Камасутра

В бордовой комнате плачет сгорбленный студент. Руки Николая била дрожь. Он сидел на кровати и рыдал, пряча глаза в ледяные ладони и пальцами выдирая волосинки спутанной чёлки. Желание кричать от осуществления сдерживали сжатые в нить бледные губы и осколки здравого рассудка. Хочется выдрать все свои волосы. Хочется разбить голову об стену. Хочется исцарапать лицо в кровь. Хочется себя придушить. Всхлипы прекратить невозможно. Они выбиваются один за другим, точно наперегонки. Насколько может, он приоткрывает рот и совершает попытку стабилизировать дыхание. Очередной всхлип мешает. Тогда парень затыкает себе рот рукой. Нельзя, чтобы его услышали. Вторая сдавливает горло. Он чувствует себя уязвимым. Коля не может понять, что с ним происходит, почему оно происходит. Собственное тело, подтянутое и здоровое юношеское тело, ему кажется мерзким и заляпанным в грязи. В нём гадко находиться. Гадко вообще дышать. Всё гадко: стены, полы, кровать, принесённый обед, картина… Почему всё так резко переменилось, как только за Достоевским закрылась дверь, как только он опустился на кровать? Почему в первый раз такого не было? Почему сейчас мысли о побеге не успокаивают? Наверное, не нужно было вспоминать то, что с ним делал Фёдор в той комнате, ибо после этого и началась истерика. Это, должно быть, жалко выглядит со стороны. Себя жалеть нельзя. Особенно сейчас. Николай сам виноват в том, что с ним происходит. Но… Гоголь украл только наркотики. Он никого не убил и не изнасиловал. Просто украл. Так почему он вынужден терпеть насилие над собой?.. Потому что он виноват и таков был уговор. Николай пьяный. Николай дрожит. Дрожит, неясно от чего: от ненависти, жалости к себе или от обиды. Ладони мокрые от слюны и слёз, вытекающих из глаз и ноздрей. Наверное, это всё из-за алкоголя. Когда Фёдор оставил его отдыхать на диване, он еле-еле дотянулся до неопустошенной бутылки и опустошил её с концами. Не осознавая своих действий, он вскочил с кровати и залетел в ванную, заперев дверь. — Уб-блюдок… — лицо Гоголя перекошено от злости и отвратительной жалости к себе. С размаху он врезал по собственной щеке. Кулак неприятно заныл. Кровь потекла мгновенно. К кому он обращался? К себе или к Фёдору? Даже мельком взглянуть на себя в зеркало было страшно. Гнусная заплаканная рожа. Красные глаза. Патлы похожи на клоунский нерасчёсанный парик. Шея в уебанских пятнах. Тело голое. Халат раскрыт. На бёдрах следы противных ногтей. Коля хочет отвернуться, но продолжает смотреть на себя. — Ненавижу тебя!.. — новая порция слёз хлынула по щекам. Колени подкашивают. Дыхание окончательно теряется в эмоциях. Гоголь выдирает себе волосы. Мёртвой хваткой впивается в пряди и рвёт. Ноги больше не держат. Коля разбивает колени о кафель. Голова кружится. Ванная в белёсой пелене. Трясущимися руками он открывает тумбу под раковиной, где видел бритву.

***

В гостиной витает сигаретный дым. Александр ёрзает и судорожно затягивается. Пропускает сквозь пятерню немногочисленные волоски на затылке. Нервничает. Ломает столбик пепла о бортик пепельницы, не касаясь женской фигуры. Достоевский сидит напротив в кресле. Смотрит и ждёт. Оба напряжены. — А тут давай поподробнее, — выражение лица Фёдора со спокойного переменилось на настороженное. Мужчина упёр предплечья в колени и подался вперёд. Сцепляет пальцы в замок. — А лучше, с самого начала. Александр смахивает испарину со лба и трёт нос толстым указательным пальцем. Затягивается и проглатывает дым. — Как ты просил, я встретил того торчка Эйса. Он уже был в квартире, когда я приехал. Все семена конопли он мне передал, ровно три килограмма. Все упаковки он собственноручно вскрыл. Сомнений нет, что это была конопля. Но этот Эйс… Бляха-муха, до чего же он мне мутным типом показался… — Пушкин закашлял и спрессовал то, что осталось от сигареты, об пепельницу. В тугодумной голове Александра возрождается воспоминание четырёхчасовой давности. Он со спортивной сумкой входит в советскую кухоньку с иконкой на подоконнике, заволочённую кальянным дымом и приятным привкусом шмали. На колонке вполголоса Фифти Сент читал рэп. За столом три человека, и все незнакомые. Два темнокожих парня с дредами и в белых майках курили косяк, моментами чередуя его с кальяном. На казахов не похожи. Африканцы? Американцы? У этих чуваков приветливые белозубые улыбки — вот, что сразу подметил мужчина. Александру на миг почудилось, что он попал в американский притон или в ГТА. Третий был белый. Эйс. Пушкин сразу догадался. По-русски тип говорил на твердую пятёрку, но акцент, то ли английский, то ли французский, всё же проскакивал. Манерность у него была совсем не достоевская. Достоевского хотя бы слушать приятно, когда он ничем не угрожает. Александр пошмыгал и утёр нос, случайно уронил взгляд на потёртые колени и заметил крохи пепла. Не задумываясь, ребром ладони стряхнул их на чистый ковёр и полез в карман за портсигаром, чтобы выудить очередную сигарету. Зажигалку достал из брюк. Достоевский незаметно сморщил нос и поджал губы. Зыркнул на Пушкина, как на чахоточного, но мигом вернул прежнюю физиономию. — Где в это время был Иван? — Фёдор посильнее упёр предплечья в колени, сводя брови к переносице. — А, Иван… — Пушкин чуть откинулся на спинку кресла и переместил взгляд на потолок. — Я отправил его за сигаретами в Красное и Белое, а всё остальное время он должен был просидеть в машине. Место для Петербургского притона Достоевский выбрал идеальное. В который раз он в этом убеждается. Во-первых, это Выборгский район, богатый на преступления и количество хрущовок и брежнёвок, чего нельзя сказать о соседствующем Курортном районе, в котором большую часть хрущовок заменили на таун-хаусы. Во-вторых, территория этого района позволила Фёдору разместиться подальше от центра. В-третьих, покупка двух квартир обошлась Достоевскому чуть меньше, чем в пятнадцать миллионов, на улице, идеально подходящей для его планов, в доме, идеально подходившему под его планы. Почему? Потому что контингент этого дома большею частию составляют глухие пенсионеры и работники предприятий, дома только ночующие. В этом доме толстые стены, а окна квартиры выходят во двор. Во дворе дома находится ночной клуб, который порой выполняет функции банкетного зала. Его построили ещё в начале двухтысячных и зависать там предпочитают люди среднего возраста. Пару раз жильцы дома подавали на него коллективную жалобу. Клуб на какое-то время закрывался, но вскоре продолжал работать. Жильцы, как ни странно, смирились. В самом доме есть Красное и Белое, что также портит благополучный имидж. Ещё один плюс заключается в том, что тут можно встретить иностранцев, хоть и не часто, как, например, в Петроградском районе. Санкт-Петербург всё-таки находится недалеко от границы. Короче говоря, иностранцы не производят особого фурора, разве что кроме темнокожих гостей. У Достоевского и его людей часто происходят встречи с «туристами». От поместья до притона ехать не очень далеко. Ещё один плюс местоположения заключается в том, что сбежать в другую страну не составит большого труда. На счастье Фёдора, не у всех с запада граничащих стран есть экстрадиция с Россией. Слова Александр выбрал не совсем корректные. Иван не был из тех людей, которых «отправляют». Он не мальчик на побегушках. Единственным, кто Ивана мог куда-либо отправлять, был Фёдор. Потому сейчас Достоевский в усмешке скривил губы, пряча их за согнутыми пальцами. — Дальше, рассказывай дальше, — Фёдор подгоняет, теряя терпение, и возвращает строгое лицо. Александр копошиться на кресле, вздыхает и чешет облысевший череп. — Я вышел из падика и кинул сумку с товаром в багажник. Сел в машину, и мы с Иваном поехали в лабораторию, — Александр потупился, думаю, что стоит рассказывать, а что нет. Вспоминает их с Иваном поездку с ветерком, с самого начала не задавшуюся. Изначально Пушкин пожаловался на то, что Иван купил сигареты не нужной марки. Мужчина ненавидит Уинстон. Гончаров справедливо возразил, что Александр не уточнил, какие сигареты нужно покупать. Пушкин обвиняюще парировал, что за время их совместной работы можно было бы и запомнить, что он курит только Кэмел. А дальше пошло-поехало. — Будь добр, не заставляй меня из тебя вытягивать каждое слово, — видеть перед собой грязного мужика, сидящего на антикварном кресле и думающего разве что за игрой в карты, очень нервировало. Пушкин в последнее время очень раздражает. — Прости, задумался… — Александр выпустил дым изо рта и поставил локоть на ручку кресла. — Когда мы только выехали из города, я попросил Ивана остановиться покурить. Еле упросил, отвечаю. Во время мы укладывались. Я стоял возле тачки и курил, а Гончаров остался внутри подремать. — Пушкин затягивается и бесшумно стучит ступнёй по полу. — Я смотрю: из-под заднего бампера чё-то выглядывает. Я сначала забил, ай, думаю, показалось, а потом всё-таки решил проверить, — мозолистая ладонь мужчины нырнула в карман. Достоевский насторожился и ещё больше подался вперёд. — Вот. Эта штука была прикреплена изолентой. — Пушкин осторожно сжимал в пальцах чёрный поломанный блок с надписью «GPS». Его размер не превышал размер мизинца. — Иван вытащил оттуда сим-ку. Мы на всякий случай её сломали. — на ладони лежала эта самая сломанная напополам сим-карта. — Твою мать! — Фёдор прошептал, выпучив глаза и рефлекторно прикрывая побледневшие губы ладонью. — Твою мать! — произнёс он уже громко, выхватывая устройство из рук мужчины, вертя его в разные стороны. — Блять! Шпионский GPS-трекер… В них установлены микрофоны! Я и сам первое время такие использовал… — Достоевский почувствовал, как его руки стало потряхивать. — Идиоты, я же сказал вам действовать осторожно! Как долго он там Висел?! — Фёдор вскочил с с кресла с бешенными глазами. — Я не знаю, мы взяли машину из нашего гаража, — Александр вжал голову в плечи и испуганно замотал ею в разные стороны. — Ох, идиоты! Почему я вообще вас взял?.. — Фёдор уже примерно понимал, когда этот трекер мог быть прикреплён к машине. Ивану тоже достанется. Обязательно. Достоевский схватился за голову обеими руками и тяжело дышал. – А с травкой что?! – У Ивана, – Пушкин ещё плотнее вклинился в спинку кресла. Достоевский редко бывает таким эмоциональным. – Ох, ну идиоты! Как вас ещё назвать? – Достоевский упал в кресло и закрыл лицо ладонью. Он с удовольствием сказал бы ещё пару ласковых, но шум со стороны лестницы отвлёк их двоих. Молниеносный топот ног приближался к гостиной. В проёме показалась Луиза. Донельзя бледная и растрёпанная, запыхавшаяся и без очков. Она схватилась ладонью за дверной косяк, опираясь на него и опустив голову. Пыталась привести дыхание в норму. Что Фёдор, Что Александр — оба смотрели недоумённо, только во взгляде Достоевского ещё читалось раздражение, вызванное новостью. — Луиза? — наконец, осторожно привлёк внимание девушки хозяин поместья. — Что-то случилось? Ты в порядке, милая? — он поднялся и сделал шажок к ней. — Там… Николай… — девушка по-прежнему не могла отойти от того, что её так напугало. — Ему плохо… — выдавила она. Фёдор сначала метнул взгляд на по-прежнему напуганного Пушкина, затем — на Луизу. Настроение окончательно было испорчено. Только он узнал об одной проблеме, как тут же бонусом получает вторую. Он испытал сильное желание зарычать на всех, но вместого этого пришлось как обычно действовать рационально. — Ты, — Достоевский обратился к Пушкину, всучая ему трекер, — возьми другую машину и едь к моему программисту. Скажи, чтобы выжил все соки из этого устройства, пусть потом свяжется со мной. У меня сейчас нет времени этим заниматься. Пушкин закивал и подорвался с места, бросив дымящуюся сигарету в пепельницу. Побежал прочь, на ходу засовывая находки в карманы. Достоевский проводил его взглядом. — Луиза, — теперь он смотрел на девушку. — из тумбы в ванной достань аптечку и беги в комнату к Николаю. Я буду с ним Луиза тоже не стала много разглагольствовать и тотчас принялась выполнять поручение хозяина. Как только её юбка скрылась за дверным косяком, Фёдор нервно вздохнул, схватившись за голову. Он грубо надавил на виски и совершил движения, похожие на массирующие, и бросился к лестнице. Хоть он и не в той физической форме, чтобы носиться, как малолетка, сейчас выбора у него особо не осталось, если он не хотел заработать ещё одну проблему. Стремглав покорив лестницу, Фёдор выпрямился и прижал ладонь к вздымающейся груди, приоткрыв рот. В глазах на мгновение потемнело. Он снова пришёл в движение, но уже не такое быстрое. Прямо по коридору была единственная распахнутая дверь. Достоевский остановился перед ней, а затем осторожно шагнул внутрь, осматривая помещение. Всё было чисто, но Гоголя на кровати не было. Был только кособоко стоящий, брошенный сервировочный стол. Дверь в ванную настежь распахнута. Достоевский не колеблется. Он махом переступает порог и замирает. Голое тело юноши, обрамленное халатом и спутанными молочными космами, распласталось по полу. Из ноздри тянулся багряный след, имеющие два ответвления: к губам и к щеке. Запястье левой руки украшает попытка нанести порез. Царапинка. Сбоку валяется чёрная бритва с алой каплей на лезвии. Попытка суицида? Достоевский присел на колено возле студента. Чувство беспокойства точно его покинуло. На место этого чувства пришла холодная сосредоточенность. Фёдор положил ладонь на грудь парня, не надавливая. Николай дышал поверхностно. Сердце бьется. Похоже, ничего критичного. На правом запястье юноши повреждений не было. На нём Достоевский и решил нащупать пульс. Пульс не показался хорошим, но и плохим он тоже не был. Тогда Фёдор устало вздохнул и вгляделся в заснувшее лицо юноши. Самую малось опухшее, но такое же по-молодецки бунтарски выразительное. Фёдор бросил взгляд на левую руку парня. Это царапина, не более. — Коля, — Достоевский тихонько бьёт его по щекам, пальцами смывает лишнюю волосню с лица. Гоголь не реагирует. — Как бы мне тебя поднять?.. — риторически задал вопрос мужчина. Фёдору повезло, что колени Николая были согнуты. Под них он запустил руку. Вторую осторожно просунул под спину, ближе к ключицам. Напряг все мышцы и оторвал студента от пола ванной комнаты. Лицо Достоевского в один момент покраснело и перекосилось. — Боже, ты такой тяжёлый… — каким-то чудом Фёдор смог выпрямиться с парнем на руках, по-прежнему красный, как рак. Николай был действительно здоровым мальчиком. Теперь Достоевского совсем не удивляло, почему парня тогда в машину несли трое парней, вместо запланированных двух. Едва держась на ногах, Фёдор доковылял до кровати и, поборов желание просто выпустить юношу из рук, с особой осторожностью уложил его. Сам упал рядом в положение сидя. Смахнул выступивший на лбу пот и закашлял в кулак. Нужно начать заниматься спортом и стараться меньше курить. До тридцати пяти нужно как-то дотянуть. В эту секунду в комнату влетела девушка с белым боксом в руках. Резко остановилась. Всё такая же встревоженная, но теперь немного смущённая мужской наготой, взглядом будто спрашивала, что же сейчас нужно делать. — Неси сюда, — буднично подозвал её Фёдор, похлопывая сбоку от себя. Как хорошо, что здесь широкая кровать. Луиза подорвалась с места, как ошпаренная, и уже открывала аптечку, положив её на кровать возле Достоевского. — Фёдор Михайлович, нужно привести его в сознание! — она мусолила на губах, глазами ища нашатырь. Без очков это было проблематично. Спокойствие хозяина поместья её нервировало. — Давай сначала вытрим кровь? — мягко предложил Достоевский, коснувшись двумя пальцами тыльной стороны её ладони. Луиза покраснела, вздрогнула. — Сейчас начнёт просыпаться и будет мордой по кровати елозить — замарает всё. — объяснил мужчина. Пренебрежительный тон Фёдора Михайловича девушку смутил. Казалось, к человеку, вот-вот пытавшемуся порезать себе вены, нужно относиться с заботой, а не «будет мордой елозить» и «замарает всё». — Я сам всё сделаю, — он повернул к себе аптечку и отщипнул немного ваты, которую пропитал перекисью водорода. — Будь добра, уберись пока в ванной. Этот паразит успел оставить пару капель на полу. Олкотт помрачнела, но склонила голову в положительном ответе, буркнув что-то похожее на «хорошо», удалилась в ванную, бросив на лежащего без сознания Николая сочувствующий взгляд. Обозвав Николая, Фёдор обозвал и её. Естественно, об этом мужчина даже и не догадывался. Девушка живёт здесь, у Достоевского, уже девятый год. Прошлого много времени с тех пор, как она рассталась с ужасной жизнью там, в Америке, с тех пор, как Фёдор привёз её сюда. В Достоевском она видела отца и слушалась его беспрекословно. Весь её мир заключен в границах этого дома, а круг общения — в его редких посетителях и Фёдоре. Луизу это устраивало. Вернее, она не задумывалась о чем-то большем. До момента, пока сюда не попал Гоголь. Ни в коем случае нельзя говорить, что он изменил её жизнь. Нет, это отнюдь неверно. Он её не изменил, а скрасил. Досуг Луизы теперь заключался не только в чтении книг, но и в диалогах с таким же подростком, как и она. Николая всегда было интересно слушать. Хотя бы потому, что он рассказывал о том, чего Луиза не видела и не делала. У девушки никогда не было сенсорного телефона, она не читала манги и комиксы, никогда не ходила в школу. После общения с парнем у девушки постоянно возникало ощущение, что ей чего-то не хватает, что жизнь её далеко не такая хорошая, как она думала. Чтение книг уже не приносило такого удовольствия, как раньше. Скучно читать о девятнадцатом веке, о балах и дуэлях, зная, что происходит за пределами поместья. Да и теперь слово «поместье», как Фёдор всегда называл свой особняк, звучало, будто что-то поросшее плесенью и то, из чего нет выхода. Луиза плохо понимала, что значит слово друзья, но на Гоголя ей очень хотелось повесить ярлык «друга». Досадно осознавать, что скоро он тоже уйдёт. Досадно думать о нём и вытирать его кровь с пола. В это время Фёдор, приняв необычную позу и положив голову юношу себе на колени, аккуратно проходился ватой по контуру его губ. Выражение лица Достоевского было сосредоточенное. Он не привык за кем-то ухаживать так. Фёдору было в новинку о ком-то беспокоиться. Особенно осознавать, что он беспокоится не о последствиях, а о человеке. Теперь он был абсолютно уверен, что совершил огромную ошибку, когда решился взять Николая к себе. С тем, с первым, не было такой мороки, как с этим. Но и с первым он сексом не занимался, как с этим. За этим нужно следить, подстраиваться под него, при этом тратя своё время. Время — ценнейший ресурс, каким только может обладать человек. Фёдор в этом убедился, когда «Мёртвый дом» вошёл в тройку лучших наркошопов, зарегистрированных в России. Трудно поверить, что он занимается нелегальным бизнесом уже двенадцать лет. Однако, когда действительно занят работой, время пролетает незаметно. За эти двенадцать лет он нажил огромное количество полезных связей и собрал хорошую команду опытных специалистов, которые между собой зовутся «крысами». Всего в России действуют чуть больше десяти его лабораторий. Остальные открыты в Китае и нескольких странах СНГ. Большая часть товара попадает в его магазин за счёт проверенных поставщиков. Те, кто предают магазин, безнаказанными не остаются. У «Мёртвого дома» достаточно человечные принципы: продавать только чистый товар; не обманывать покупателей; всегда прислушиваться к жалобам покупателей; всегда помогать покупателям. Именно эти принципы подняли авторитет магазина. Фёдор не может допустить, чтобы с его детищем что-то случилось. Это труд всей его жизни, это его основной источник дохода. Пока есть «Мёртвый дом», есть и Фёдор. — Фёдор Михайлович, а бритву выкидывать? — из дверей ванной выглянула горничная. В кольце из двух пальцев она держала бритву. Её голос оторвал мужчины от размышлений. Внезапно он понял, что всё это время, после того, как закончил вытирать кровь, гладил юношу по волосам, оголив его бледное лицо. Фёдор скривился и брезгливо согнул пальцы. — Выкидывай. Он у меня больше никаких бритв здесь не увидит. Дорезался, — мужчина высокомерно взглянул на лицо, миро посапывающее у него на коленях и не догадывающееся, что сейчас происходит. Вату, зажатую меж пальцев, он кинул в аптечку. — Ах, ещё… Принеси, пожалуйста, ему какую-нибудь нормальную одежду. Можешь взять из моего гардероба. Размеры у нас похожие. И захвати расчёску с резинкой. Он лохматый, как чёрт. Луиза молча кивнула и, как мышка, робко поспешила к двери, но напоследок обернулась. Интерес больно грызёт. — А если не секрет…что случилось с Колей? — половина её тела уже пряталась за дверью, только лицо её выглядывало в комнату. — Нервный срыв, истерика, паническая атака — что-то из этой оперы, я полагаю, — в жесте задумчивости мужчина коснулся пальцем своего подбородка и опустил взгляд на спящего парня. — Похоже, он совсем не в себе был, когда хватался за бритву. Я и забыл, какими психическими нестабильными могут быть подростки. — Достоевский почувствовал, как его уколола совесть. Подросток. Он просто подросток. Мужчина сжал челюсти и отвел взгляд, отмахиваясь от этого ощущения. Вспоминая своё детство, Фёдор бы сказал, что всегда был зрелым. Виной тому темперамент или хорошее воспитание — Достоевский не знает. Подростковый возраст мужчины пришёлся на двухтысячные, время, вспоминая которое, чувствуется запах свободы и грязного снега февральских улиц. За собой каких-либо грехов, кроме тусовок с эмо-девочками, желания иметь свою ОПГ и шуток про скинхедов, Достоевский не вспоминает. Прогулы университета не считаются, потому что прогуливал он обычно в музеях или галереях. Культурное обогащение, короче говоря. — Я удовлетворил твой интерес? — Фёдор Михайлович выгибает бровь и снова ловит себя на том, что пальцами перебирает светлые волосы. — Ам…да, спасибо, — Луиза замешкалась, будто хотела что-то добавить. Но эту мысль она бросила и окончально скрылась за дверью. Достоевский расслабился и зевнул, откинув голову назад. В минуты спокойствия он вспоминает о том, как хочет спать и что он не ел с самого утра. О мигренях мужчина уже не помнит, потому что они стали обыденным явлением. Думать о будущем не хотелось. В будущем дела и встречи такие же, какие были вчера. Ах, ещё же Агата… Встречу отменить нельзя, потому что он её и так тысячу раз переносил. Тем более, с подругой встретиться хочется. Нужно думать о безопасности. И своей, и своего магазина, и своих людей. В последнее время эта сфера сильно проваливается. Достоевский предчувствует опасность. Вернее, он знает, что опасность очень близко. Глупо это отрицать, когда на рабочую машину во время её использования кто-то клеит маячок. Пушкин, конечно, молодец, что вовремя его заметил, но факт того, что они с Иваном это допустили выводит Достоевского из себя. Это далеко не первый случай, когда органы совершают попытку посягнуть на «Мёртвый дом», но так близко они ещё не оказывались. Благо, лаборатория неплохо скрыта, и её работники получили инструктаж, как действовать при непредвиденных обстоятельствах. Но какова вероятность, что всё прошло бы хорошо? Когда мысли начинают кусаться и пережевывать внутренности, Фёдор старается занять себя делом. По-хорошему, делом сейчас и нужно заниматься. Стон Николая это подтверждает. Достоевский лезет в аптечку за нашатырём. Подносит флакон к ноздрям юноши. Тот морщится и распахивает глаза. Хлопает ими в недопонимании. Мозг медленно включается в работу. — Как спалось? — Фёдор вежливо улыбается и глядит вниз, прямо в разномастные глаза. Парень смотрел и молчал, не двигался. И вдруг как подорвался с места, отскакивая от мужчины на другую сторону кровати. Тотчас об этом пожалел. К слабости и ознобу добавилось ещё пущее головокружение. Гоголь зыркал на Достоевского то ли испуганно, то ли обиженно. — Ну-ну, не нужно резких движений, — мужчина смягчил тон и поднялся с места. От нетронутого обеда он взял не успевший остыть чай. Одной рукой он держался за ручку, а другую использовал как подставку. — Отойди от меня, — пробормотал Николай, склонив голову, и попятился назад, к грядушке, когда Достоевский приблизился. Он обижается? Фёдор не понял. Фёдор в целом плохо понимал, что сейчас происходит с юношей. — Не веди себя, как… — Достоевский осекся. Глупо обвинять парня в том, что он ведёт себя, как ребёнок. Хотя, это и не детское поведение. Это нормальная реакция для того, кто оказался в таком положении. Фёдор вдохнул и собрался с мыслями. Он присел на край кровати, визуально пытаясь занять меньше места, чтобы парень получил иллюзию безопасности. — Я могу представить, что ты сейчас чувствуешь, Николай. — Ты не можешь! — оскалился подросток, пряча побледневшие губы в изгибе локтя и прижимая колени к груди. — Хорошо, не могу, — спокойно согласился мужчина. — Но я могу предположить, что испытывает твоё тело после потери сознания. — тут Гоголь не стал протестовать. — Я раньше часто падал в обмороки, и я знаю, как это неприятно. Прямо сейчас я не хочу причинить тебе вред. Попей чай. Тебе станет чуть лучше. — Достоевский повернул корпус и легонько подался вперёд, протягивая кружку и терпеливо ожидая, когда Николай её возьмёт. Гоголь смотрел недоверчиво. Своё состояние он мог бы сравнить с натянутой питью. Он держится, но, кажется, одно чувствительное слово мужчины или сентиментальная мысль о собственном положении — и Коля зарыдает, потрясывая плечами. Тело холодное и голова студёная. В глазах скопилось тёплое напряжение, из-за которого он часто моргает. Хотелось лечь и закрыть глаза, забыть обо всём. Николай не знает: зря он проснулся или нет. В этой реальности пребывать гадко, но будучи во сне он не может контролировать то, что происходит во вне. Спорить нельзя. Гоголь почти ничего здесь не контролирует. Но видеть и осознавать, что происходит вокруг тебя, давало Николаю ощущение какого-никакого, но контроля. Не хочется проснуться и узнать, что твоё тело лапали. — А вдруг ты добавил в чай наркотик? — спросил Гоголь уже после того, как настороженно взял кружку. Он понюхал жидкость. Фёдор усмехнулся и покачал головой. — Я мог бы добавить, но обеды обычно готовит Луиза, так что тебе лучше это у неё уточнять, — поймав на себе вопросительный взгляд, Фёдор поспешил исправиться. — Пей спокойно. Нет здесь наркотиков. Даю слово. Достоевскому лучше не верить. Гоголь повторял это как мантру. Но в нынешнем положении уже было как-то всё равно. Он прикрыл глаза и отхлебнул немного. Сладко, как юноша и любил. Парень сделал ещё пару глотков и протянул Фёдору кружку. — Я попил, — он слизнул остатки чая с губ. Почему-то ногата стала ощущаться только сейчас. Гоголь покрепче обнял свои колени. — Умница, — Достоевский улыбнулся, ставя посуду на прикроватную тумбу. — Я думаю, давление мы тебе мерить не будем. И так ясно, что оно сейчас низкое. Если станет совсем плохо, сразу говори, понял? — Николай кивнул и лег виском на колено, закрывая глаза. — Я устал, — прошептал Гоголь. Фёдор не нашёл, что ответить. Николая было жалко. — Спрячься под одеяло. Сейчас придёт Луиза и скоро ты ляжешь спать, — Достоевский закрыл аптечку и встал с кровати. — Давай, давай. Гоголь торопливо дёрнул на себя край одеяла и нырнул под него. Стало теплее, но по-прежнему морозило. Не хотелось, чтобы его видела Луиза в таком жалком положение. Ах, а вот и она. Легка на помине. Ловит взгляд Николая и счастливо выдыхает. Рада, что очнулся. Её присутствие успокаивает. В руках держит сложенную в прямоугольник одежду. Гоголь замечает синию ткань джинсов. Это для него? На верхушке комплекта одежды лежит приличного вида расчёска. Волосы парня в ужасном состоянии. Он в этом уверен. Придётся полчаса мучаться с косой, так как её обычно заплетает мать. — Давай сюда, — оживил замеревшую в проходе девушку хозяин дома. Он подошёл к ней и аккуратно подхватил принесённые вещи. — Молодец, всё принесла. — Фёдор кратко улыбнулся, касаясь ладонью её локтя. — Теперь ты можешь нас оставить. И увези это, — Достоевский кивнул на сервировочный стол. — Хорошо, — робко кивнула девочка, из-за спины мужчины поглядывая на парня. В его стеклянном взгляде читалось прошение о помощи. Луизе было жаль, что сейчас она не может даже поговорить с ним. Интересно, а можно было бы прокрасться в комнату ночью? Эта мысль разбудила в девушке трепет. Но последствия, которые сразу стали накладываться на затею, страшили. Ссутулившись, она схватилась за ручку стола и ловко его развернула, выталкивая за дверь. Фёдор, подпёрши рукой бок, проводил её взглядом и дождался, когда шаги её стихнут. Плюхнул стопку одежды на стол, возле остывшего обеда, взял расчёску и голубую резинку. — Вот мы и снова одни, — в голосе мужчины была добрая усмешка. Николай съёжился и сжал край одеяла, попытался вдавиться в матрас, когда Фёдор подошёл ближе. — Да не бойся ты меня так! — воскликнул мужчина всплеснув руками. Гоголь в ответ на реплику насупился. — Присядь, Николай, и повернись ко мне спиной. Нужно тебя причесать. — Я и сам могу причесаться, — буркнул Гоголь и отвёт взгляд. Николай может, но это весьма проблематично. — Что ты вообще ко мне пристал? — шепотом добавил парень, надеясь, что Достоевский не услышит. — Ты мой гость, а о гостях нужно заботиться, — Фёдор всё услышал, и такие слова ему не понравились. Виду мужчина не подал. — Кроме того, я не думаю, что уход за такой шевелюрой тебе даётся легко. «Гостей не трахают и не запирают в комнате без окон» — Гоголь захотел съязвить, однако не решился. Он молча откинул одеяло и приподнял корпус, поворачиваясь спиной к мужчине. Руки скрестил на груди. — Ум-ни-ца, — Достоевский победно улыбнулся, приподняв подбородок. Меж пальцев натянул резинку, будто это рогатка, и присел прямо за спиной юноши. Оба почувствовали напряжение и образовавшееся тепло между телами. В этом больше виновата физика. Только Гоголя это напрягало, а Фёдор почувствовал нежное несексуальное возбуждение. К телу Николая сейчас стоит почти не прикасаться. Достоевский почувствовал желание ощутить кожу плеч юноши, а затем притянуть к себе и ласково поцеловать в загривок. Начать шептать на ухо успокаивающие речи, а потом лечь на его тело, чтобы он наклонился вперёд и оказался на животе, а далее… Фёдор укусил внутреннею сторону щеки, чтобы отогнать гадкие мысли. Нельзя, чтобы они подтолкнули его к действиям, чтобы он надругался над ослабленным телом подростка. Почему-то сейчас в голове мужчины стали всплывать книги Маркиза де Сада. Достоевский не понял, в какой момент они стали ему нравиться. Удовольствие, боль, пороки — это заставляло сердце биться. В момент, происходящий сейчас, не стоит о таком думать. — Ты теперь себя чувствуешь получше? — чтобы отвлечь себя и немного расслабить Николая, Фёдор решил начать пустой диалог. Его волосы он бережно собрал в своей ладони. На ощупь они очень мягкие, хотя и были не первой свежести. — Да, но…мне холодно, — Николай ответил не сразу. Его тело было напряжено. Не хотелось, что Достоевский касался волос. — Это нормально после обморока. Я скажу Луизе, чтобы сделала ещё сладкого чаю. — вновь повисла тишина. Достоевский медленно перебирал пряди и расчёсывал, думая, что бы ещё спросить или сказать. — Там одежда на столе чистая. Я думаю, она подойдёт на твой размер. — Она… твоя? — Гоголь неосознанно мотнул головой, желая взглянуть на Фёдора. Но боль от натянувшихся волос его остановила. — Не крутись, — произнёл мужчина строго, начавши осторожно класть одну прядь на другую. Он не заплетал никому косы лет с восемнадцати, хотя и до восемнадцати лет он этого не делал. Всё-таки в университете была веселая жизнь. — Да. Я не закупал одежду на тебя — только халат. Поэтому, увы, тебе придётся носить мою. Гоголь ощутил, как его щёки обжёг румянец. Носить одежду Фёдора. Фёдора, в доме которого он вынужден жить и с которым он вынужден трахаться. Носить что-то, принадлежащее этому мерзавцу, казалось унижающим, но в тоже время это было очень интимно. Он опустил взгляд на свои колени, скрытые под одеялом. — Тц, ай! — резко пискнул он, задирая голову и выпячивая шею. — Осторожнее! — Прошу прощения, — Лицо Фёдора на секунду вытянулось, а ладони, заплетающие косу, он отдёрнул. — Потерпи, ещё немного осталось. — мужчина снова взялся за волосы. Николай растянул сжатые губы в раздраженную улыбку и закатил глаза, над которыми нависли брови. Если бы Фёдор увидел его лицо, он бы засмеялся. Гоголь осознал, что напряжение практически улетучилось. Появилось даже желание пообщаться. Вот только о чём? И это кажется неловким. Но юноша решает попробовать. — Фёдор, — замешкавшись, подал неуверенный голос парень. — А я смогу выйти из этой комнаты? Ну, в смысле, ты, вроде, говорил, что если я буду хорошо себя вести, то ты разрешишь мне передвигаться по дому, — Гоголь краснел, пока говорил. — А ты считаешь своё поведение хорошим? — даже не видя лица мужчины, Николай знал, что на его лице была усмешка. Кожа головы снова заныла от натянутых волос. Гоголь стыдливо опустил глаза и замолчал, сдвинул плечи, отчего его тело стало выглядеть тонким. Достоевский сразу понял, что слова для ответа выбрал неудачные, как и сам ответ. — Я подумаю, Коль. — Фёдор произнёс приглушённо и стал манипулировать резинкой. — Го-то-во. Николай ощутил, как по телу побежало расслабление. Лицо его просияло. И от того, что Фёдор не обнадежил, и от того, что пытки над его волосами прекращены, и от произнесённого «Коль». Это прозвучало очень мило и по-дружески, как будто Достоевский его старший брат, которого никогда не существовала. Парню резко вспоминились сёстры и мать. Как давно он здесь о них не думал… Что с ними? В порядке ли они? Хватает ли им денег? Гоголь надеется, что мать его не догадывается о том, что он здесь. Интересно, что она вообще думает? Скучает ли она по нему? Мать он очень любил. Лицо Николая опечалилось. — Спасибо, — он обернулся к Достоевскому и выдавил улыбку, после чего натянул одеяло на грудь и лёг на кровать. Фёдор не спешил уходить. Он продолжал сидеть и вертеть в руках расчёску. — Что-то не так? — мужчина выгнул бровь, стараясь звучать заботливо. — Почему? — Гоголь потянул одеяло выше, дотягивая до подбородка. Пальцы ног согнул. Взгляд чуть отвёл. — Ты выглядишь грустным, — Николаю было неловко, когда Фёдор говорил о его чувствах и эмоциях. Он не привык, чтобы его состоянием сильно интересовались. Особенно смущало, что это был Достоевский. Почему он стал вести себя, как отец? — Забей, — Гоголь покачал головой. Может, ему и хотелось пооткровенничать, но он понимал, что потом это может плохо обернуться. Стоп. А если попытаться сблизиться с Достоевским? Завоевать его доверие? От этой мысли Николай закусил губу. Неплохо, неплохо… Но когда предметом откровения являются единственные близкие… Нет. Об этом он не будет говорить. — Неважно. — Ну хорошо, — Фёдор в понимание склонил голову и полез в аптечку. Из пластинки таблеток выдавил одну и протянул парню. Тот посмотрел недоуменно. — Это успокоительное. Выпей. — Зачем? Я спокоен, — Гоголь с подозрением глядел на таблетку. А вдруг это наркотик? Хотя, навряд ли Фёдор хранит наркотики в аптечке и в пластинке для таблеток. — Выпей: хуже не станет, — настоял мужчина — выпей и ложись спать. — он слегка тряхнул запястьем, призывая взять. — Ну ладно, поверю, — Николай сдался и подставил ладонь, куда упала эта крохотная таблеточка. Он сморщил нос. Пахло ужасно. — А она не испорчена? — Нет. Пей, не отравишься, — Гоголь ещё раз взглянул на Фёдора и закинул лекарство в рот, стал рассасывать. Приятный вкус. И очень знакомый. Кисленький. Специфичный. — Вот и молодец, — Достоевский улыбнулся и захлопнул бокс. Поднялся с кровати и взглянул на лежащего. — Теперь отдыхай. Время уже позднее. Можешь поесть, если хочешь и пока Луиза не унесла. — он кивнул на тарелку, стоящую на столе. — Вещи тоже на столе. Если что не подойдёт, то говори Луизе, хорошо? Я скажу ей, чтоб зашла через час. Хочешь что-то спросить? — Нет, — юноша покачал головой, чувствуя сонливость. — Славно, — Достоевский кивнул. — Тогда отдыхай, — он натянуто улыбнулся и поспешил удалиться, захватив с собой аптечку и расчёску. Оказавшись за дверью, Фёдор устало выдохнул и прислонился к дубовой поверхности. Почему он чувствует себя так? Откуда ноги чувства вины растут Достоевский понимал, но откуда в нём беспокойство? Откуда ощущение, что он делает всё абсолютно неправильно? Мужчина закрыл глаза и помассировал виски, двинулся вперёд по коридору. Работа ждёт. Проблемы должны решаться.