Deals With Devils

Эндрю пристально смотрел на свой телефон, который держал в одной руке, а другой вертел в пальцах маленькое лезвие, его глаза обшаривали горизонт в поисках пропавшего кролика в промежутках между каждым постом, который он просматривал с хмурым видом. Все, что он читал, выводило его из себя все больше и больше, но из-за того, что события этого дня привели фанатов в состояние абсолютной мании, он доверился интернету, чтобы найти Нила и Жана до того как это сделают копы. Все, что ему было нужно, — это одна размытая фотография или заголовок, указывающий ему, в каком направлении идти, и он бы свалил оттуда со скоростью света. Но пока кто-нибудь что-нибудь не пронюхал, он застрял здесь, просто ожидая и представляя, на какой именно части тела Рико Морияма он хотел бы всадить лезвие ножа. В его руках все еще ощущалась тупая боль, все тело ныло и было измучено от усилий, что он потратил впустую, играя в этот блядский-дурацкий матч по экси, когда ему следовало просто приберечь их, чтобы придушить самодовольного, распущенного ублюдка, пока тот еще был на расстоянии удара. Он позволил своему обещанию «постараться» в этом сезоне для Нила (и своему желанию уязвить гордость Рико там, где это было бы больнее всего) отвлечь его, что он должен был сделать, так это просто свернуть шею маленькому засранцу еще до начала игры. Конечно, он оказался бы в тюрьме, а потом Морияма заплатил бы кому-нибудь, чтобы на следующий день его «нашли повешенным на простынях», но это стоило бы того, чтобы знать, что кто-то вроде него покинул планету вместе с ним. Единственное, что удерживало его от охоты на этого сукина сына, были три досадных факта. Во-первых, он не знал, где, черт возьми, Рико. Во-вторых, он еще не знал, в безопасности ли Нил с Жаном, а пока не знал, он не мог рисковать тем, что они пострадают только из-за того, что Эндрю разозлил не тех людей. И в третьих, он пообещал Аарону, что откажется от пассивных суицидальных мыслей и безрассудного поведения, а затевать драку, которая, как он точно знал, закончится тем, что он нажмет на курок, казалось нарушением этого обещания. Но если бы он обнаружил местонахождение Рико раньше, чем Нила и Жана, или если бы он нашел их тела вместо него, он не уверен, насколько сильно этот третий фактор смог бы его удержать… Борьба с многочисленными ловушками социальных сетей очень мало помогла бы ему подавить жажду крови. Он увидел посты о своем «рекордном количестве ударов по воротам», и это разозлило его еще больше. Ну, он отразил 157 ударов по воротам за одну игру, подумаешь, пиздецки большое дело, это не помешало тому, мать твою, видео быть разосланным (или даже вообще быть записанным), так какой, черт возьми, в этом был смысл? Кому было дело до таких вещей, как «статистика» и «рекорды» для гребаного экси, когда на свете было гораздо, гораздо, гораздо более важное дело. С рыб, с которых он хотел содрать каждую чешуйку голыми блядскими руками или разорвать им жабры своими сраными зубами за то, что они сделали с его людьми. Ему было не привыкать к ярости. К ненависти. К этому крайнему отвращению и врожденному желанию разорвать людей, которые прикасались к его вещам, на кровавые, вопящие кусочки. Но даже он осознавал, что кислота, разлившаяся сейчас по его венам, была тем, что Би назвала бы «регрессом его прогресса». Сейчас он почти слышал ее голос или смесь ее, Рене, Ваймака, Аарона и всех остальных, кто когда-либо пытался образумить его. Он слышал, как группа благодетелей говорила ему, что такой гнев, такое стремление к убийству и ответные действия только усугубят ситуацию. Что это скорее приведет его к смерти и сожжению всех мостов, чем к какому-либо настоящему решению проблемы. Но ему было наплевать. Нил и Жан все еще числились пропавшими без вести. Сейчас буквально ничего не имело значения, кроме этого. Он чувствовал себя гребаным бесполезным идиотом. Он знал, что не должен был отпускать ни одного из них куда-либо без него. Он знал, что означало бы появление подобного видео, если бы Морияма нашел их раньше него. Но все произошло так быстро, и ему потребовалось слишком много времени, чтобы понять, что вообще такое «все». Только что он был сосредоточен на мяче, отслеживая его взглядом и производя быстрые подсчеты на всех остальных игроках на площадке, а в следующее мгновение все просто перестали бегать, когда мяч отскочил от стены, ни к кому конкретно не падая, а затем приземлился в центре площадки… Раньше он никогда не обращал особого внимания на толпу зрителей на игре; зрители почему-то были еще менее интересны, чем то, что происходило на корте, и их мнение о нем (или о чем-либо еще) не могло быть для него менее важным, поэтому он обычно просто не обращал на них внимания и притворялся, что все в порядке и их просто не существовало. Но когда он медленно моргнул, чтобы расфокусировать взгляд, и увидел то, на что смотрели все остальные, его взгляд естественным образом переместился на черно-оранжевые пятна на периферии зрения. Именно тогда он услышал гневные выпады и увидел выражение отвращения на их лицах. Когда он заметил, что все эти сладости, попкорн и другие предметы летят в стены. Когда он увидел вульгарных идиотов, изображающих различные сексуальные действия и делающих неприличные жесты, когда они смотрели что-то на своих телефонах. Когда он услышал вульгарные выкрики, возмущение и любую реакцию между ними, и все это было направлено на два конкретных имени… Он скорее услышал, чем почувствовал, как ракетка выпала у него из рук и со стуком упала на пол, а Эндрю все еще был настолько ошеломлен происходящим, что, только дважды моргнув, полностью осознал, что она была его. Он попытался наклониться, чтобы поднять ее, но руки подвели, а перед глазами на мгновение все поплыло из-за головокружения. Его руки были неимоверно отбиты; и из-за того, что он начал уставать, а ломка становилась все хуже, ему требовалось гораздо больше усилий, чем следовало бы, чтобы просто удержаться на ногах и проглотить свой обед. Он молниеносно разочаровывался из-за своей неспособности даже поднять эту блядскую палку, чтобы закончить свою работу, но когда его внимание привлек другой человек, колотящий по плексигласу, он вспомнил, что сейчас у него есть гораздо более важная работа, о которой нужно беспокоиться. Слишком много людей, по его мнению, смотрели на его идиотов с ненавистью или вожделением, и он не мог этого допустить… Нахуй экси. Он был нужен своим людям. Он бросил ракетку, ошеломленно покачав головой, и пришел в себя настолько, чтобы сначала взглянуть на скамейки Лисов. Нил был бледен и встревожен, на его лице читалось явное желание убежать, но прежде чем он успел сделать хотя бы шаг, Кевин схватил его за предплечье железной хваткой, от которой, Эндрю был уверен, останется синяк. Кевин почему-то выглядел еще более потрясенным, чем Нил, его глаза все еще были прикованы к своему телефону, и он все крепче и крепче сжимал руку кролика. Эндрю еще не понимал, что происходит, но он знал, что это как-то связано с Нилом и Жаном, судя по тому, какие гадости выкрикивали в их адрес с трибун, а это означало, что, скорее всего, это связано с гнездом и всей той херней, которая привела к травме Кевина и посттравматическому стрессовому расстройству с примесью вины. Что бы это ни было, был риск, что их обоих это окончательно выбьет из колеи. Его первым побуждением было броситься к ним, но затем он увидел, что Аарон уже выбегает из-за штрафной в их сторону, и понял, что Ваймак и Эбби тоже были рядом с ними… Они бы увели их обоих из секции и подальше от глаз публики; они бы позаботились о том, чтобы Нил и Кевин были в безопасности. Тем временем Жан все еще находился на корте, выглядя абсолютно испуганным и ошеломленным, когда четверо судей бросились к нему с яростью, отвращением и явным намеком на насмешку в глазах. Вороны не помогли бы ему, они бы только усугубили ситуацию, а это означало, что Жан Моро остался совсем один. Эндрю был уже на полпути через площадку, когда вспомнил, что принял осознанное решение покинуть ворота. Он нагнал Жана, когда двое судей начали оттаскивать его, и уловил, что Жан в панике умолял их, его акцент был сильнее обычного, а тон — еще более вымаливающий, когда он перешел на французский и японский, прежде чем вернуться к английскому, чтобы сказать: — Я… Я этого не делал. У меня даже нет с собой телефона… о каком видео вы говорите? Что… — Жан. — Эндрю позвал достаточно громко и властно, чтобы его услышали судьи и толпа, заставляя свои отяжелевшие ноги не отставать от них. — Эндрю! — Воскликнул Жан со смесью паники и облегчения, вытягивая шею, чтобы увидеть его поверх собственного плеча. — Что за хуйня происходит, Моро? — Эндрю почти зарычал, когда увидел, что судьи, на его взгляд, обращаются с ним слишком грубо. — Я… я не знаю. — пролепетал Жан, широко раскрыв глаза и явно усиленно работая мозгами, чтобы сообразить и составить план. — Что-то плохое, я… Жан, казалось, услышал или увидел что-то через плечо, что заставило его насторожиться, а затем кровь отхлынула от его лица, и Эндрю увидел, как от крайнего ужаса и горя он за считанные секунды превратился в стальную решимость, прежде чем снова обратить свое внимание на Эндрю и выкрикнуть команды. — Нил! Ты должен пойти к Нилу и убедиться, что он в безопасности! Уведи его отсюда, сейчас же! — Нил с Ваймаком, — воспротивился Эндрю, покачав головой, глядя на окружавших их мужчин и жалея, что ножи все еще не были при нем, а лежали на скамейке запасных. — Куда они тебя ведут? Жан открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же прикусил язык, когда один из судей попытался вытолкать его с площадки через гостевые ворота. Эндрю оттолкнул мужчину ударом в плечо, рыкнув: — Убери от него свои гребаные руки! — Но на самом деле Жан запротестовал против своей защиты. — Забудь обо мне, найди Нила! — Повторил Жан через плечо, когда один из судей начал тащить его к воротам. — Ты сказал, что защитишь, Эндрю, так сдержи свои обещания! — Я пытаюсь! — Он закричал в ответ, пытаясь протолкаться сквозь небольшую толпу, чтобы последовать за ними, но двое других судей, что не тащили Жана, вытолкнули его обратно на площадку до того как он успел что-либо сделать. В его нынешнем состоянии удара о пол было достаточно, чтобы у него зазвенело в ушах и затуманилось зрение, а его охватил приступ сильной тошноты. И за то время, что ему потребовалось, чтобы проглотить собственную желчь и сморгнуть пелену с глаз, Жан уже исчез в туннеле, ведущем к гостевой раздевалке и выходу. Он выругался и слишком быстро выпрямился, пытаясь разглядеть, куда они направляются, но путь ему преградил тот самый уебищный судья, который толкнул его. Он не мог точно сказать, когда именно решил, что Жан Моро стал его и он должен его защищать. Он знал точную дату, когда заключил сделку с Кевином, и он знал, что не раз доказывал Нилу, почему он тоже является его проблемой; но никогда не было какого-то реального обсуждения или четкой мысли, на которые он мог бы указать как на причину, по которой он знал, что это его битва. Может быть, это было просто потому, что Жан в некотором роде был продолжением Нила и Кевина? Если бы Эндрю не обеспечил ему безопасность, он знал, что один из его идиотов попытается сделать это сам и в итоге пострадает, так что было проще с самого начала взять это на себя? Или, может быть, это было просто потому, что он провел последнюю неделю или около того, разговаривая с ним по телефону и узнавая кое-какие лакомые кусочки информации о своем кролике; возможно, он чувствовал себя в долгу перед ним за это? Какой бы ни была причина, казалось, что в какой-то момент он заключил сделку с самим собой, взвалив на себя Жана Моро, и теперь ему просто нужно было уговорить Жана позволить ему это. Первый шаг этого процесса — пробиться сквозь этих неудачников и догнать их, чтобы они могли решить, что делать дальше. Ему потребовались все силы, которые еще оставались в его руках, чтобы оторваться от пола и затем поднять их для удара, но в итоге это оказалось напрасным усилием; Рене вмешалась и оттащила его, прежде чем объяснить гораздо менее спокойным, чем обычно, тоном, что Ваймак отвел Нила в раздевалки и Аарон уволок Кевина куда-то подальше, чтобы его паническую атаку не зафиксировали на камеру. Между тем, ему стоило только оглянуться, чтобы увидеть, что остальные лисы начали кричать в ответ на толпу, угрожать или иным образом умолять их «проявить хоть немного блядского приличия!». Даже если Эбби удастся утихомирить Лисов настолько, чтобы они не ввязывались в драку (большое «если», учитывая, насколько выглядели все вокруг готовыми к тому, чтобы сжечь мир дотла), зрители в одиночку были на полпути к тому, чтобы начать бунт. Любому, у кого есть глаза, было ясно, что вся эта неразбериха довольно скоро приведет к насилию. И когда в ход пошли первые кулаки, традиционно он возглавлял линию фронта. Прямо сейчас он не в силах был поднять руки или даже сжать их в кулак, но, возможно, он смог бы сразиться с кем-нибудь или попробовать себя в кикбоксинге? С другой стороны, может быть, для него было бы лучше сделать то, о чем просил Жан, и пойти найти Нила. Или, может быть, ему следует сначала разыскать Кевина и расспросить его о том, что именно происходит, чтобы он точно знал, насколько болезненной будет смерть Рико Мориямы, когда она настигнет его в результате. Его одновременно тянуло в миллион направлений, и у него не осталось сил ни на что из этого. Он сделал нетвердый шаг вперед, не совсем уверенный, что означает «вперед», и чуть не рухнул прямо на корт. Рене подхватила его в последнюю секунду и удерживала на ногах достаточно долго, чтобы оттащить его с корта в кабинет Эбби, предположительно, чтобы он мог принять таблетки и немного прийти в себя, но он успел дойти только до мусорки в холле, опорожняя желудок. К тому времени, как он перестал блевать, нашел свои ножи и вторую порцию адреналина, то отправился на поиски Нила или выпотрошить Рико (с кем бы он ни столкнулся первым), он обнаружил, что оба уже где-то за пределами кампуса.

***

Это было пять часов назад… Злость пересилила усталость настолько, что он не терял сознания, но если бы он позволил себе почувствовать что-то, кроме убийственной ярости, прямо сейчас, он знал, что ему грозит крах. К счастью для него, интернет предоставил множество микродоз огня и желчи, которые поддерживали его на плаву. На самом деле, теперь, когда он узнал, что это за «видео», в рассылке которого люди обвиняют Жана, он решил, что у него достаточно энергии, чтобы держать нож наготове до скончания веков. Тот факт, что с ними произошло такое дерьмо, был достаточно ужасен, Рико снимал это на совершенно другом уровне мерзости, но демонстрировать эти страдания миру — и даже обвинять в этом Жана — было просто… Да. Нет. В ближайшее время он все равно не заснет. Каждый раз, когда он видел, что кто-то пересылает ссылку в интернете, он добавлял еще одно имя в список людей, которых хотел бы повесить за ногти на ногах. Каждая гомофобная тирада или самомнение «фаната», разглагольствующего о том, что они были «правы» в отношении Нила и Жана с самого начала, вызывали у него желание запрыгнуть в машину времени, чтобы перерезать глотку Рико до того как он выступит на том ток-шоу и спровоцирует все это фиаско с «травлей педиков». Каждый ублюдок, высмеивающий Жана за «обман века» или, что еще хуже, утверждающий, что он сделал это нарочно, как своего рода «рекламный ход» (хотя должно было быть очевидно, что он этого вовсе не делал), приводил его в еще большую ярость из-за опровержения того, что уровень интеллекта в обществе превышает однозначные цифры. И когда он увидел абсолютно безмозглых и презренных «фанатов», открыто жаждущих «контента» — людей, публикующих небольшие размытые фрагменты или бесстыдно воссоздающих «фан-арты» своих любимых кадров, — его снова затошнило. По крайней мере, уже трижды ему приходилось сдерживаться, чтобы не швырнуть телефон с крыши, просто чтобы посмотреть, как он разобьется вдребезги о мостовую внизу; как бы заманчиво это ни было, это был номер, по которому Нил и Жан могли бы позвонить, если бы он им понадобился. Если бы они были живы, то отправили бы сообщение со своими координатами или что-то в этом роде по этому номеру, а если бы нет… тогда Рико позвонил бы по этому номеру, чтобы позлорадствовать. Поэтому, как бы сильно он ни хотел разбить его и каждую деталь в нем молотком, ему нужен был прочный кусок металла и пластика, собранный в единое целое достаточно долго, чтобы так или иначе понять, потерпел ли он неудачу. К тому же, как бы сильно он ни ненавидел все, что лицезрел, он знал, что это была его лучшая надежда узнать, если и когда кто-нибудь из них будет снова в сети. В конце концов, папарацци, похожие на преследователей, и фанатики с обоих концов спектра так же отчаянно хотели получить весточку от «moresten», как и он сам. Это была еще одна причина, навевающая рвоту, поскольку популярными «тегами», которые все использовали для обсуждения этого в интернете, были такие слова, как «MorestenLeak» или «MorestenLove». Что было пиздец как нелепо по целому ряду причин, но самой раздражающей из них было то, что люди придумывали для себя «название шипа», которое представляло собой просто комбинацию их фамилий. Как будто они были каким-то совершенно новым единым целым, за которым они могли наблюдать и обсуждать, а не двумя отдельными людьми, которые заслуживали своей гребаной личной жизни и уважения. Независимо от того, считали ли люди это видео благословением или богохульством, высмеивали ли их за то, что они «были настолько глупы, что сняли это на видео», или защищали их, они все равно говорили об этом. Какое право кто-либо из них имел обсуждать это? Смотреть? Притворяться, что у них есть хоть какое-то представление о власти, когда они вообще не могут понять, о чем говорят? Его просто тошнило от этого. И что было еще хуже, толпа спорила о том, какое «наказание» они должны понести за это. Обсуждался вопрос о том, было ли необходимо исключить их из лиги или бросить в тюрьму. Или имена и лица, которые Эндрю старался запомнить с особой тщательностью, тех, кто угрожал причинить им вред, убить или потребовать от них «повторить представление». Он не был уверен, кого ненавидит больше: фанатиков, для которых видео вызывало отвращение по совершенно неправильным причинам, или так называемых союзников, которые высмеивали или даже праздновали один из худших моментов в жизни Нила и Жана. Он хотел сжечь весь мир дотла и оставить только крошечный мирный островок для себя и своих близких посреди океана, где никто больше никогда не сможет прикоснуться к ним или говорить о них. Он немного пролистал страницу. Посмотрел видео, снятое с трибун, на котором Мэтт бьет кого-то кулаком, кто выкрикивал гомофобные оскорбления. Затем оглядел горизонт в поисках лимузинов или черных седанов. Пролистнул. Увидел хэштеги, посвященные победе Воронов. Почувствовал, как у него задергался глаз, когда нож в его свободной руке завертелся немного быстрее. Пролистнул. Добавил еще несколько имен к своему списку. Прикинул, сколько денег потребуется, чтобы нанять киллера. Пролистнул. Увидел статью о его «послужном списке». Хотел навсегда отказаться от игр в экси, но знал, что не сможет этого сделать из-за сделки, которую он заключил с Нилом, и того факта, что из-за этого Аарон и Ники тоже лишатся стипендий. Пролистнул. Увидел, как кто-то, у кого была хоть капля здравого смысла, заметил, что Жан все еще был на корте, когда видео «слилось». Лайкнул пост. Затем снова оглядел горизонт. Пролистнул. Увидел, как кто-то опубликовал запись «ловушки для жажды», где Нил и Жан сражались на корте во время игры, с подписью «это был настоящий #MorestenSexTapeLeak», и снова подумал о том, чтобы выбросить свой телефон с крыши. Он даже поднял руку и отвел ее назад для броска, но в последнюю секунду вспомнил, почему это под запретом, и вместо этого ударил кулаком по кирпичной стене. Он зашипел и быстро проверил, не разбил ли он свой телефон, прежде чем проверить, не разбилось ли рука. Костяшки были ободраны и кровоточили, но они заживут, не принося за собой сильной боли. Он мысленно отметил, что в любом случае должен Аарону какую-то услугу за его «саморазрушительное говно», но не смог заставить себя по-настоящему задуматься об этом, когда оглянулся на горизонт как раз вовремя, чтобы увидеть, как на стоянку въезжает полицейская машина. Это могло быть простым совпадением, просто местные свиньи откликнулись на звонок по разным причинам, но это было не так. Он инстинктивно понял, что это была та самая полицейская машина, на которой увезли Нила Джостена, и Эндрю спрыгнул с крыши и побежал вниз по лестнице еще до того, как (скорее всего, фальшивый) полицейский подъехал к обочине. Его сердце билось так быстро и громко, что заглушало даже стук его собственных ботинок в гулкой лестничной клетке, и он не был уверен, бежит ли он за трупом или становится ли он сам им, но почему-то это казалось еще более «рискованным», чем в тот день, когда он разбился на машине. В груди у него что-то сжималось, а в горле першило, и с каждой секундой боль становилась все сильнее, но он был полон решимости продолжать, быть более быстрым, чтобы добраться до него раньше, чем это сделает кто-либо другой. Он не был бегуном. Но ради него. Только ради него. Он завернул за угол еще на три пролета ниже и чуть не столкнулся с единственным человеком, ради которого он когда-либо добровольно бежал в своей жизни, и весь воздух вылетел из его легких от смеси облегчения и еще большего возмущения, когда он разглядел его лучше. У Нила был синяк под глазом (как так получилось, что у него, казалось, всегда был синяк под глазом?). Но это было еще не самое худшее. Что было еще хуже, так это то, как его бледное и трясущееся тело обмякло в изнеможении от поражения. Что было еще хуже, так это красные пятна на его руках и одежде. Что было еще хуже, так это синяки на его лице, которые выглядывали из-под воротника. Что было еще хуже, так это то, что эти глаза цвета ледяного океана казались такими измученными борьбой, что казались почти серыми. Хуже всего было то, что он никогда не видел Нила лишенным всякого желания бороться, всякого желания держать язык за зубами или просто сбежать, когда все остальное терпело неудачу, — но вот он здесь. Если бы он был на месте Нила, то хотел бы поднять бунт или докопаться до центра земли, чтобы похоронить там своих врагов. Но сейчас Нил выглядел просто уставшим. Он просто выглядел измученным. Нил отшатнулся, едва не столкнувшись с ним, посмотрел на него снизу вверх, дважды моргнул, прежде чем он, казалось, действительно рассмотрел его, а затем его нижняя губа чуть заметно задрожала, прежде чем он снова заставил ее успокоиться. И какое-то мгновение они просто пялились друг на друга, прежде чем голос Нила дрогнул, произнеся одно-единственное слово. — Дрю? Эндрю крепко обнял Нила до того как тот успел осознать, что он на самом деле кого-то обнимает. Он мог по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз в своей жизни он обнимал кого-то по-настоящему. Но это так же похоже на бег, или на то, чтобы прилагать усилия в экси, или позволять себе заботиться, хотеть или чувствовать… Для Нила он, казалось, был готов сделать многое из того, что не смог бы сделать ни для кого другого. — Все еще со мной, наркоман? — Шепотом спросил Эндрю, когда неясная дрожь Нила перешла в нечто подозрительно похожее на рыдания без слез. Он ожидал, что Нил произнесет свою обычную фразу «я в порядке». Но у него либо не осталось сил лгать, либо он, наконец, принял слова Ваймака близко к сердцу, потому что вместо этого он произнес очень натянутое и ни к чему не обязывающее «я жив». Эндрю притянул его к себе еще немного, немного поколебавшись, прежде чем спросить: — А Жан? Нил молчал достаточно долго, чтобы он начал подозревать худшее, но через 30 секунд, которые становились все более нервными, он, наконец, дал самую малость заверений, на которые был способен, прошептав в ответ: — Он тоже… мы оба все еще живы… Эндрю глубоко вздохнул, отвечая: — Хорошо… Нил прижался к нему чуть крепче, выстукивая какой-то узор, который был ему знаком, но все еще не поддавался расшифровке, несмотря на то, что он знал, что это должно что-то значить. Это был далеко не первый раз, когда Нил использовал с ним одну и ту же схему, и если бы это было просто бессмысленное подергивание, чтобы выпустить лишнюю энергию, это не было бы таким последовательным. Для него это должно было иметь какое-то значение. Но каким бы любопытным он ни был, это была не та тайна, которую ему нужно было разгадать прямо сейчас. Прямо сейчас ему нужно было сдержать обещания, а кролику — не дать сбежать. Он не был уверен, как долго они простояли в этом коридоре, но он был уверен, что еще немного, и они рискнут столкнуться с кем-нибудь еще предельно скоро. Ему было все равно, увидит ли кто-нибудь их в таком состоянии, но после прошедших суток он был уверен, что Нил не в том настроении, чтобы его понимал кто-либо, кроме него. И все же, несмотря на осознание этого, он не мог заставить себя отстраниться настолько, чтобы предложить им отойти… Дрожь Нила постепенно утихала по мере того, как Эндрю все дольше держал его в своих объятиях, и после того, что, казалось, длилось слишком долго, чтобы то, что они делали, все еще можно было назвать простым «объятием», Джостен еще крепче прижался к нему, прежде чем прошептать в ключицу Эндрю: — Отведи меня домой, Дрю. Он не сказал, что устал. Он не сказал, что хочет прилечь или хотя бы спрятаться. Он сказал, что хочет домой… Они были примерно в десяти метрах от двери в свою комнату в общежитии, может быть, еще в пяти от нее до их кровати, но Эндрю молча развернул их обоих и вместо этого повез до самой Колумбии. Они не произнесли ни слова. Эндрю не спросил, что случилось у Морияма. А Нил не спросил, смотрел ли он видео. Они не говорили ни об игре, ни о Лисах, ни о Воронах, ни о голах, которые Эндрю отразил, а Нил забил. Они не говорили о том, что люди кричали на стадионе, или публиковали в интернете, или, без сомнения, шептались в холле. Они не говорили о Жане, Кевине, Рико или вообще о ком-либо или о чем-либо еще. Они не вели светских бесед на тяжелые темы. Не было ни музыки, ни слез, ни долгих и тяжких вздохов. Это была просто приятная тишина, гул двигателя и звуки открытой дороги в течение целых двух часов. Их слова могли подождать, прямо сейчас им нужны были действия, чтобы говорить ими намного громче. Когда они заехали на подъездную дорожку, Эндрю заглушил двигатель и протянул Нилу руку, чтобы он мог взять ее или оттолкнуть по своему усмотрению, когда тот вылезал из машины, и когда он взял ее и переплел их пальцы, это было похоже на «спасибо». Эндрю поднес их соединенные руки к губам и поцеловал тыльную сторону ладони Нила, закатывая глаза и доставая ключи из кармана, что означало «не благодари меня за это, придурок». Как только они оказались внутри, Нил отпустил его руку ровно настолько, чтобы, слегка поморщившись, снять пальто и еще раз проверить, заперта ли дверь, прежде чем снова потянуться к нему на полпути и остановиться до того как прикоснуться по-настоящему. Но Эндрю услышал невысказанное предупреждение: «мне еще о многом нужно тебе рассказать, и тебе это не понравится». Он взял Нила за руку и повел его наверх, в свою комнату, надеясь, что его мученик-наркоман поймет это как заверение в том, что «это может подождать». Он позволил Нилу первому забраться в постель, позволил ему погрузиться в уют подушек и одеял, которые, казалось, ему так нравились, и Нил посмотрел на него снизу вверх с грустной улыбкой на покрытом синяками лице и незаданным вопросом в глазах; и Эндрю понял, не нуждаясь ни в одном ответе вслух, что он спрашивал: «да или нет?». Он спрашивал: «ты уверен, что все еще хочешь этого?». Он спрашивал: «ты уверен, что все еще хочешь меня?». Эндрю ответил на это тем, что забрался в постель сразу за ним, жестом попросив Нила перевернуться, чтобы он мог прижаться к его спине, и обнять за талию, чтобы он мог обнять его так, как, как он знал, Нилу сейчас нужно; и это было, пожалуй, самое громкое его «да», что когда-либо было. Нил расслабился почти сразу, тяжесть мира постепенно спадала с его плеч с каждым новым общим вдохом и выдохом, и довольно скоро его глаза закрылись, и он погрузился в сон. И Эндрю понял, насколько громким на самом деле было это простое действие. Даже сейчас. Даже здесь. После того, как травмы прошлого были перенесены в настоящее таким интуитивным образом, и даже несмотря на то, что у него был еще один синяк под глазом, не слишком отличающийся от того, который Эндрю поставил ему в прошлый раз, он заснул в этой же кровати… Нил все еще доверял ему. Все еще искренне верил, что Эндрю защитит его. Все еще чувствовал себя достаточно расслабленным в его присутствии, чтобы без колебаний стать самым уязвимым. Миллион слов и близко не смогли бы передать, что это значило для них обоих. И если бы он не был так измотан и совершенно опустошен, то, возможно, у него все еще хватило бы силы духа, чтобы проанализировать это настолько, чтобы разозлиться, испугаться или расстроиться из-за этого. Осознавать, что это было нечто гораздо большее, чем «ничего»… Но прямо сейчас все, что он чувствовал, — это Нил… Эндрю запечатлел легкий поцелуй на затылке Нила, обнял его чуть крепче, чтобы притянуть к себе, и, наконец, испустил один долгий и тяжелый вздох, не отрывая взгляда от двери. Он ни на секунду не сомкнул глаз. Просто постоянно наблюдал, как Нил дремлет, крепко прижавшись спиной к груди Эндрю. Но он не жаловался на недостаток сна. Здесь, с Нилом Джостеном, он был дома. Он был в безопасности. Все остальное не имело значения. Все остальное могло подождать.