Возвращение (домой?)

Если бы Кавеху сказали, что умирать больно, он бы не согласился. Тело умирало безболезненно: оно просто истощалось день за днем. Хотя правильнее было бы сказать, что оно разлагалось. Медленно и тихо. А вот разум его молчать отказывался. Каждый раз, когда Кавех проваливался в сон, перед глазами представали образы, которые он хотел бы видеть меньше всего. Каждый раз он не просыпался, а чудом выкарабкивался из ужасных снов. Как же было хорошо раньше, когда жители Сумеру не могли видеть сны. Каждый раз видения не собирались прекращаться, но что-то каждый раз шло наперекор их планам: то свет из окна, то шум, то отказ тела спать. Каждый. Ебаный. Раз. Кавеху казалось, что он застрял во временной петле, выбраться из которой было невозможно. Он не хотел никого видеть. Все, на что ему хватало сил – просто сидеть на кровати, здоровой рукой обхватив колено и смотреть в пол, иногда в потолок. Всегда шумный и болтливый, Кавех с трудом выдавливал из себя пару несвязных фраз, и то лишь тогда, когда его спрашивали. Он так ненавидел себя за это. Со своими проблемами Кавех привык справляться сам. Но в этот раз состояние его ментального здоровья умудрилось пробить третье дно, и скрывать его не получалось. Потому что просто не было сил. Глупые оправдания, он просто опять создал проблемы другим людям! А тут еще аль-Хайтам, который уже во второй раз спас его. Уж лучше бы он не появлялся, а оставил Кавеха гнить там. Потому что долг перед ним настолько вырос, что Кавех, наверное, во век не расплатится. Хотелось просто сжаться до размеров песчинки, а затем раствориться в огромных часах времени. Кавех завалился на правый бок и пустым взглядом продолжил сверлить стену. Возможно, будь он чуточку менее эмоциональным, ему было бы проще пережить это. Хотя куда уж меньше эмоций – у него и так уже осталась только огромная пустота, в которой иногда возникали лишь отголоски страха, ненависти и вины. Он сам превращался в пустоту. А имеет ли он вообще право на жалость к себе? Ну да, его побили, ну да, сломали ему руку. Но ведь и он в долгу не остался. Он смог дать какой-никакой отпор, эти придурки еще долго будут зализывать раны. Кавех снова вцепился в волосы. Его затрясло. Это не причина так лежать и убиваться. Тогда почему он просто не может даже встать, не говоря уже о нормальной жизни? Почему от отражения в зеркале так хотелось вывернуть себя наизнанку? Казалось, что окружающий мир резко потерял все цвета. Точнее не так: раньше все было ярче, сочнее, привлекательнее. А теперь мир казался Кавеху каким-то блеклым, натянутым. Как если бы все вмиг постарело лет на сто. Сознание расплывалось. Кавех прикрыл глаза и провалился в сон. Небольшая передышка перед следующим марафоном ментального самоистязания. Когда он проснулся, солнце постепенно опускалось. Предзакатный свет ласково бликовал на светлых локонах Кавеха, а солнечные зайчики от мозаики нагло бегали по стенам. Окно в комнате было открыто. Легкий ветер на улице качал пышные кроны деревьев и через открытые створки проникал в помещение, создавая приятную прохладу. Странно. Кавеху казалось, что он оставлял окно зашторенным. Судя по всему, пока он дремал, аль-Хайтам заходил к нему. В его голове мелькнула мысль встать и поинтересоваться, почему сосед не на работе, но тело просто отказывалось повиноваться. Руки казались неподъемными и не слушались никаких приказов головы. Да и выйти из комнаты каждый раз было испытанием. В прошлый раз Кавех сделал это вчера только чтобы принести себе воды, и то аль-Хайтама дома не было. Нос защекотало приятным запахом горячей еды. В животе заурчало. Кавех не ел уже пару дней. Он бы и с радостью, но когда он попытался засунуть в себя хоть какой-то кусочек еды, его чуть ли не вывернуло прямо на кухне. Сказывался стресс. Каждый раз, когда сроки начинали гореть или в жизни происходило что-то плохое, а оно происходило слишком часто, Кавех терял всякий аппетит. В студенческие годы он часто загонялся из-за своей худобы, поэтому активно ходил на всякие тренировки, но они не особо помогали – для набора мышечной массы нужно было есть, а тут у Кавеха как раз и возникали проблемы. В дверь постучали. Он не отреагировал. – Кавех, я вхожу. И вошел. Закрыл дверь, но подходить ближе не стал – оперся спиной о стену и посмотрел на Кавеха. Аль-Хайтам был в своей обычной домашней одежде. Кавех отсутствующим взглядом пробежался по соседу и продолжил смотреть куда-то мимо него. – Идем ужинать, – спустя долгие пару минут выдал аль-Хайтам. Кавех лишь слабо покачал головой. – Ты не ел уже очень давно. Еда вся нетронутая. Так и откинуться недолго. Кавех слабо улыбнулся. Сам на себя он бы рук никогда не наложил, но если мир сжалится над ним и закончит его страдания… Они еще долго так находились в молчании. Наконец, сосед не выдержал: цыкнул и покинул комнату Кавеха. *** Аль-Хайтам проснулся от невыносимого грохота из-за стены. Создавалось ощущение, что в соседней комнате кто-то просто раскидывает вещи, швыряет их в стены и ломает все, что можно. Он убеждал себя, что пойдет поговорить с соседом, потому что ему нужно поспать. Что ему все равно, какие там у Кавеха истерики, зачем он это делает и что с ним вообще происходит. Ладно, может, немного ему это и важно. Просто потому что депрессивный сосед не сможет работать, а соответственно и платить за аренду жилья. Аль-Хайтам постучался в дверь Кавеха, но его стук утонул в общем шуме, к которому добавились еще и гулкие крики соседа. Аль-Хайтам открыл дверь и замер. Весь растрепанный, запыхавшийся и заплаканный Кавех стоял посреди разгрома. Стол был перевернут, окно распахнуто настежь, а шторка порвана. Пол был покрыт смятыми листами бумаги, везде валялись карандаши, линейки и прочие письменные принадлежности, добрая половина из которых была сломана. Одеяло маленьким уголком держалось за край кровати, а разорванная подушка покоилась на полу в куче перьев. До Кавеха, кажется, начало доходить, что он только что сделал. Он оглянулся, упал на колени и стал судорожно разглаживать помятые чертежи и хватать поломанные предметы с пола. Его плечи снова затряслись в рыданиях. Он прижал к груди очередную подобранную с пола вещь и закачался, словно убаюкивая ее. – Кавех, – негромко позвал аль-Хайтам, осторожно подходя к соседу и стараясь ни на что не наступить. Он присел перед Кавехом на корточки и стал терпеливо ждать, пока тот посмотрит на него. Незнающему человеку могло бы показаться, что взгляд аль-Хайтама ничего не выражал. На самом деле, в его голубых глазах читалась неподдельная бесконечная тревога за человека напротив. Аль-Хайтаму уже доводилось видеть такого Кавеха несколько лет назад, но в этот раз казалось, что в его душе остались одни руины, которые он пытается окончательно уничтожить через разруху в материальном мире. Спустя целую жизнь он поднял голову и посмотрел на аль-Хайтама. Он что-то залепетал, показывая кивками на комнату, и снова заплакал. Когда Кавех вцепился ногтями в свое лицо и начал с нажимом вести вниз, аль-Хайтам, еле касаясь, перехватил его запястья. Кавех тут же отдернул руки. Когда его наконец-то перестало колотить в рыданиях, аль-Хайтам поднялся и сказал: – Давай убираться. Первым делом он поднял стол и зажег лампу. Затем выдвинул мусорную корзину и стал скидывать в нее все сломанные вещи. Спустя несколько минут Кавех все же нашел в себе силы присоединиться к нему. Вместе они поднимали и осторожно разглаживали чертежи. Те, что Кавех порвал в порыве эмоций, приходилось собирать по кусочкам, как паззл. В основном они молчали. Только когда Кавеха снова начинало трясти при виде очередной испорченной вещицы, аль-Хайтам останавливался и звал его по имени. Зрительный контакт помогал. Кавех успокаивался и они продолжали наводить порядок. Самым сложным оказалась подушка: пока Кавех собирал по полу перья, аль-Хайтам пошел искать что-то на замену. На напряженный взгляд Кавеха “Ты меня покидаешь?” он ответил ободряющим и уверенным взглядом “Я вернусь. Я быстро”. Наверное, это было рекордное их совместное времяпрепровождение с момента переезда в этот дом Кавеха. Аль-Хайтам не знал, что сказать, чтобы хоть как-то его поддержать, но слов, как оказалось, и не потребовалось. Они с Кавехом понимали друг друга и в тишине. К моменту, когда комната стала хоть немного похожа на свой нормальный внешний вид, Кавех перестал плакать, разве что истерика отзывалась у него остаточными судорожными вздохами. Аль-Хайтам вышел и через несколько минут вернулся с двумя чашками ароматного травяного чая. Одну он поставил на стол, а другую протянул Кавеху. Тот нежно обхватил кружку, словно грея о нее трясущиеся руки. Они так и продолжали сидеть в молчании: Кавех на кровати, обнявший колени, и аль-Хайтам на полу, оперевшись спиной об изножье кровати. Травы быстро дали эффект: он услышал мерное дыхание соседа. Посмотрел – и правда уснул. Да и самого аль-Хайтама стало сильно клонить в сон. Только утром он проснется от боли в затекшей спине и поймет, что так и уснул в комнате Кавеха. *** Мрачную тишину темного коридора разбивали гулкие звуки каблуков. Если бы посторонний человек внимательно в них вслушался, то понял бы, что идет мужчина. И не один. Второй человек шел практически бесшумно. Его скорее выдавал шелест одежды. Они остановились. Затрещал ключ. Затем послышался лязг тяжелой железной двери. Снова несколько шагов, дверь закрылась, и коридор снова погрузился в привычное безмолвие, в которое осторожно вплетался мягкий и ритмичный треск пламени в редких факелах. – Хранилище секретных дел, – сказал генерал Махаматра, зажигая керосиновую лампу. Затем отдал ее спутнику и добавил: – Я редко что-то отсюда выношу. – Память о Наврузе тоже запрут здесь? – поинтересовался аль-Хайтам. – Да, но только после того, как мы соберем все ее кусочки, – не получив никакой ответной реакции, Сайно дополнил: – Как и самого Навруза. Аль-Хайтам скупо улыбнулся и резко выдохнул носом. Юмор Сайно с момента их знакомства все же несколько эволюционировал, особенно если дело касалось чернухи. Они прошли вглубь хранилища. Сайно долго всматривался в номера на корешках папок, сверяясь со своим листочком. – Девятнадцать-шестьдесят восемь, вот оно, – сказал он, кое-как стянув с высокой полки хлипко скрепленные листки. Аль-Хайтам протянул было руки, чтобы взять материалы и ознакомиться с ними, но Сайно тут же шикнул на него и отдернул руки: – Не трогай. Они сели за один из столиков. Генерал Махаматра раскрыл документы на первой странице, положил посередине между ним и аль-Хайтамом, и парочка принялась внимательно изучать текст. «Двадцать один год назад Мустафа (рожден: двадцать третьего числа одиннадцатого месяца NN года, предполагаемая дата смерти: неизвестно) и Динария (рождена: второго числа восьмого месяца NN года; предполагаемая дата смерти: неизвестно), уважаемые ученые Академии, без вести пропали. Восемнадцатого числа седьмого месяца NN года они отправились в экспедицию по изучению руин храма Алого Короля на востоке Пустыни. Когда прошло заявленное документами о командировке время, три месяца и двенадцать дней, они не вернулись. Еще через три дня на пороге своего дома молодой человек по имени Фатхали (рожден восьмого числа второго месяца NN года), сын Мустафы и Динарии, обнаружил труп скорпиона с приколотой к нему булавкой с цепочкой запиской.» Ниже к странице была осторожно прикреплен клочок пожелтевшей бумаги. Неразборчивая и кривая надпись на нем гласила: «Нельзя брать чужое». «Булавка, которой была прикреплена записка, является фамильным украшением семьи потерпевших». Сайно с особой осторожностью перелистнул страницу. Следователи, изрядно помучавшись с этим делом, пришли к выводу: погибшие, увлеченно исследовавшие руины, скорее всего, перешли дорогу группировке пустынников. Возможно, пара хотела увезти с собой в Сумеру важные образцы, но бандиты не оценили их тяги к знаниям, прикончили и отправили предупреждение. Тела не нашли. Дело закрыли. – Итак, что скажешь? – поинтересовался Сайно, когда они закончило чтение. – Подтверждается какая-нибудь теория? – Возможно, травмированный подросток не смог смириться с потерей родителей и стал искать правду. Ну или же захотел отомстить. А двое его друзей решили ему в этом помочь. Но, опять же, это только теория, – выдал аль-Хайтам. – А мне кажется, ты сильно уж закручиваешь, – поспорил Сайно. – Обрати внимание, что он пропал последним. Даже если Фатхали и искал правды или мести, то делал это, я думаю, один. Думаю, мы проведем повторный обыск у всех троих. – Не хочу признавать, но ты прав – нужно гораздо больше информации обо всех, слишком рано делать выводы. В тишине они отправились обратно. Закрывая дверь, Сайно прервал молчание: – Кстати, как там Кавех? Ничего не рассказал? – Догадайся. Сайно нахмурился. Затем опустил руку в карман и вытащил оттуда небольшую деревянную коробочку. – Передай ему. Должно помочь. Аль-Хайтам приоткрыл крышку и слегка приподнял брови в удивлении. Внутри лежал Глаз Бога. Судя по всему, принадлежавший Кавеху. Затем захлопнул и сказал коротко: – Спасибо.