связь дублей. И натянутая нить между ними лопается. — Почему тебя это так волнует? — недоумевает Ханбин, медленно поднимаясь. Подхватывает свой клинок, убирая обратно в ножны. Парень встает следом. Отсутствующим взглядом смотрит куда-то в пустоту. — Хочу понять какого это, хотеть отдать за кого-то жизнь. — Знаешь, гораздо тяжелее хотеть жить ради кого-то, — пожимает плечами Ханбин, разворачиваясь в сторону выхода. Пальцы снова подрагивали, в уже привычном после инъекций легком треморе. Его никто не останавливает. Но и не отпускает. Это непонятное напряжение висит в воздухе, с каждой секундой усиливаясь все больше. Мыслями снова возвращает к вопросу про правильность выбора. Испытывать чувства неудобно. Только мешает сосредоточиться. Еще и вечно царапается где-то на верхнем небе. — Мир или бесконечный мрак? — подает голос Хао, заставляя задержаться у самой двери. И, пожалуй, это единственное, на что Ханбин точно знает ответ. — С тобой только мир, — на грани слышимости. Но его все равно понимают. Он чувствует. А потом уходит. Чтобы не спать целую ночь, чувствуя то жар, то чужое присутствие. Его словно лихорадит. От воспоминаний о леденящих касаниях, близости. Они практически не знакомы, но ощущение, что знают друг друга всю жизнь. И это не приятное чувство, а липкое, странное. С примесью всех внутренних желаний. Густые тени плавно опускаются на макушки деревьев. Багровый закат постепенно сжигается, как пламя поминальной свечи. Ханбин туго затягивает ремень на поясе. Сначала свой, потом помогает Мэттью, что стоит рядом и гремит флеботическими пулями. Нервничает. Пальцами пробегается по кромке, проверяет в порядке ли ножны. Заправляет торчащий край черной водолазки. Рано утром, еще когда улицы пустовали, только окрашиваясь яркими солнечными пятнами, он получил последнюю свою инъекцию. А после только непроглядный сумрак перед глазами. За рукав кто-то дергает. — Хён, ты как? — тихо спрашивает Мэттью. Волнуется о других больше, чем о себе самом. Чужие пальцы немного подрагивают, что не ускользает от внимания. Ханбин улыбается, крепко сплетает их руки. Прощение и прощание одновременно. Своеобразный ритуал, попытка сообщить такое нужное «я здесь, рядом». И насколько долго это продлится, уже не имеет значения. — Действуем как обычно, — кивает он, игнорируя прожигающий спину взгляд, — Будь осторожен, ладно? Периферийное зрение улавливает движение. Резкое, отрывистое. За две недели, Ханбин так и не смог и на милю приблизиться к тому, чтобы понять что твориться у Хао в голове. Что происходит у него самого, в его присутствии. Кони недовольно фыркают. Немного странный способ передвижения, учитывая нынешний век развитых технологий. Но как им говорили в детстве: «лошади отличный помощник в вашей работе, они все чувствуют». Когда пейджер пищит два раза, Мэттью ловит чужой взгляд. Сейчас, в отражении его глаз, Ханбин видит их двоих, глупых мальчишек двенадцатилеток, которым пришлось слишком рано повзрослеть. Вдвоем они сбегали наружу, чтобы искупаться в речке, когда юношеская придурь в крови переливалась через край. А когда Ханбину впервые стало плохо, Мэттью не отходил от чужой кровати в медпункте. Потому что нет ничего хуже, чем потерять своего дубля. Ханбин помнит. Как дрожал чужой голос, пока его обладатель захлебывался в солоноватых слезах. «Хён, мы уйдем только вместе и никак по-другому» Он не может не защитить его. Потому что однажды, он уже не смог спасти родных. И напоминание об этом, все еще кровоточило незаживающей раной внутри. Кони двигаются быстро. Галопом до места около двух часов, но времени на передышку нет. Чем быстрее они закончат, тем лучше. Хао замыкает процессию. С прошлой ночи, он не проронил ни слова и стал выглядеть еще болезненней. Его шею облизывал сгорающий алый закат. Невероятный. Потому что заря — наилучшее украшение. Ханбин чувствует, как на секунду, ему становится спокойно. Так, как никогда прежде. Словно все напряжение, годами копившееся в нем, внезапно исчезло. А вместе с ним, все проблемы, тянущиеся багровым полотном за спиной. Ханбин делает глубокий вдох, который ощущается теперь совершенно иначе. Легкие, как шарик, раздуваются внутри, а после просто лопаются. И больше ничего нет. Сколько времени проходит, прежде чем уха касается громкий крик, он не знает. Но он раздирает перепонки, заставляет вернуться в реальность. Вынырнуть из окутывающей морфиевой магмы. Первое, что он видит, после того как глаза привыкают ко тьме, обеспокоенное лицо. И не Мэттью, нависшего над ним, а Хао, стоящего чуть поодаль. В чужих глазах столько ужаса, смешанного с чем-то, что Ханбин определил бы как боль. Потому что сам он чувствует тоже самое. Ему больно. И не только морально, но и физически. Под руками расплывается что-то теплое и как только он пытается повернуться, чтобы взглянуть что происходит, Мэттью его останавливает. Трясет за плечи, словно в нахлынувшем безумии трогает лицо. А потом в нос ударяет знакомый запах. Тот, что отпечатался на его стенках. Кровь. Дрожащие пальцы все вымазаны в алом ликворе. — Ханбин-хён, не смотри, — снова вскрикивает Мэттью, хватая чужие ладони, — Ты можешь встать? И к своему ужасу, ответ приходит сам собой. Нет. Он не может. А после пазл складывается сам собой. Последняя инъекция утром, последний забор, печальные глаза медсестер, пришедшие показатели. Он понял, что его жизнь поставлена на счетчик и осталось совсем недолго. Но он не думал, что настолько. — Беги, — грубо рявкает подлетевший Хао, — Они сожрут вас всех, если вы сейчас не уйдете. — Я не уйду без хёна, — огрызается Мэттью, хватаясь за свой пистолет. Ханбин бегает взглядом по земле, в попытках понять, что происходит. До пункта назначения оставалось каких-то десять минут езды, хлопок, рев лошадей, темнота. Мозг, подпитанный то ли адреналином, то ли желанием спасти других, обрабатывает информацию быстро, складывая один к одному. — Мэччу, пожалуйста, — хрипит Ханбин, вцепляясь в темный рукав комбинезона, — Пожалуйста, послушай его. — Я тебя не оставлю, — упирается младший. А голос ломается, прямо как в детстве. Перед глазами снова больничная кровать, теплые руки, мокрые от слёз глаза, — Хён, я тебя не брошу. Но он теперь не один. Ханбин ерошит темную макушку, проходится рукой по щеке. — Обо мне позаботятся, — шепчет он, — Береги себя Мэччу. И он слушается. Потому что нет выбора. Потому что застывшее «мне все равно крышка и ты это понимаешь» не нужно озвучивать вслух. Ушей касаются громкие звуки. Сталь проходящая через плоть. У них мало времени. Мэттью встает на ноги, вытирая намокшие глаза. Убирает оружие обратно под плащ. — Если с ним что-то случится, я тебя прикончу, — низко, грубо, страшно. Но Хао ни капли не пугается, — Я вернусь с подмогой. А дальше все снова как в тумане. Бесконечная вереница, смешанная в яркое пятно ягод можжевельника. Ханбин пытается переключиться. Прикрывает глаза, пытается выдернуть для себя что-то, за что можно зацепиться. Чтобы снова не исчезнуть. Терпкий ветивер, помогающий дышать. И обладателя этого запаха он знает. Хао лавирует, между темными, размазанными силуэтами. Один, против пяти. Прекрасный. Легкий словно перо, быстрый, неуловимый. Совершенно не похожий на обычного человека. Наблюдать за ним, без возможности помочь, оказаться рядом. Это не в его природе. Собрав по крупицам оставшиеся силы и бусины рассудка, Ханбин поднимается на ноги. Тогда, когда все уже заканчивается. — Это то, о чем я думаю? — спрашивает Хао, за мгновение оказываясь рядом, — Не может же быть, чтобы… — Может, — кивает Ханбин, крепко впиваясь ногтями в ладонь. Оставляет белесые полумесяцы на коже, — Объяснишь? Ледяная ладонь касается шеи. Большим пальцем, Хао ведет вниз, задевает кадык, останавливается на пульсирующей вене, по которой бежит та самая, ядовитая, гнилая кровь. — Конечно, — улыбается он, отходя на пару шагов, — Я проверю обстановку и сделаю все, что ты хочешь. «Я тоже» — думает Ханбин. «Но проблема не во мне» — проносится следом.