Гусиные перья, лебединый пух

      Шагал назад Ив быстро, крепко сжимая лук, перекинутый через плечо. Утро рассеяло, спору нет, часть пережитого ночью ужаса, делая не столь ярким, но эдакое быстро не забудешь. Вспоминался то жуткий голос, звучащий в голове, то острые зубы, что норовили ухватить за плечо мёртвой хваткой. Понятное дело, в канун Купала нечисть разгулялась, её это время, но не настолько же! И вода. Не было поутру воды там, где ночью чуть не потонул.       А чего хотел? — распалял гнев Ив. — С ведьмой связался, вот и получил. Правильно сделали, что врозь пошли. Целее сам будет.       Слова вроде и привычные, — так исстари заведено было, что дар колдовской, он от тёмных богов, ничего роду людскому хорошего не сулит, — а вроде как не свои.       Потому как — ну, это же Анюта!       Тревожно, как она там, одна-то? В детстве робкая была, пугливая. Грозы боялась, громыхнёт — чуть под лавку не пряталась, а сейчас вóна — осмелела.       Едва назад не повернул, остановило только обидное: «дальше сама пойду», но шаг сбавил. Глянул, прищурив один глаз, на светило, что припекало ему макушку даже через раскидистые еловые ветви. Вспомнил, что не перекусили даже, а всё гуси эти, будь они не ладны. Тропа уверенно шла к деревне, нахоженная, широкая. Ив смекнул, что и тракт неподалёку, значит скоро околица покажется. Домой не хотелось. Решил, что вернётся он в деревню, пойдёт, наверное, сразу к берегу. Поможет костровище соорудить для ночных гуляний. Чтоб горел купальский огонь ярко, отгонял всякую нечисть от людского жилья. А пока самое время присесть, дух перевести.       Да вот хоть сюда, на поваленное бревно, возле которого трава примята. Видать, рано утром уже спешили путники, да тоже здесь остановились. Скинув заплечную суму, Ив достал краюху хлеба, отломил кусок. Вот же — надо было еду Анютке отдать, она-то неизвестно сколько по лесу бродить будет.       Прямо хоть следом беги, догоняй, — подумалось. Он и тесёмки потянул было, как заприметил шнур на земле.       Кошель обронили, — наклонился ближе. — Монеты рассыпали.       Было бы золото — сразу понял, что нечистый его дурачит, а так чуть не подобрал. Руку протянул — медяки же, один всего серебряный, рыбкой в траве сверкнул. Вот как про рыбью чешую, русалочью, вспомнил, так пальцы сразу в кулак сжал. Выпрямился, обернулся.       Сидел на краю бревна мужик — не стар и не молод, бородой зарос так, что и глаз почти не видать.       — Кметливый ты, — усмехнулся в эту самую бороду. — Труху да поганки подбирать не стал.       Глянул Ив, а точно — деревяшки трухлявые от бревна отпали, всего-то. Нет никакого кошеля, и монет тоже нет.       — Почто дурачишь — забавляешься?       Насупился, глядя на лесовика. А кто ж ещё? Вон, уж и зелень в бороде видна, и глаза алыми искрами играют.       — Отпусти.       — Так я не держу, — пожал плечами мужик, явно посмеиваясь.       Без лишних разговоров Ив подхватился и поспешил по тропе, стараясь не оглядываться. Всё быстрее и быстрей. А спину жёг взгляд, тяжёлый такой. Вспомнилось, что в крепость зимой залетал филин. Смотрел внимательно, вот такой же взгляд был. «Не стрелять, — по шеям бил десятник новобранцев. — Хозяин лесной за нами присматривает, радовались бы».       Второй раз минуя приметный куст бузины, понял Ив, что водит его леший кругами.       — Ладно, не прав я.       Тропа вновь вывела его к бревну, где сидел бородач.       — Раздели со мной трапезу, сделай милость. Чем богат, тому рад, — Ив поспешно расстелил тряпицу, что с кухни утащил, выложил хлеб и сыр.       — Благодарствую, — краюху лесовик не столько ел, сколько вдыхал аромат хлеба, с явным наслаждением.       — Не туда ты идёшь, Ивор, сын Стана, знаешь?       Пришлось кивнуть. С таким лучше не спорить, себе дороже.       — Это хорошо. Давно я хлеба не ел, да ещё такого вкусного, свежего. Загадку отгадаешь и ступай, дорога сама под ноги стелиться будет.       Ив нахмурился, но не переспрашивал, что будет, если не отгадает. Слушал.       — Лежало на свету, бросилось в темноту, да и там покоя нет: как бы вырваться на свет. Что это?       Посмеивался лесовик в бороду, глаза довольно щурил. А Ив затосковал. Не любил он загадки всякие, пусть и с подсказками. Не понимал, зачем оно надо — туману напустить, почему прямо нельзя сказать?       Вот Лейка, сестра покойная, голосом которой ночью тварь его звала — та любила такие игры, охотница была до пряток и отгадаек, с детства.       Стоило вспомнить про ночное купание, как заныло плечо, отдавая болью в локоть. Ив сжал-разжал пальцы, пытаясь отогнать ненужные воспоминания, сосредоточиться. Бросилось в темноту… утопленница что ли? Тьфу ты, одно и то же в голову лезет.       Лесовик тем делом выудил невесть откуда морковку, вытер об рукав и принялся смачно хрустеть.       — Репа? — обрадовался Ив подсказке.       — Не-а, — покачал загадочник головой и посмотрел осуждающе. Мол, плохо стараешься.       Разочарованно выдохнув, Ивор думал дальше, встряхивая рукой. Зимой знахарка в Рабальчем — большом посёлке по пути между крепостью и их деревней, лечить его отказалась. Жилы, сказала, порваны, ничего сделать нельзя — усохнет рука. У Ива тогда аж в глазах потемнело, от таких вестей. Спасибо, Анютка взялась. Шептала над плечом, мяла, растирала — и понемногу восстановилось всё.       Если б ещё забылось, что сестры нет теперь в живых, а все его мечты да чаяния прахом пошли. В крепость-то, что володарь края построил, отец их с Лейкой отвёз, как Ивова десятая зима подошла, по осени. Сестрёнка на год младше была и мать, украдкой утирая слёзы, совала им серую краюху, молила Ива беречь меньшую. Дома оставалось ещё пятеро. Угрюмый самый старший брат, ему почти тринадцать было, близняшки-сестрицы, тоже старше Ива, и за материн подол держались двое, самая меньшая только ходить начала. Год выдался неурожайным — третий подряд, и отец здраво рассудил, что чем всем голодать, так хоть двоих в чужие руки пристроить. В крепости им всяко миску похлёбки в день, да нальют. Там служила свояченица, обстирывала других слуг.       Лишние руки в работе никогда не лишние — Ива с Леей пристроили поначалу к кухне. Крупу перебирать, воду носить. Там уж время шло, подросли — Ив мешки таскал, дрова колол, Лейка котлы чистила, овощи крошила на кухне. Пару лет назад перевели Ива в оружейную — кольчуги чистить, пики точить. Десятник обещал, что может и в стражи возьмёт. Хотелось Ивору стражником стать, чего уж там — и жалование приличное, и паёк казённый, и броня. Лейка заневестилась, парни её привечали — приходилось осаждать пару раз, чтоб без глупостей, не без того.       Вроде сладилось у сестры с таким же, как они, служкой, свататься обещал. Да тут приметил Лею стражник — второй или третий год служил, наглый такой, всё зубы скалил и в тёмном переходе сестру подкараулить умудрялся, руки протянуть. А после пропала Лейка, а нашли её на дне старого колодца, у крепостной стены. Тётка, та слезами обливалась и причитала, что не уберегла кровинку родную от несчастной любви. Вроде как сама сестра себя жизни лишила. Ив же иначе рассудил. Отыскал стража того на крепостной стене, морду ему расквасил и хотел со стены скинуть, настолько злость взяла. Избили его другие стражи знатно, когда своему на помощь подоспели, правая рука напрочь отнялась. И из крепости выперли. Пусть и знал десятник, чья правда, а страж для крепости дороже. Его ж выучить надо, броню ему по мерке справить, оружие.       Так вот домой и вернулся, на отцовские харчи, как тот сразу попрекнул. Хорошо хоть с рукой Анютка помогла.       Она теперь в лесу бродит, а он тут застрял, — рассердился Ив. Знакомая же загадка. Слыхал схожую про дом без окон, вроде как семена в огурце.       — Семена, — выпалил Ивор, словно кто в спину толкнул, и глянул на лешего исподло́бья.       — Семена —не семена, но да, семечко, — хмыкнул тот и рукой махнул, двигая челюстями. Иди, мол уже, иди.       Недоверчиво ступая по тропе Ив несколько раз обернулся через плечо. Раз — сидел мужик на бревне. Два — его как ни бывало. Три — чуть в спину Анюте не врезался. Снова она стояла, будто прислушивалась.       — Ань? Ты чего?       А может и не Анютка это вовсе, а дурачит его лесовик дальше? Ив придержал девушку повыше локтя, вполне готовый, к тому, что мираж развеется.

***

      Доски уцелевшего мостка тихонько поскрипывали под ногами. Аня взялась за тесанное деревце перил, глянула вниз, и замерла. Высохшее, растрескавшееся, будто после долгой засухи русло наполнялось водой. Родники били прямо из-под земли, размывая пепел. Анюта то ли всхлипнула, то ли вздохнула. Хотела было обернуться — может, не ушел Ивор, но по мостку деловито скользнул ужик, обвился на мгновение вокруг ног и исчез в траве. Поджав губы, Аня поспешила за ним.       Тропа вела от Выселок к лесу — широкая и ровная, с зарослями иван-чая по обе стороны. Протянув руку, девушка вела ладонью в такт своим шагам по травяному цвету. Пушистые розовые кисти послушно тянулись за ней. Нарвать бы, целую охапку. Жаль, не пахнут ничем. Но им и не надо, им достаточно быть красивыми.       Им да… Рука бессильно опустилась, а шаг ускорился.       Ведьмины штуки.       Вот от кого не ожидала, что отнесётся к её дару с пренебрежением, так это от Ива. Выросли же по соседству, дружили с малолетства. Один говорить начинал, а второй подхватывал — так понимали друг дружку. И что дар в ней проснулся, первому ему рассказала, не матушке.       Сны Анюте вещие рано сниться начали. Сначала думала, что духи ночные стращают, тешатся. Пугалась — страсть! И рассказать кому боялась, чтобы прóклятой не назвали. А потом подружка утонула. Горе в деревне большое было, и Аня тоже сильно плакала, вдоль берега с остальными её искала, никак не могли найти. А она сама к Ане ночью во сне пришла, рассказала, где тело за корягу зацепилось, в какой излучине прибилось.       Анюта сразу Иву по секрету рассказала, и он поверил, с ней вместе искать пошел. Под корягой подружку и нашли.       После того как запруду бобровую прорвало… Травки разные в лесу будто светлячками подсвечиваться принялись. Само знаться стало: какие для сонного отвара хороши, а какие — в мази для ран или натирки от ломоты в костях. Или, бывало, кот выскочит во двор, и Аня его глазами видит, как пичуга из лап вырывается да на ветку вспархивает.       Многое Анюта, никем не ученая, знать стала и видеть. А вот гибель самых близких и родных увидеть не сумела. Так и остались они с братом вдвоём. И пусть не было Ива рядом, когда он так нужен, но Анюта ждала, верила — вернётся он, станет ей полегче. Как бы не так!       От воспоминаний тропа дрогнула, размылась. И так жалко Анюте себя стало, так жалко. Как никогда прежде. Зашмыгала носом. Глаза рукавом промокнула, проморгалась. Лишь бы отвлечься, наклонилась, заприметив белое в траве, и выудила из-за стеблей гусиное перо. Жёсткое, почти стальное — порезаться о край можно.       Колдовского гуся перо, точно. Правильно она идёт, значит.       Ускорив шаг, Аня глянула на верхушки деревьев, что приближались и словно смыкались, закрывая небо. Поёжилась, не по себе ей здесь — вот, хорошо, если б Ив шёл рядом. Пусть молчал угрюмо или недовольно ворчал, но был с ней и за неё, а не как тогда…       Три года назад, собравшись перед домом старосты, решили деревенские: ведьма может остаться. Пусть живёт в своём старом доме, но приносит пользу, как закон велит. Они же её, сироту, растили всей общиной, вот, пришла пора должок возвращать.       Сжала тогда Анюта пальцы аж до боли, чтоб не начать спорить. Растили, как же! Крышу подлатать два года просила, так и не выпросила! Бегала по избе с шайками и бадейками в дождь, изо всех дыр сверху лило.       Приходилось молчать. Не из-за себя — ради братишки. Ему тогда три года было — куда с ним идти, когда зима на пороге? В лес, к волкам? Тётка-то мелкого приютила бы, но попрекала каждой горбушкой, да и рука у неё быстрая да тяжелая.       Но обошлось, пошумели да разошлись. Осталось только жреца из Верхнего Капища дождаться, чтоб он Ане дощечку разрешительную выдал — отвары настаивать да мази делать. Жрец прикатил позже, уже когда снег лёг. Ходил по дворам, расспрашивал: не творит ли ведьма лиходейства какого, точно может с людьми жить?       Ох и узнала про себя Анютка. Что и молоко возле неё киснет, и куры не несутся, и мужики силу свою теряют.       Жрец был далеко не молод и опытен. На бабьи выдумки посмеивался в густую бороду, но выслушивал — порядок такой.       Кривого слова не сказала про Аню только старуха-соседка да староста смолчал. Хвалила тётка — потом себе отваров на полгода вперёд стребовала, ещё друг деда, что в кузне с ним работал до старости, подмастерьем, хвалил её кроткий нрав, да пара подруг матушки усопшей.       А Ивор — смолчал! Он тогда как раз повидаться с семьёй приехал с обозом, что из крепости дальше шёл, в Городичи. И слышала Анюта — жрец её за дверью оставил, так она поближе жалась к жилью, холодно было, морозно, — что мать Ивора отнекивалась, ни да, ни нет. А Ив, когда его жрец спросил, замечал ли колдовство злое — плечами пожал. И всё! Ни слова в защиту не вымолвил.       Пусть и три года назад было, а сердцу обидно, будто только что услышала. Хотя нет… Мир словно чёрным стал. Она даже не видела, как жрец обратно на крыльцо вышел. В себя пришла уже далеко от дома Ивора, одна на краю леса, с дощечкой резной в руках. И снег тогда с неба летел такой густой, крупными пушистыми хлопьями.       Анютка споткнулась и остановилась. Осмотрелась по сторонам: тропу-то она потеряла! В траве стоит, а кругом лес, куда ни глянь. Только меж травы мелькался чёрный змеиный хвост, маня за собой.       — Да подожди ты, — окликнула ужика Аня. — Куда зовёшь, объясни толком.       То, что змейка не простая, Анюта уразумела почти сразу в Выселках, когда та сизым дымом из печи да к ней в руки юркнула. Глубокой ночью, пока Ив с луком возился, ужик нашелестел, что ведуном он при жизни был. А как помер, то охранным духом своего дома сделался, а после и Выселок. Особливо, когда дурное и тёмное стало наполнять воды деревни. Стерёг места до последнего, а как дома опустели, схватился он с тёмною силой. Поэтому избы и пожгло. Чтоб затаиться, он с печью своего дома слился, там его и настигли, законопатили.       Что уж шелестел, а слышала только она, Анюта. Хотела рассказать Иву, но наткнулась на сердитый взгляд, когда не дала в гусей ведьминых выстрелить — и отступила. Не поймёт ведь… Нет, поймет и от того ещё больше осерчает, но пойдет, он же гордый, сам её одну в лесу не бросит. Да только всё равно это не по доброй воле. Многое она могла стерпеть, но ведь сердце не камень, больно ему, когда Ивор на неё вот так смотрит, как на змею подколодную. Рядом идет, а вроде и стена меж ними. Ни коснуться, ни докричаться через неё. Ведьма же. Потому и сказала Ивору, что одна пойдёт, без него. Хоть и страшно ей было, но грех на душу брать не хотела — вдруг, что в пути случится. Лучше уж сама.       Уж вынырнул из травы и замер, выжидательно приподняв голову, мол, чего еще знать хочешь? Всё, что знал, уже сказал. А птицы дальше летят, лес их след теряет. Уж весь узлом связался-развязался, извернулся и опять исчез в траве, звал за собой. Аня вздохнула и поспешила за змейкой. Высоко в небе с протяжным клёкотом нет-нет да и пролетали ведьмины птицы — за верхушками деревьев почти не видать, только слышно. А когда светило докатилось до середины неба, ели да сосны раступились большой поляной перед рощей яблоневой, словно дымкой тёмной окутана. Анюта аж замерла на полушаге, а после попятилась. Страхом от рощи веяло, но ужик настойчиво прямо туда звал, мелькал в траве.       — Ань? Ты чего?       От голоса Ива за плечом Анюта чуть не подпрыгнула: как? Откуда? Аж головой потрясла — не морок ли?       Парень, видать, схоже думал, за локоть её ухватил, сжал тёплыми пальцами. Аня вздохнула то ли испуганно, то ли радостно. Улыбнулась ему глазами, в них будто солнечные зайчики запрыгали. Спокойнее сразу стало: вернулся. Вот сейчас так оно, как должно быть.       Девушка мягко коснулась ладони Ивора, как вдруг усыпанная красными яблоками яблоня зашевелилась. Густые ветви, что клонились к земле под их тяжестью, приподнялись, раздвинулись, и на стволе проступило человеческое лицо.