Deals With Devils

Эндрю чувствовал… …он и сам толком не понимал, что именно он чувствует. Лишь то, что чувств было пугающе много. Прошлого вечера было одновременно слишком много и слишком мало для всего того, что успело в нем произойти. Обнаружить Нила, ждущего его в номере отеля, словно тот никуда и не уходил; сделать «безнадежно тупое признание в преданности» (как выразился Жан) в виде числа на собственном лице; пережить погоню по всему зданию, чувствуя себя жертвой из фильма «Сияние», только для того, чтобы в итоге оказаться в «Кэрри»; и, наконец, заставить Нила выслушать и поверить ему, когда он говорил о своих чувствах. А затем… Что ж, это была действительно долгая ночь, наполненная столь мощной смесью монументально прекрасного и ужасного, что к рассвету он уже не был уверен, изменился ли весь мир или только он сам, но что-то определенно стало иным. Свет, пробивающийся сквозь шторы, окрашивал все вокруг в неопределенно-голубые тона, которые с наступлением утра постепенно сменялись золотом. Но независимо от освещения, Нил и Жан представляли собой идиллическую картину, переплетясь друг с другом на соседней кровати. Часть его хотела забраться к ним — они оставили ему место, — но часовая бомба может сдерживать взрыв лишь до определенного предела (и под определенным внешним давлением). Ему казалось, что Би вряд ли сочла бы «медицински и эмоционально целесообразным» испытывать себя на прочность еще больше, чем он уже сделал это прошлой ночью. Он сказал Нилу, что любит его. Нил ответил тем же. Он позволил себе быть — фу — уязвимым и постыдно бесстыдным в его присутствии… А позже они с Жаном по очереди обменивались опытом, как лучше заставить Нила забыть собственное имя, пока этот бедолага просто не растекся по матрасу до конца ночи. Собственно, он и сейчас пребывал в таком же состоянии: россыпь веснушек и шрамов, раскинувшаяся на помятых простынях. Он выглядел более сытым и умиротворенным, чем Эндрю когда-либо его видел, пока Жан Моро зарывался своим сломанным носом в каштановые кудри. Гротескно прекрасное зрелище. Образ, ради которого мужчины уходят на войну. И ради которого они возвращаются… И был еще Жан. Человек, который инстинктивно знал, что руки нужно держать при себе, несмотря на весь флирт и напряжение в их совместном деле по «раскрепощению» Нила. Человек вдвое крупнее его самого, который умудрялся заставлять Эндрю чувствовать себя на мраморном пьедестале тем, как он смотрел на него из-под густых ресниц. Человек, который не боялся указывать ему на его дерьмо, к лучшему это или к худшему, но и не стеснялся осыпать его комплиментами и пониманием. Человек, который произносил его имя с такой интонацией, что оно почему-то звучало совершенно по-новому. Человек с глазами, подобными полной луне, и улыбкой, подобной солнцу… Эндрю не знал, что он чувствует. Но чувств было много. Возможно, слишком много. Нил зашевелился первым: затрепетали ресницы, раздался тихий стон. К тому моменту, как он проснулся достаточно, чтобы осознать, где он и с кем, эти ледяные глаза превратились в лужи беззастенчивой привязанности. Он в упор смотрел на Эндрю с другого конца комнаты с влюбленной ухмылкой на своем идиотском красивом лице. — Заткнись, — прошептал Эндрю, фыркнув и отвернувшись. Он терпеть не мог, когда на него так смотрят, но даже он чувствовал, как в уголке его губ за свободу борется тень улыбки. — Я ничего не сказал, — заметил Нил самодовольным шепотом. — Ну конечно. Твое лицо говорит за тебя, громко и ясно. Их шепот, должно быть, оказался недостаточно тихим, а может, Жан и не спал вовсе, потому что с комично преувеличенным зевком Жан притянул Нила к своей груди и уткнулся ему в спину. — Bonjour mon petit renard, es-tu toujours avec nous après hier soir? — Je suis toujours avec toi mon amour. — Je voulais plutôt savoir si ton corps et tes neurones avaient survécu à tout ça. J'ai pensé qu'on avait peut-être cassé quelque chose quand Andrew a manié sa langue avec tant d'habileté. — Что я говорил о том, что вокруг меня говорят загадками? — вмешался Эндрю. — Это вряд ли загадка, mon blaireau de miel, но мне кажется, ты говорил, что наш французский тебя возбуждает. — Нет-нет, это ты так сказал. Я же сказал, что это раздражает. — Хм, возможно. Но твое лицо тоже иногда говорит за тебя. — Жан притянул Нила для серии небрежных утренних поцелуев в подбородок, но при этом не сводил глаз с Эндрю. Ублюдок. Он чувствовал очень много. С этого момента его утро стало только хуже. Тот подозрительный британец (который, судя по всему, был дядей Нила и теперь выступал в роли нового телохранителя для Жана, Нила и Кейли, и, как выяснилось, для него самого тоже) появился через двадцать минут в сопровождении еще более сомнительного типа (который оказался личным тату-мастером семьи Морияма). Ему сообщили, самым прямолинейным и раздражающе-британским способом из всех возможных, что его маленькая выходка обеспечила ему место в списке Ичиро, как он и предполагал. Затем ему сказали, что татуировку, которую он только что сделал, немедленно перекроют новой. К чему он тоже в каком-то смысле был готов. Получить «ладью» было относительным сюрпризом, но, какими бы задротскими ни были шахматные метафоры, это было хотя бы не так отстойно, как ебучая четверка. Поэтому Эндрю смирился, позволяя незнакомцу во второй раз за два дня клеймить его ради любви к игре, которую он ненавидел. Судя по всему, у «внутреннего круга» было еще много тем для обсуждения, а поскольку он был внезапным новичком в культе, его это не касалось. Его высадили у больницы навестить Ники, пока остальная «шахматная доска» отправилась в общежитие со «Стюартом» (если это вообще было его настоящее имя) и Мариссой, чтобы обустроить Жана и Кейли. Состояние Ники не изменилось: все те же периодические повороты на 90 градусов, которые делали медсестры для профилактики пролежней. Трубку изо рта вынули, так что он хотя бы дышал сам, но глаза оставались закрытыми, а пробитый череп — забинтованным. На его лице не было улыбки, даже той фальшивой, которую он умел так мастерски носить, и это больше всего делало его почти неузнаваемым. Эндрю снова впал в свой ритм, подстраивая моргание, дыхание и мысли под этот проклятый метроном, пока его пальцы скользили вверх и вниз по своим предплечьям. Он чувствовал впадины и рубцы некоторых глубоких шрамов сквозь ткань нарукавников, но не придавал им особого значения, кроме тактильной стимуляции. До тех пор, пока его большой палец не нащупал подобие масок греческой трагедии и комедии на обеих руках — и он мгновенно вспомнил тот парный смайлик, который Ники показывал ему несколько месяцев назад. Это никогда не срабатывает. Разговоры с ним. Попытки достучаться. Аарон, Кейли, Рене и все остальные уже пробовали это по сотне раз, и Ники ни разу даже веками не дрогнул в ответ. У Эндрю не было причин верить, что в этот раз все будет иначе, что именно его слова кузен наконец услышит, но он чувствовал, что их все равно нужно произнести. — Ники, — произнес Эндрю, подавшись вперед на своем сиденье. Он наклонился достаточно близко, чтобы взять кузена за руку, если бы захотел, но пока не находил в себе для этого смелости. — Ники, я понимаю, что ты, вероятно, уже сыт по горло всем нашим дерьмом, но этот сон затянулся сверх всякой меры, тебе не кажется? Эндрю изучал каждый вдох и выдох, каждое движение его грудной клетки, ожидая, что вот-вот появится эта фальшивая улыбка и раздастся раскатистый смех, когда хитрец объявит, что все это было лишь затянувшимся розыгрышем. Но его кузен по-прежнему не двигался. — Я серьезнно, это даже как-то эгоистично, не находишь? Заставлять всех нас вот так тебя ждать. У нас еще столько дел, столько всего, о чем нужно поговорить… Рождество через неделю, а Аарон так и не удосужился повесить ни единого фонарика или клочка мишуры. Кто будет готовить тамале в этом году? Я? Я для этого слишком бледный. Как ни странно, попытка воззвать к чувству вины тоже не сработала. Эндрю вновь сменил тактику: он все же протянул руку и сжал безжизненные пальцы на кровати, пытаясь отыскать в глубине души еще немного искренности. — Суть в том, что ты нам нужен, ясно? Не то чтобы мне было не плевать, но команда сейчас в руинах. Элисон и Бойд сменили ключи от машин на парные инвалидные кресла, Аарон снова в ярости на меня, потому что я совершил очередную глупость, Кейли… ну, ты пока даже не знаешь, кто это, но у меня такое чувство, что когда она тебе расскажет, ты гораздо лучше меня будешь знать, что на это ответить. И, блять… даже Жан Моро теперь здесь. Ни у кого больше не хватит смелости — или тупости — шутить про «тайного европейского любовника» Нила, так что это придется делать тебе, старик. Неужели триумфальное осознание собственной правоты недостаточно веский повод, чтобы вернуться? Это не дало результата, и Эндрю попытался еще раз. Он вцепился в руку Ники второй ладонью, стараясь вложить в свои слова не громкость, а все свое отчаяние. — События развивались… Я уверен, Аарон тебе рассказывал: Нил на какое-то время пропал, и я всерьез думал, что схожу с ума. Или, может быть, я действительно сошел, а может, и сейчас не в себе. Говорят же, что любовь лишает людей рассудка, верно? Я… я сказал ему. Нилу. Прямо так и сказал, всеми словами… Даже несколько раз. Не думал, что когда-нибудь смогу произнести это снова после Касс, но… Оглядываясь назад, понимаешь: то, что я молчал, вовсе не означало, что я перестал это чувствовать. В моей жизни было еще несколько человек, которым я мог бы это сказать, пусть даже по отношению к нему это чувство совсем иного рода, чем к тебе… Потому что я действительно люблю, понимаешь? Черт, если бы жизнь была фильмом, это признание наверняка заставило бы Ники очнуться, но реальность куда менее драматична и кинематографична. Спустя полминуты тишины Эндрю сглотнул подступившие чувства и закончил свою речь. — …думаю, какая-то часть меня всегда это знала, просто я не желал признаваться. Я бы не стал принимать эти препараты, защищая хуй пойми кого, понимаешь? Я защищаю тех, кто мне дорог, тех, кого считаю своими. Так что, полагаю, дело было не в простом нежелании, чтобы кто-то «прикладывал руки к моей собственности». Дело в том, что все это изначально было личным, потому что это был ты. Потому что ты заботился о нас, и я хотел позаботиться о тебе в ответ… Ты мой кузен, Ники, ты — моя семья. И не потому, что так говорит какой-то тест ДНК, а потому что это так и есть… потому что именно ты решился на этот ебучий шаг и выбрал нас, когда никто другой этого не сделал. Ты… ты мог бы просто остаться там и заниматься своей жизнью, но ты вернулся в страну, где над тобой издевались, чтобы заботиться о неблагодарных говнюках, которые продолжали делать то же самое. Ты показал мне свои шрамы и сделал все, чтобы их не стало больше, и я по-настоящему осознал значимость этого лишь недавно… Одно дело броситься под пулю ради кого-то, и совсем другое перестать так отчаянно стремиться к тому, чтобы в тебя выстрелили. И ты… ты выбрал тяжелую жизнь вместо легкого исхода ради нас и только сейчас начинаю понимать, как трудно пожертвовать собственным желанием быть принесенным в жертву… Возможно, нам обоим еще стоит поучиться в этом плане: ты оказался здесь, защищая Рене, а я обзавелся новой татуировкой на лице ради Нила, но… Эндрю осознал, что Ники не может об этом знать. И хотя он понимал, что кузен не слышит его и тем более не способен ничего почувствовать, он обнаружил, что подносит тяжелую руку к скуле, очерчивая пальцем припухлый контур ладьи на своем лице. — И еще кое-что: я вступил в этот безумный культ экси. Или не совсем. Скорее, я продал себя ему… Они обменяли цифры на нечто лишь немногим менее убогое, но это просто другое клеймо на том же скоте. Аарон в ярости, но Кейли не скрывает радости от того, что в итоге добилась своего… Теперь у меня есть ради чего жить после выпуска. Не ради экси — боже, нет, я по-прежнему ненавижу в нем абсолютно все. Но теперь у меня есть Нил. И она. И Жан. И Аарон. И ты, если соизволишь простить меня и наконец откроешь глаза… Мышца на руке Ники непроизвольно дернулась, когда Эндрю опустил ее обратно на матрас, но он знал, что не стоит обольщаться. Когда конечности, долгое время находившиеся без движения, внезапно приходят в действие, фантомные спазмы ожидаемое явление. — Думаю, я… на самом деле я, кажется, в порядке? Не то чтобы я чудесным образом исцелился от всего, что перекосоебило меня в детстве, и я не застрахован от тех дурацких ошибок, которые продолжаю совершать сейчас. Но не знаю, у меня есть… может, и не надежда, но нечто похожее. Понимание того, что если я продолжу идти по этому пути, то смогу добраться до места, где царит настоящая надежда. И это… это уже что-то, понимаешь? Но тебе… тебе действительно пора, блять, уже проснуться, чтобы я мог поговорить с тобой об этом. Понимаешь? Чтобы я мог рассказать тебе, что я чувствую, когда ты спрашиваешь, а не просто прогонять тебя. Потому что, честно говоря, ты был первым, кто действительно меня понял — или, по крайней мере, захотел попробовать. И это тоже важно. Но сейчас… у меня почти закончился лак для блядских ногтей, Ники, а я… я никогда не покупал его сам. Точно так же, как Аарону никогда не приходилось самому стирать свои пушистые носки, потому что ты всегда заботился о нас, а мы никогда этого не ценили и… Этого было не избежать, и Эндрю произнес правду. — …и ты нам нужен. Ты нужен мне. И если в этом мире и есть константа, так это то, что ты всегда, всегда был рядом, когда я по-настоящему в тебе нуждался. Так что… блять, очнись уже, Ники. Не заставляй меня умолять. Ничего. Совсем ничего. Эндрю поник, прижавшись лбом к костяшкам пальцев кузена, их руки все еще были сплетены. Мгновение он просто слушал знакомый, монотонный звук кардиомонитора, отсчитывающий боль в его груди. Это была случайность, очередной непроизвольный спазм, но Эндрю почувствовал, как рука в его ладони едва заметно сжалась. В тот же миг кардиомонитор пискнул вне ритма, и этого было достаточно, чтобы Эндрю вскинул голову, глядя на Ники. Длинные загнутые ресницы дрогнули на загорелых скулах, и сердце Эндрю подпрыгнуло, когда он вскочил на ноги. — Ники? Ники! Ты меня слышишь?! Ты здесь?! Рука снова дернулась и на этот раз не спазм, а нечто похожее на осознанное сжатие. Тяжелые веки вновь попытались разомкнуться. Эндрю слышал, как ритм монитора участился — недостаточно, чтобы вызвать тревогу у медсестер, но достаточно, чтобы увидеть признаки напряжения и перемен в теле, пребывавшем в покое три недели. — Да! Да, ты сможешь. Давай, ты почти у цели, просто открой глаза ради меня, — подбадривал Эндрю, и на этот раз последовал ответ. Это был лишь короткий, оборвавшийся звук в глубине горла, его нельзя было назвать даже стоном, не то что словом. Но это было первое подобие его голоса, которое Эндрю услышал за столь долгое время; он затаил собственное дыхание, боясь заглушить все остальное. В тот момент, когда Эндрю уже собирался нажать кнопку вызова или попытаться связаться с Аароном через «близнецовую телепатию», в которую ни один из них не верил, активность внезапно прекратилась. Ники перестал пытаться открыть глаза, его рука обмякла, монитор вернулся к обычному ритму. Эндрю остался в сомнениях: не вообразил ли он все это? — Да ну, Ники, не делай этого со мной… Блять, неужели ты все-таки заставишь меня произнести это? Тебе мало моих намеков, ты хочешь услышать сами слова… Что ж, если такова цена за то, чтобы ты перестал просыпать свою жизнь, то пусть будет так, я скажу. Я люблю тебя. Вот, я сказал эти блядские слова. Теперь немедленно очнись! — Ммм… Ich li… Сердце Эндрю на мгновение замерло, а затем едва не выскочило из груди. Это были слова. По крайней мере, звуки, слетавшие с сухих, отвыкших от речи губ, иногда так люди бормочут во сне. Ники ужасно храпел, но никогда не разговаривал во сне, а с момента впадения в кому он не делал ни того, ни другого. — Что? — спросил Эндрю, обращаясь одновременно к Ники и к самому себе, уже не будучи уверенным, не галлюцинация ли это. Ники издал еще один стон, вытянул ноги и попытался сонно перевернуться на бок. Его глаза все еще были закрыты, но лоб нахмурился в замешательстве от того, что провода и затекшие мышцы не давали ему пошевелиться. В конце концов он сдался и чуть сильнее сжал руку Эндрю. — Ich… Li… Эндрю издал короткий, недоверчивый смешок, пытаясь убрать влажные от пота волосы со лба Ники. — Повтори еще раз? — поддразнил он, не понимая, на английском говорит Ники или нет. Лишь мгновением позже он осознал, что это был немецкий. — Ich sagte, Ich liebe dich auch. Ники глубоко вдохнул и выдохнул с раздражением: похоже, собственная усталость и непонятливость Эндрю начали его злить. Эндрю нахмурился, пытаясь перевести фразу в уме, но был застигнут врасплох: кто-то другой ответил за него, ворвавшись в палату. Букет цветов и чемодан были немедленно брошены, когда партнер Ники занял место с другой стороны кровати и взял его за вторую руку. — Вот ты где, спящая красавица, — теперь, когда Эндрю ожидал немецкую речь, переводить стало гораздо легче. — Ты скучал по мне? Ники на мгновение выглядел еще более растерянным, но спустя секунду окончательно пробился сквозь туман, впервые за несколько недель заставив свои глаза открыться. Светло-коричневые прожилки в радужке потемнели по краям, напоминая рассыпанную корицу на свежей кофейной гуще. Эндрю почти успел забыть эту деталь. — Эрик? — Я здесь. — Что?.. — Глаза Ники боролись с желанием закрыться, с каждой секундой обретая все больше ясности, пока он мутным взглядом отмечал тот факт, что в палате, помимо него и Эрика, есть кто-то еще. Ники сжал ладони обоих — скорее рефлекторно, чем осознанно, — затем посмотрел на свои руки и, проследив за одной из них, увидел Эндрю. На его лице отразились удивление и замешательство (судя по всему, по множеству причин сразу), и Эндрю уже готов был высвободить свою руку, но Ники вцепился в нее крепче и произнес: — Должно быть, дела совсем плохи, раз вы оба сейчас здесь со мной. У Эндрю было столько слов, пока Ники не мог ответить, но теперь? В горле пересохло, лицо словно онемело, и Эрик поспешил заполнить возникшую паузу за него. — Произошла авария. Не знаю, помнишь ли ты… — Помню, — ответил Ники. Его акцент был далеко не таким сильным, как у Эрика, но речь была слегка нечеткой из-за последствий травмы мозга и комы. — Все ли… Мы единственные выжившие? На этот вопрос Эндрю мог ответить, поэтому он начал на немецком, но на середине фразы перешел на английский, если честно, так было проще для них обоих, чтобы не перегружать истощенный разум лишними переводами. — Нет, выжили все… Бойд, Элисон и Аарон довольно сильно пострадали, но тебе досталось больше всех. Аарон должен снять повязку через пару дней, но эти двое выбыли до конца сезона. Все остальные практически восстановились еще неделю назад. — Неделю? Господи, я был в отключке целую неделю? — Тебя не было три недели. Ники ошеломленно моргнул, бросив взгляд на Эрика в поисках подтверждения, прежде чем снова посмотреть на Эндрю. — Но все в порядке? Рене… — Жива благодаря тебе, и даже покрасила волосы в еще более нелепый цвет по этому случаю. На ней не было ни царапины, но не думаю, что она когда-нибудь простит тебя за этот поступок. Или перестанет печь тебе печенье в знак извинения. — Хорошо, — Ники расслабился с облегченным вздохом, но затем в его глазах снова появилось беспокойство. — Если всех остальных выписали несколько недель назад, почему ты все еще здесь? Эндрю попытался подавить вспышку неуместного гнева и скорби, вызванную этим вопросом. Он пристально посмотрел Ники в глаза, чтобы тот понял серьезность его слов, и, подавшись ближе, произнес: — Где еще, черт возьми, мне быть? Ты — семья, Ники. Ники был на грани слез; он снова сжал руку Эндрю в знак благодарности и обратился к Эрику, обменявшись с ним несколькими фразами на немецком. — Ты ведь не спал все это время здесь, в больничных креслах? Твоя спина… — О, нет-нет, на самом деле я только что приехал, — признался Эрик с виноватой гримасой. — Мне нужно было уладить кое-какие дела дома, и Аарон заверил меня, что мальчики хорошо о тебе заботятся в мое отсутствие. Но мне удалось оформить отпуск на ближайшие несколько месяцев, так что я никуда не уеду до весны. — Правда? — с надеждой спросил Ники, воодушевленный и долгим пребыванием Эрика, и тем фактом, что «мальчики о нем заботились». — Да, правда, — ответил Эрик, поправляя волосы Ники чуть нежнее и увереннее, чем это делал Эндрю. Его пальцы на мгновение задержались на повязках, скрывающих следы трепанации, и он с легким беспокойством добавил: — И я поговорил со своим дядей: он думает, что сможет устроить тебе оплачиваемую стажировку в своей компании на лето. Мы могли бы попробовать перевести часть твоих курсов в местный колледж на следующий год, если захочешь. А если стажировка пройдет успешно, тебя могут взять в штат и без диплома. Улыбка Ники слегка померкла, и он виновато взглянул на Эндрю. Тот приложил все усилия, чтобы ни разочарование, ни чувство предательства от мысли о том, что его оставят, не отразились на лице. Конечно, он только что вернул Ники, но он никогда не считал, что заслуживает его преданности, и в глубине души всегда знал, что однажды кузен вернется в Германию. Там он, возможно, будет в большей безопасности — вдали от драм Морияма и раздоров Миньярдов; там он определенно будет счастливее. Это было лучше для Ники, и если он сам этого хотел, Эндрю не собирался становиться причиной, по которой тот останется. — Я… Пожалуй, мне все же нужно закончить обучение здесь, — к удивлению всех троих произнес Ники. — Это отличное предложение, я обязательно позвоню им позже и поблагодарю, но я чувствую, что все еще нужен здесь. В его прямом взгляде и тени ироничной ухмылки в уголках губ было нечто такое, что подсказало Эндрю: Ники выбрал это слово не случайно. Возможно, он слышал хотя бы часть из того, что Эндрю говорил ему (пусть даже он не помнил всего и не понимал точного смысла); его пробуждение именно в этот момент не было случайностью или следствием того, что его тело почуяло присутствие Эрика раньше, чем это сделал Эндрю. Это дало Эндрю «зеленый свет» на то, чтобы побыть эгоистом еще немного. — Ага, — вставил Эндрю с напускным безразличием. — Боюсь, тебе придется подождать своей очереди, «Звуки музыки». Ники остается нашим до самого выпуска. — Действие «Звуков музыки» происходит в Австрии, — заметил Эрик (доказывая, что он тоже прекрасно владеет английским), слегка закатив глаза, после чего смягчил тон и выражение лица: — Но хорошо, я не против. Я готов ждать тебя вечно. Увидев блевотно-влюбленный взгляд на лице Ники, Эндрю внезапно почувствовал себя лишним. — Хм, приторно, — произнес Эндрю, высвобождая свою ставшую влажной ладонь и вытирая ее о джинсы. — Мне стоит пойти сделать пару звонков и сообщить врачам, что ты очнулся. Наверняка им нужно посветить тебе в глаза фонариком и убедиться, что ты не зомби. — Почти уверен, что у зомби не бывает мигрени, так что, думаю, мы вне подозрений… Однако я бы съел пару мозгов за глоток воды. — Будет сделано. — Эндрю отдал кузену салют двумя пальцами, выскользнул в коридор и закрыл дверь. На мгновение он прислонился к ней спиной, сделал глубокий вдох и попытался прийти в равновесие. Ники очнулся. Он остается. Он в порядке. Эндрю захлестнула новая волна эмоций, для которых у него не было ни названия, ни четкого определения, но он ощущал их в избытке. Он почти на автомате набрал номер Би, но на полпути передумал и хотел позвонить Нилу, однако в итоге выбрал единственный номер, по которому действительно следовало позвонить в первую очередь. Трубку сняли после второго гудка. — Послушай, я признаю, что это я начал таскать шахматную доску в больницу, но хочу заявить: татуировка с шахматной фигурой на твоей злоебучей роже официально делает тебя самым задротским близнецом из нас двоих. Пусть я учусь на врача, а ты неиронично носишь кожанки, но… — Ники очнулся. — …я уже еду. Аарон повесил трубку прежде, чем кто-либо из них успел добавить что-то еще.